Текст книги "Босс и мать-одиночка в разводе (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

52

– Ох, Танюша, какая ты шалунья…

Герман говорит это хриплым, нарочито томным голосом и медленно, с преувеличенной театральностью, расстёгивает верхние пуговицы своей дорогой, но помятой рубашки.

Его взгляд пристален, он, конечно, думает, что выглядит сейчас невероятно сексуальным и неотразимым греховодником.

Но реальность куда прозаичнее. У него от недосыпа заплетается чуток язык, глаза подёрнуты пеленой сонливости, а улыбка выходит не соблазнительной, а кривой, немного глупой, прямо как у пьяного.

– Мне все же немного совестно перед твоими детьми, – добавляет он, будто вспомнив о приличиях, и окончательно распахивает рубашку.

Я не свожу с него взгляда и лишь тихо вздыхаю.

Конечно, я смущена. И, конечно же, линия его мощной, покрытой легкой сединой груди, и рельеф напряжённого живота с выступающими кубиками будоражат во мне женское волнение.

Оно, горячее и сладкое, шевелится где-то внизу, но сейчас оно не может конкурировать с другим, более сильным чувством – материнской, женской заботой и лёгким беспокойством.

Мужчина передо мной – как большой, уставший ребёнок, который хочет казаться взрослым и опасным, а сам едва стоит на ногах от усталости и недосыпа.

Возраст у нас сейчас такой, что одна пропущенная ночь может свалить с ног.

Герман медленно стягивает с себя рубашку, поигрывая мышцами и приподнимая брови, и с размаху, как герой бразильского сериала, откидывает её на спинку моего старенького кресла.

– Иди ко мне, моя тигрица, – хрипло заявляет он, и в его голосе слышны помехи от усталости.

Я делаю шаг вперед, скрещиваю руки на груди и говорю твёрдо, словно врачь-реаниматолог:

– Раздевайся и ложись в кровать.

Он замирает с приоткрытым ртом.

– Хорошо, – вдруг соглашается он, и в его глазах вспыхивает азарт. – Для тебя я побуду сегодня послушным мальчиком.

Он лихо и размашисто расстёгивает ремень, и пряжка с громким, властным «клац» отскакивает в сторону. А после одним резким, почти бравадным движением расстёгивает ширинку.

Я сглатываю. По моим плечам и спине бегут предательские волны мурашек. Внизу живота по-прежнему сладко ноет, сжимаясь в тугой, тёплый комок.

Но нет, Таня, сейчас не время для этих горизонтальных игрищ. У меня на Германа совсем другие, куда более практичные планы.

Герман спускает брюки до половины мускулистых бёдер, и они, подчиняясь гравитации, тяжело соскальзывают на пол

И вот он уже стоит посреди моей скромной спальни в носках и чёрных трусах-боксёрах, туго обтягивающих его мощную фигуру.

Он возбуждён, это очевидно. Мой взгляд на секунду задерживается на выпирающем бугре, «солдате в полной боевой готовности», но усилием воли я поднимаю глаза на лицо Германа.

– Ложись, – повторяю я, указывая взглядом на застеленную кровать.

Герман недоумённо моргает. Он явно не понимает, что за странную игру я затеяла. Он вскидывает бровь, ожидая продолжения банкета. Я опять снисходительно вздыхаю, будто уставшая мать, и прохожу мимо него к кровати. Он резко хватает меня за запястье. Его пальцы горячие и цепкие.

Я останавливаюсь и строго, без улыбки, смотрю на него.

– Отпусти.

Он повинуется, разжимая пальцы, и растерянно бормочет:

– Танюша, что ты от меня хочешь?

Я подхожу к кровати, откидываю одеяло, разворачиваюсь к нему, отступаю на шаг и вновь, как сержант на плацу, командую:

– Ложись.

– Да ты у меня диктаторша, – хмыкает Герман, но в его глазах уже нет прежней уверенности. – Ну хорошо, давай сыграем сначала в твою игру. – Он улыбается шире, пытаясь вернуть себе утерянные позиции. – Но учти, потом я побуду диктатором.

Я в ответ лишь терпеливо киваю, как кивают капризному ребенку, который вот-вот уснёт. Он садится на край кровати, пружины под ним жалобно скрипнут. Он поднимает на меня взгляд – уставший, вопрошающий.

– Ложись, – говорю я в третий раз, и в моём голосе уже звучит не приказ, а мягкое, но неумолимое убеждение.

Он с обречённым видом валится на спину. Я накрываю его одеялом с головой, а потом оттягиваю край до самого подбородка, как делала Сашке, когда он был маленьким. Наклоняюсь над ним, чувствуя, как от него пахнет дорогим парфюмом, смешанным с запахом котлет, и шепчу ему прямо в ухо:

– А теперь закрывай глаза.

Герман, прежде чем подчиниться, смотрит на меня сквозь прищуренные веки, пытаясь разгадать мой замысел. Но силы уже покидают его. Он с глубочайшим, почти стонущим выдохом закрывает глаза. Я выжидаю несколько секунд, наблюдая, как его лицо начинает расслабляться.

– А теперь спи, – приказываю я тихо.

Он глубоко выдыхает, переворачивается набок, прячет ладони под подушку, елозит колючей бородатой щекой по прохладной хлопковой наволочке и делает ещё один глубокий, утробный вдох.

– Божечки, – выдыхает он, и на его губах расплывается блаженная, детская улыбка. – Теперь я понял тебя… Хитро, Танюша… Хитро… Обезвредила…

И буквально за секунду его дыхание становится ровным и тяжёлым. Он ныряет в дремоту.

Я стою над ним несколько мгновений, поправляю одеяло на его могучих плечах, сглаживая складки. Затем на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, двигаюсь к двери.

– Танюша... – сквозь сон, густым, почти неразборчивым шёпотом, произносит он.

Я замираю у порога, положив руку на холодную металлическую ручку.

– После такого я теперь точно женюсь на тебе.

Я обхватываю ручку покрепче, чувствуя, как по моим губам расползается улыбка, и так же шёпотом отвечаю в полумрак комнаты:

– Ну, если я пустила тебя в мою кровать, то, вероятно, я готова, чтобы ты на мне женился.

– Мне так хорошо... Очень давно не было... – бормочет он уже почти без сознания и окончательно проваливается в сон, издавая тихий, довольный вздох.

Я бесшумно прикрываю за собой дверь, и в коридоре, прислонившись к стене, меня ждёт Юлька. На её лице – смесь любопытства и умиления.

– Уложила? – шепотом спрашивает она.

‍– Да, уложила, – выдыхаю я, чувствуя, как с плеч спадает всё напряжение. – Пришлось чуток повоевать.

– Мам... – Юля делает ко мне шаг. А потом она внезапно крепко обнимает меня, прижимаясь щекой к моему плечу, и горестно шепчет: – Папа такой дурак, что потерял тебя. Ты же такая у нас хорошая.

Она отстраняется, заглядывает в мои глаза, и я вижу в них не детскую восторженность, а взрослое, осознанное понимание. Она тихо говорит, и в её словах звучит твёрдая уверенность:

– Ну, раз наш папа не оценил своё счастье, то теперь это счастье точно оценит Герман Иванович. Он вроде не совсем дурак.

– Дурак, – улыбаюсь я, – но не такой, как твой папа.

53

Я только-только разобрала посуду. Воздух на кухне густой, теплый, пропитанный ароматами специй и жареного мяса. Мне сейчас так хорошо, что улыбка не сходит с губ.

И я даже подпеваю себе под нос. Я очень и очень давно этого не делала.

Я протираю стол тряпкой, смывая крошки и капельки жира, и вдруг слышу настойчивый, резкий звонок в дверь.

Делаю ставку, что это приехал Аркадий.

Подхожу к двери, вытирая мокрые руки о полотенце, которое затем закидываю на плечо.

Через глазок вижу Аркадия.

Я оказалась права.

Стоит, засунув руки в карманы брюк. Лицо напряженное, взгляд бегает по стенам подъезда.

Я крепко сжимаю ручку двери, делаю глубокий вдох и распахиваю ее.

– Ну, привет, – говорю я, и голос мой звучит устало, но с вызовом. – Явился, не запылился, – хмыкаю.

Аркадий переводит на меня темный взгляд, в котором я узнаю Германа. Он явно не ожидал такого приема.

– Отец у вас? – спрашивает он без лишних церемоний, пытаясь заглянуть мне за спину.

– У нас, – подчеркиваю я, перекрывая ему обзор своим телом. – Только он спит.

– Спит? – Аркадий искренне удивляется, и его бровь ползет вверх.

Кажется, он не представлял, что его могущественный папаша способен на что-то столь простое и человеческое, как послеобеденный сон.

– Да, – киваю я, чувствуя, как на губы наплывает самодовольная ухмылка. – Плотно пообедал и теперь спит. – Я с вызовом прищуриваюсь, впиваюсь в него взглядом. – А ты, что, против?

Аркадий опешив от моего агрессивного напора, моргает, хмурится, его уверенность на секунду тает, и он растерянно качает головой.

– Нет, не против, – делает он паузу, и в его глазах я вижу нерешительность.

И я вдруг понимаю. Он пришел сюда не ради отца. Он пришел ради Юли.

Я тяжело вздыхаю, сдаваясь. Что тут поделаешь? Дам я Аркадию шанс, раз решилась довериться его отцу.

– Юля пошла выгуливать Бусю и Казанову, – говорю я, и сразу вижу, как глаза Аркадия вспыхивают азартом, словно у охотничьей собаки, учуявшей дичь.

Он делает шаг вперед, весь внимание.

– И где она обычно гуляет?

– Обычно она гуляет чуть дальше футбольного поля.

– А футбольное поле где? – уже торопливо спрашивает он.

Я ленясь указываю рукой в сторону коридора.

– Иди на север от детской площадки. Там будет помойка. Потом турники, а там и футбольное поле. Не промахнешься.

Аркадий тут же разворачивается, готовый ринуться в погоню, но в последний момент останавливается и оглядывается на меня. В его взгляде – тень неуверенности, почти что просьба о разрешении, которое ему на самом деле не нужно.

– А вы не против? – все же выдавливает он.

Я невесело усмехаюсь.

– Ну, если я против, это что-то поменяет?

Аркадий хмыкает, и в его улыбке проступает та же чертовская самоуверенность, что и у его отца.

– Нет, ничего не поменяет.

– Вот то-то же, – фыркаю я. – К тому же у меня есть сейчас проблема поважнее и посерьезнее тебя.

– Какая же? – интересуется Аркадий, искренне заинтригованный, и удивленно приподнимает густые брови.

– Твоя сестра, – прищуриваюсь я, складывая руки на груди. – Твой отец решил познакомить твою сестру с моим старшим сыном.

Я произношу это и жду взрыва. Во мне теплится слабая надежда, что Аркадий, этот ревностный защитник семейных устоев, возмутится, встанет на мою сторону, и мы вместе будем плести интриги против этого безумного плана Германа.

Но он молчит. Стоит и молчит секунду, другую, обдумывая мои слова. Его лицо – каменная маска. А затем он просто пожимает плечами.

– А почему бы и нет?

– Как это «почему бы и нет»? – я чуть не подпрыгиваю на месте. – Ты должен быть против! Твоя сестра – та еще заноза, сама знаешь какая! Самая настоящая задница!

Аркадий кивает, принимая этот факт как данность.

– Да. Но она, может быть, и другой.

– Ой, я в это не верю, – заявляю я, махая рукой.

– Она кусается, потому что боится, – тихо, но очень четко говорит Аркадий. – Боится, что все узнают, какая она внутри на самом деле.

Он нажимает кнопку вызова лифта, и старый механизм с скрежетом оживает. Дверцы лифта с лязгом открываются, и Аркадий заходит внутрь кабины. Но прежде чем они закроются, он кричит мне:

– Поэтому ей нужен тот, с кем она не будет этого бояться!

– Мой Макар милый, добрый мальчик! – почти кричу я в ответ, пытаясь достучаться до его логики. – Он не справится с ней!

– Вот именно! – перебивает меня Аркадий. – Именно добрый, милый мальчик, может, и раскроет мою сестру. Все эти агрессивные и богатые мужики не способны на это. Она с ними начинает соперничать и психовать

Дверцы с глухим стуком закрываются, увозя этого юного философа, который кричит мне напоследок из глубины шахты:

– Крепитесь, Татьяна! Но вы сами виноваты! Не стоило заключать никаких сделок с моим отцом!

Я остаюсь стоять на пороге. Вдыхаю запах старого подъезда – пыль, слабый аромат чужого супа и немного хлорки.

Я слышу как в моей спальне всхрапывает Герман и опять затихает. Я закрываю дверь, поворачиваюсь и прислоняюсь к ней спиной.

Виновата ли я?

Да. Но я получила в итоге не только пять зарплат, но спящего босса в моей кровати.

Иду на кухню, подхожу к раковине, смотрю в окно. Пролетает воробей.

Я опять улыбаюсь. Широко, глупо.

Я принимаю неоспоримый факт: в моей жизни появился мужчина.

Через пятнадцать минут домой вернется Юлька. Красная, смущенная, запыхавшаяся. Ворвется на кухню. Закинет в пластиковый контейнер несколько котлет, пюре и схватит ложку.

Я выгляну в окно.

У крыльца будет преданно стоять и ждать Юлю Аркадий, а у его ног буду сидеть Буся и Казанова.

– Буся еще не сходила по большому, – придумает юля вескую причину, – надо с ней еще погулять. Пару часиков.

И убежит.

Убежит кормить Аркадия котлетами и пюре.

Он обречен.

54

Я лежу в полумраке спальни и внимательно вслушиваюсь в размеренное дыхание Германа. За окном начинает етмнеть, и комната погружена в мягкие, бархатные сумерки.

Все же для меня важна не столько близость, сколько вот такие моменты: эта хрупкая тишина, когда я могу просто лежать рядом и чувствовать.

Чувствовать тепло другого тела, слышать чужое дыхание, которое почему-то начинает казаться своим.

Страсть, поцелуи – это ярко, это огонь, который горит и гаснет, отдавая свое место чему-то более важному: теплому уюту.

И этот уют о том, что тебе не хочется, чтобы этот человек ушел, исчез, растворился в будничной суете. Если не хочется – значит, он твой.

Вот прямо сейчас. Мой.

Я совершенно не хочу, чтобы Герман проснулся, оделся и покинул меня. Пусть лучше так и спит, как большой, теплый медведь, заняв две трети кровати.

– Танюшка, – хрипло и сонно шепчет Герман. – Коварная ты моя ведьма.

Он неуклюже подползает ко мне, не открывая глаз, распахивает одеяло и в следующую секунду накрывает меня своими тёплыми, тяжелыми объятиями. Зарывается лицом в мои волосы.

Я жмурюсь от удовольствия.

– Это было очень подло – кинуть меня на кровать и усыпить, – хмыкает он, и его смех вибрирует где-то у меня в груди.. – У меня ведь были совершенно другие намерения.

– Герман Иванович, – серьезно отвечаю я, а сама не могу сдержать улыбки, – мы уже в том возрасте, когда хороший, крепкий сон превыше всех прочих намерений.

– Я бы с тобой, конечно, поспорил, – он обнимает меня крепче, прижимается ко мне всем телом, от макушки до пят, и я тону в этом тепле, – но мне нечем крыть. Этот сон был самым сладким из всех.

– Я знаю толк в сладких снах, – самодовольно отвечаю я.

За окном тихо проезжает машина, луч фар скользит по потолку и исчезает.

– Что-то такая тишина, – хрипит Герман. Его губы касаются моей шеи, легкие, едва ощутимые. Я вздрагиваю, и по коже бегут мурашки. – Неужели мы одни?

– Твой Аркаша и моя Юля сейчас выгуливают Бусю и Казанову. А Макар забрал Сашку. Повёл его в кино. Они давно договаривались сходить на какой-то вечерний ужастик, – вздыхаю. – Опять будут смотреть какую-то кровищу.

– То есть мы одни? – недоверчиво шепчет Герман, и его голос становится глубже, бархатнее, обволакивающим.

Все его тело будто моментально наливается жаром, становится обжигающе горячим. Я медленно выдыхаю, сглатываю внезапно подступивший комок волнения, закрываю глаза и разрешаю себе сегодня рискнуть.

– Да. Мы одни. На пару часов – точно.

Я вздрагиваю снова, когда его тёплая, шершавая ладонь ныряет ко мне под футболку. Она скользит по моему боку, неторопливо, почти лениво, огибая ребра, и я чувствую, как под ее прикосновением загорается кожа. Дыхание срывается, и я шумно выдыхаю.

– Не бойся, Танюша, – его выдох обжигает мое ухо, губы касаются мочки. – Я буду с тобой нежным. Я помню, что у тебя… очень давно не было мужчины.

Его рука скользит еще чуть выше, выше, и вот его пальцы уже лежат под грудью, и это прикосновение, полное такого трепетного ожидания, заставляет мое сердце колотиться как сумасшедшее.

– Ты сейчас для меня сама невинность, – шепчет он, и в его голосе нет насмешки, есть лишь какая-то новая, непривычная нежность. – Я помню, что мужика у тебя давно не было.

И я понимаю, что он прав. Заново открываю себя мужчине. И мне вновь волнительно и страшно.

Он не торопится. Его поцелуи – это не нападение, а исследование. Мягкие, вопрошающие губы находят мои веки, виски, уголки губ. Он целует меня, как целуют что-то хрупкое и бесценное, боясь повредить. Каждое прикосновение его губ – это слово, которое я понимаю без перевода.

“Я здесь”. “Ты моя”. “Ты прекрасна”. “Я твой”.

Я позволяю моим рукам обнять Германа. Позволяю себе утонуть в этом медленном, бесконечном потоке нежности.

Он снимает с меня футболку, и его пальцы скользят по коже, не спеша, запоминая каждую родинку, каждый изгиб. Я чувствую себя не просто желанной. Я чувствую себя сокровищем, которое наконец-то нашли и сейчас бережно обнажают.

– Не отпущу, – говорит он, и его голос звучит приглушенно.

– Не отпускай, – выдыхаю я, и сама удивляюсь своему голосу, хриплому и прерывистому.

Он накрывает меня собой. Мы сливаемся в одно целое, и границы стираются. Нет больше ни Германа Ивановича, крутого босса, ни Татьяны, серой мышки из отдела аналитики.

Есть просто мужчина и женщина в полумраке вечерней спальни, в теплом гнезде из сбитых простыней и одеял.

В его глазах, так близко от моих, я вижу не привычную насмешку, а бездонную, темную нежность.

И в этой нежности я тону, разрешаю себе быть слабой, разрешаю себе довериться. Он открывает во мне что-то забытое, чистое, и я не могу сдержать стон, который глотает, глубоко целуя меня.

Мир сужается до размеров нашей кровати. До шепота кожи, до прерывистого дыхания, до запаха его кожи. До ощущения его рук на моей спине, которые кажутся такими огромными и надежными.

Когда волна накрывает нас окончательно, кажется, будто Вселенная затаила дыхание, а потом выдохнула из себя мощную волну энергии.

Мы лежим и я слушаю, как его бешеное сердцебиение постепенно успокаивается, сливаясь с ритмом моего.

Он не отдаляется, не отворачивается. Он просто лежит, прижимая меня к себе, его дыхание ровной теплой волной накатывает на мою шею.

– Никуда не уйдешь, – говорю я тихо, больше себе, чем ему, проводя ладонью по его спине, а затем по его бедру.

Боже мой. У меня завелся самый настоящий мужчина.

– Не уйду, даже если будешь выгонять, – бормочет он и прикрывает глаза.

Проходит еще несколько минут, и я выдыхаю в грудь Германа:

– Здесь и сейчас и начинается наша с тобой история.

– Здесь и сейчас, – целует в макушку.

55

– Какой же бардак вы устроили, – бурчит моя мама, сердито плетясь по вытоптанной травяной дорожке к своему дому.

Руки у нее заложены за спину, в одной сжата охапка какой-то сорной травы.

Она останавливается у высокой грядки, заставленной колышками. Смотрит на буйные кусты помидоров, густо усыпанные красными, желтыми и розовыми плодами.

Воздух густой, сладковато-пряный, пахнет нагретой за день землей, ботвой и спелыми томатами.

Наклоняется. Она прячет вырванные сорняки в уголок грядки.

Мама наклоняется, ее пальцы с натруженными суставами аккуратно отщипывают плодоножку у крупного, идеально круглого красного помидора. Она разворачивается к Герману, который застыл в двух шагах от меня, словно школьник на линейке, и молча, почти не глядя на него, протягивает ему трофей.

Герман растерянно забирает подношение. Его взгляд мечется между моей мамой, мной и помидором в его холеной ладони. Он явно не понимает, что это – знак мира или последнее предупреждение.

Мама тем временем, не сказав больше ни слова, продолжает свой путь между грядок к крыльцу старого деревянного дома. Дверь в сенцы приоткрыта, и оттуда тянет прохладой и запахом свежего хлеба.

– Пока все идет хорошо, – шепчу я ему, подходя ближе. – Раз дала тебе помидорчик, то ты ей понравился.

Между наших ног внезапно протискивается пузатая Буся. Она ковыляет по дорожке, догоняет маму и тычется своим влажным носом ей в лодыжку. Мама останавливается возле самых ступенек крыльца, тяжело вздыхает, качает головой и смотрит на Бусю, которая, задрав морду, преданно смотрит на нее и виляет хвостиком.

– Еще и ты залетела, – с наигранным осуждением цыкает мама на собаку. – Ты же уже старая. У тебя зубов-то нет. Ну какие тебе щенки? А? Ну какие?

Она тяжело, с кряхтением, садится на деревянную ступеньку, поправляет на плечах свой теплый, толстый кардиган из бежевой шерсти и берет Бусю на руки. Укладывает ее, как младенца, на колени и начинает осторожно, профессионально прощупывать ее раздувшееся пузо.

Герман тем временем, смахнув пыль с помидора о ткань своей рубашки, впивается в него зубами. Раздается сочный хруст. По его бороде стекает капля сока.

– Ого, – говорит он, отрываясь от помидора, и смотрит на меня в искреннем удивлении. – Вкусно. – Он протягивает мне недоеденный томат. – На, попробуй. Вот какие помидоры-то должны быть.

Я послушно забираю помидор и откусываю. Кисло-сладкая мякоть взрывается во рту, насыщенный, настоящий вкус позднего августа.

Я не знаю, в чем секрет маминых помидоров. Возможно, в ее бесконечной любви и заботе, а возможно, в составе почвы, которую она десятилетиями удобряет какой-то своей секретной смесью.

– Я твоей маме точно нравлюсь, да? – наклоняется ко мне Герман и шепчет прямо в ухо, отчего по спине бегут мурашки. – Может, мы зря приехали?

– Да подожди ты, – фыркаю я, чувствуя, как от его близости снова теплеет где-то под сердцем. – Мама сейчас озабочена состоянием Буси, а не тобой. Расслабься.

– Ты вот скажи мне, – мама переводит на меня сердитый взгляд, не прекращая поглаживать живот Буси. – Ты куда смотрела? Как могла такое допустить? Ей нельзя в таком возрасте рожать, ты это понимаешь? Сердце не выдержит.

– Мама, я не виновата! – оправдываюсь я, разводя руками. – С ней Сашка гулял, она от него сбежала! Если честно, я вообще не думала, что в таком… э… преклонном возрасте собаки еще могут… ну, ты поняла.

Мама на меня смотрит с немым разочарованием, поджимает тонкие губы и молчит. Мне становится неловко. Тишину нарушает Казанова. Он один раз коротко гавкает и тут же замолкает, когда мама бросает на него убийственный взгляд. Пес послушно плюхается на попу, поджав хвост. Мама вновь смотрит на меня. И чего-то ждет.

– Почему она на тебя так смотрит? – тихо спрашивает Герман.

– Не знаю, – пожимаю я плечами и, набравшись смелости, громко обращаюсь к маме, – мама, мы приехали знакомиться. Вот. Давай знакомиться.

– Ты, наверное, и про себя тоже не подумала, – мама прищуривается еще сильнее, ее глаза становятся просто щелочками, – что тоже могла залететь.

– Мам! – беззаботно хмыкаю я, делаю к ней шаг и в сердцах откусываю еще кусок помидора. Прожевываю и бубню, – Я просто привезла Германа, чтобы познакомить тебя с ним. И только! Без всяких внезапных новостей, – смеюсь я и отмахиваюсь от нее, – вроде того, что я беременна. Да не тот у меня уже возраст, чтобы переживать о таком!

Герман позади меня напряженно молчит. Я чувствую его взгляд на своем затылке. А мама, аккуратно придерживая у груди посапывающую Бусю, поднимается со ступеньки и медленно подходит ко мне. По пути она бросает взгляд на Казанову, который тут же заваливается на спину, показывая ей свой черный, лоснящийся живот в немой мольбе о пощаде.

– Танюш, ты вот вроде троих детей родила, – мама клонит голову набок, ее внимательные, как у птицы, глаза выискивают что-то на моем лице. – А как была дурой, так и осталась дурой.

Придерживая одной рукой Бусю, как мохнатого младенца, она вдруг протягивает свободную ладонь к моей шее. Ее прохладные, шершавые пальцы скользят по коже, касаются ключицы и замирают.

– А эти пятнышки у тебя откуда?

Я вся замираю. Воздух перестает поступать в легкие. Только глаза медленно-медленно расширяются, пока не начинают болеть от напряжения. Потом я скидываю с плеча свою сумку и в панике начинаю в ней копаться. Нахожу складное зеркальце. Кидаю сумку Герману, который тихо, с нарастающей тревогой спрашивает:

– Таня, что случилось?

Я с дрожащими пальцами раскрываю зеркальце, приподнимаю подбородок и начинаю вглядываться в свое отражение. В полумраке вечера я их почти не вижу, но мамины глаза никогда не ошибаются. Я меняю угол, ловя последний луч заходящего солнца.

И да. На коже, чуть ниже линии шеи, проступили едва заметные, но такие знакомые пигментные пятна. Мои верные спутники всех моих беременностей.

Я в шоке. В ужасе. Со щелчком захлопываю зеркальце, прижимаю его к груди и замираю, не в силах пошевелиться, уставившись на маму.

– Я ж говорю, – мама хмыкает, и в ее голосе слышится странная смесь укора и торжества. – Устроили какой-то бардак.

– Мама, этого не может быть, – шепчу я, и голос мой срывается. Криво улыбаюсь, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Это… это просто гормональный сбой! Может, климакс наконец-таки подступил?

– Так, немедленно мне объясните, что тут происходит? – Герман делает решительный, властный шаг вперед, заслоняя меня собой. Он смотрит на маму мрачным, требовательным взглядом, не терпящим возражений.

– Ути-пути, – мама смеется и вдруг расплывается в доброй, лучистой улыбке, глядя на него. – Какие мы грозные.

– Зинаида Алексеевна, я вас очень попросил бы… – медленно, сквозь зубы, выдыхает Герман, и я кожей чувствую, как его беспокойство нарастает и вот-вот обратится в настоящий гнев и раздражение.

– Танюшка твоя беременна, – мама хмыкает, ее взгляд скользит по его липкому от томатного сока подбородку. – Не знаю, от тебя, не от тебя, но она скоро снова будет мамой. – Она перехватывает спящую Бусю поудобнее, медленно разворачивается и вновь, не спеша, шагает по дорожке к дому. – Не зря мне Машка-то с десятого дома вчера накаркала добрых вестей.

Казанова вскакивает на лапы и бежит за ней, обреченно повиливая хвостом. Он не теряет надежды подружиться с этой суровой женщиной, которая уносит его красавицу в дом..

– Это… что получается… – выдыхаю я, глядя в пространство. – Я стану мамой… в сорок шесть лет? – Я медленно моргаю, все еще прижимая к груди холодное зеркальце.

– А я… в пятьдесят один… отцом, – вторит мне Герман, его голос звучит приглушенно.

Мы медленно, как в замедленной съемке, разворачиваемся друг к другу. Смотрим друг на друга широко распахнутыми, полными ужаса и неверия глазами. И синхронно, громко сглатываем.

– Господи! – рявкает с крыльца моя мама и оглядывается на нас. – Чего встали, как истуканы? Пошли в дом чай пить. И без возражений!

– Герман, – шепчу я, и губы мои дрожат. – Это… невозможно.

Герман резко, почти рывком, поддается в мою сторону. Он сгребает меня в охапку, прижимает к своей груди так сильно, что зеркальце выскальзывает у меня из пальцев и падает в траву. Он прижимается щекой к моему виску, и его шепот обжигает кожу.

– Как же я люблю тебя.

И тихо, как мантру, повторяет, пока мама заносит Бусю в дом, а Казанова почтительно ждет у порога:

– Люблю. Люблю тебя.