Текст книги "Босс и мать-одиночка в разводе (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

42

– Ты права, Танюша, – высокопарно заявляет Герман, и его бархатный баритон заставляет меня вздрогнуть. – Пора разорвать эту паутину лжи, что нас опутала всех.

Щеки горят огнем, и я чувствую, как жар расползается дальше – по шее, ушам, даже лоб наливается жаром: я злюсь.

Я в бешенстве.

Я поднимаю на Германа взгляд. Он развалился в моем стареньком кресле, как какой-нибудь восточный паша.

Его нога в дорогом ботинке качается в такт невидимой музыке. Да, это бессовестный козел даже не разулся.

В его глазах – те самые чертовы огоньки озорства и азарта. Ему нравится то, что я вот-вот взорвусь, как перегретый чайник.

Ему нравится моя ревность.

Он ею наслаждается.

– О какой лжи идет речь, папа? – деловито, как на бизнес-совещании, спрашивает Аркадий.

Он отставляет стакан с недопитым вишневым компотом.

Герман, не меняя позы, высокомерно хмыкает, подхватывает этот же стакан и делает несколько глотков.

И пожрал, и запил. Своего явно не упустит. Теперь у меня нет вопросов, почему он богатый.

– Замечательно, – с наслаждением констатирует он и ослепительно улыбается. – Очень вкусно, Юлечка.

Я в мыслях уже представляю, как убиваю его, расчленяю и аккуратно упаковываю по черным мусорным пакетам.

Боже мой, какой бесячий, невероятно придурковатый мужик!

Я медленно выдыхаю. Сжимая кулаки на коленях крепче.

– Продолжайте, Герман Иванович, – тихо-тихо говорю я, и мой голос звучит сипло от сдерживаемой ярости. – Или вы опять струсили?

Герман смеется – низко, по-медвежьи, а затем резко замолкает.

Ух, как страшно, но я сейчас и медведя готова расчленить и закопать под окнами.

Он делает последний глоток, смакуя, отставляет стакан, оглаживает свою аккуратную бороду и вздыхает, окидывая мою семью снисходительным взглядом патриарха.

– Мы с вашей мамой не встречаемся.

Воцаряется гнетущая тишина. На несколько секунд слышно только тяжелое сопение Буси на ковре. Затем мой сын Макар тихо и обескураженно спрашивает:

– Что?

Моя дочка Юля рядом со мной вся замирает, а младший, Сашка, суетливо и нервно натягивает капюшон своей серой толстовки на голову, прячась в нем, как черепаха в панцире.

Я чувствую их. Чувствую, как каждого из моих детей поглощает волна разочарования. Мне хочется каждого прижать к себе, утешить, прикрыть собой от этого циничного мира. Но пока еще рано. Ведь Герман не сказал всей правды.

– Я нанял вашу маму, – четко и уверенно, без тени смущения, проговаривает Герман, – чтобы она вчера сыграла для моей бывшей жены мою новую любовь.

Он делает театральную паузу, наслаждаясь эффектом, а затем добавляет, как бы между прочим:

– За пять зарплат.

– Я так и знал! – зычным басом заявляет Аркадий.

Но в его возгласе я слышу не облегчение и не возмущение, а странное, глухое разочарование.

– За пять зарплат? – уточняет мой сын Макар и тяжело вздыхает, глядя на меня с немым вопросом. – Всего за пять зарплат?

– А что? – отвечаю я ему вопросом и скидываю подбородок, чтобы скрыть накатывающий стыд. – Пять зарплат, знаете ли, на дороге не валяются.

– Пять зарплат, чтобы сыграть любимую женщину… Маловато будет, – философски замечает Макар и скрещивает руки на груди.

– О, ну ты меня сейчас еще поучи жизни! – сердито фыркаю я, чувствуя, как жар в лице разгорается с новой силой. Это уже во мне вспыхнул стыд. – Да, пять зарплат!

Юлька не выдерживает и вскакивает на ноги. Она переводит возмущенный взгляд сначала на меня, затем на невозмутимого Германа, а потом обращает свой горящий праведным гневом взор на Аркадия. Тот замирает, и его скулы предательски розовеют.

Точно влюбился он в мою девочку.

– То есть ты хочешь сказать, – зло цедит она сквозь зубы, обращаясь к Аркадию и вскидывая руку в сторону Германа, – что твой бессовестный отец буквально купил мою маму?

– Ну, я бы не сказал, что «купил», – Герман деловито закидывает ногу на ногу, поправляя идеальную стрелку на брюках. – Взял в аренду. На один вечер.

Я аж всхрапываю от его слов. Делаю глубокий вдох, в груди все сжимается, и на выдохе громко, почти криком, выпаливаю:

– Знаешь, Герман, теперь мне ясно, почему Марго развелась с тобой! Ты же невозможный козлище! И будь я твоей женой, я бы тоже с тобой развелась! Безоговорочно!

– Ну, чтобы со мной развестись, – Герман хмыкает, смотрит на свои ухоженные ногти, а потом поднимает на меня темный, насмешливый взгляд, – тебе для начала надо выйти за меня замуж. Это так к слову.

Буся настороженно приподнимает морду с ковра, учуяв в воздухе агрессию и враждебность.

Ее черный кавалер, лохматый «Казанова», тут же следует ее примеру и тихо, но внушительно бухтит, предупреждая нас, чтобы мы все замолчали и не мешали сладкой парочке спать.

– Да кто за тебя в здравом уме?! – я поднимаюсь с дивана. – Кто в здравом уме выйдет за тебя замуж, а?!

Наши дети молчат. Их взгляды бегают от моего разгоряченного лица к невозмутимому лицу Германа и обратно. Они не вмешиваются, внимательно вслушиваясь в каждое наше слово.

– Да я тебе сходу назову имен пять, кто с удовольствием выйдет за меня замуж, – Герман медленно, как хищник, поднимается с кресла.

Он делает шаг в мою сторону. Я, не раздумывая, выдвигаюсь навстречу. Ни один мужчина в моей жизни так не выбешивал! Даже Виктор, когда я уходила от него, не вызывал такой бури злости, возмущения и чистой, несусветной ярости.

В аренду! Взял в аренду, видишь ли!

Буся и ее кавалер, словно чувствуя накал страстей, поднимаются на лапы и медленно, недовольно рыча, расходятся в стороны. Буся встает у моих ног, скаля беззубый рот. Черный «Казанова» занимает позицию у ноги Германа, настороженно поджав хвост.

И мы с Германом, будто в зловещем и медленном танце, делаем друг другу еще один шаг.

Вот мы стоим почти вплотную. Нос к носу. Зло всматриваемся в глаза друг другу – напряженные, злющие, готовые то ли в драку кинуться, то ли в страстные объятия. Не разобрать.

– Но ты все еще не сказал самую главную новость, – клокочу я ему прямо в лицо, чувствуя, как его терпкий парфюм смешивается с запахом моего адреналина.

– Это же какую? – скидывает он густую бровь.

– Такую, что ты вернулся к своей обожаемой Марго! Что вся эта «аренда» за пять зарплат сработала.

– Ты вернулся к маме? – с недоверием и растерянностью спрашивает Аркадий.

– Вы бросаете мою мамочку?! – возмущенно взвизгивает Юля и топает ногой по полу. – Я все правильно поняла?!

– А он меня не брал, чтобы бросать! – едко хмыкаю я, не отрывая взгляда от его насмешливых глаз.

– Фу, какая пошлость, Танюша, – Герман прищуривается, а после громко, на всю комнату, обращается к обалдевшему Аркадию: – Сын, мы уходим. Меня позвали, чтобы я тебя забрал и я тебя забираю.

Аркадий кидает беглый, почти панический взгляд на мою дочь. И по этому одному взгляду я считываю все: он не хочет уходить. Его история с Юлей, какой бы странной она ни была, не закончится этим вечером.

– Да-да-да, – говорю я Герману, с наслаждением выдыхая всю свою злость. – Забирай своего сына, своего пса и проваливай из моего дома. Видеть тебя не хочу!

– Лукавишь, Танюша, – шепчет он так, что слышу только я. Его дыхание, пахнущее вишневым компотом, обжигает мои губы.

– Ты был с ней, – шиплю, – я чую её запах.

– Был, – честно отвечает.

А после он резко, не прощаясь, разворачивается и широким, уверенным шагом идет к выходу из гостиной. Черный «Казанова», с бухтением и цокотом когтей по линолеуму, семенит за ним.

У двери пес на секунду останавливается и оглядывается на Бусю. Моя старушка отвечает ему сердитым, прощальным «гав!».

Кажется, расстались не только мы с Германом, но и любящие собачьи сердца.

– Я разочарована, – громко, с ледяным презрением заявляет Юля Аркадию, который медленно, нехотя поднимается на ноги.

– Юля… – начинает он, совершенно не зная, как оправдаться за выходки своего отца.

– Я тебя тоже не желаю теперь видеть, – категорично говорит моя дочь и отворачивается, скрестив руки на груди. – Каков отец, таков и сын. Так всегда и бывает.

– Ты хочешь сказать, что и я как наша папаша? – охает Макар.

Юля зависает на несколько секунд, хмурится, обдумывая слова брата, и шепчет:

– Ты и Сашка исключение из правил.

Аркадий тяжело вздыхает и шагает к двери. Но он все же оборачивается. Его взгляд находит Юлю.

– А я бы тебя… хотел бы еще раз увидеть, – тихо признается он.

А затем, копируя манеру отца, мрачно, властно и зловеще добавляет:

– И мы увидимся.

Так властно и мрачно, что аж мурашки бегут у меня по коже. Дверь закрывается за ними с глухим щелчком. Буся опять сердито бухтит, а после печально, очень печально вздыхает и поскуливает, уткнувшись холодным носом в мою икру. Ради меня она отказалась от любви.

Я подхватываю ее на руки и прижимаю к груди:

– мужики – все козлы…

– Мама, блин! – во второй раз возмущается Макар. – Я-то тоже мужского пола!

– А я будущий мужик, – обиженно отзывается Сашка. Падает на диван и закидывает ноги на подлокотник. – Нифига не понял, если честно. Такие страсти я видел только в сериалах, которые бабуля смотрит.

43

– Пап, ты действительно этого пса забираешь к себе? – недоверчиво спрашивает мой сын Аркадий и медленно опускается рядом на покосившуюся скамью.

Я киваю, глядя перед собой на пустую песочницу, залитую зловещим желтым светом старого фонаря.

И этот самый фонарь зловеще моргает, как в дешевом ужастике.

Казанова лежит возле моей ноги на песке и печально грызет кончик собственного хвоста.

А после с отчаянным видом чешет задней лапой за ухом. Наверное, у моего нового друга блохи.

– А зачем он тебе? – продолжает недоумевать мой сын.

Я перевожу взгляд на Аркадия. Его профиль в этом мерцающем свете кажется бледным и уставшим.

– А я откуда знаю, зачем мне этот пес? – пожимаю я плечами. – Ляпнул, не подумав, а теперь поздно. От своих слов и я не откажусь. Он – мой пес.

Голос звучит сипло. В горле першит.

Я разминаю плечи, пытаясь сбросить каменное напряжение, похрустываю шейными позвонками.

Не помогает. Напряжение сидит глубоко, спряталось где-то под лопатками.

– Так, может быть, у него хозяева есть? – Аркадий не унимается.

Упрямство он явно унаследовал от меня.

– Домашние собаки так поздно не гуляют одни, – заявляю я и вновь смотрю перед собой на пустую песочницу, на качели, которые изредка поскрипывают на ветру.

– Пап, может быть, по домам? – предлагает мрачно Аркадий. – Чё нам тут торчать?

– Нам надо побеседовать, – тихо говорю я и замолкаю.

Мне тяжело.

Горло будто схватил холодный спазм. Но я знаю – сейчас важно поговорить с сыном.

Раскрыться. Пояснить свою мотивацию, если она, черт побери, вообще есть. Вывалить на него все эти чертовы эмоции, в которых я сам не могу разобраться.

Гораздо легче было бы схватить Казанову на руки и торопливо сбежать в свою холостяцкую квартиру. Сделать вид, что вчерашнего вечера у Татьяны и сегодняшней страсти с Марго не было.

Вообще. Никогда. было бы проще спрятать голову в песок, так поступают тысячи мужчин.

– О чем поговорить? – спрашивает Аркадий. – О маме?

– В том числе и о маме, – киваю я и закрываю глаза.

Пахнет влажным песком и… собакой. От Казановы исходит стойкий аромат псины. Придется его не один раз помыть.

Между мной и сыном повисает пауза. Я усилием воли ее нарушаю.

– Аркаша… – делаю новый выдох. – Я действительно любил твою маму.

Я открываю глаза и смотрю в его мрачный, бледный профиль.

– Любил сильно. Самозабвенно. И мы были очень счастливы в браке. Дурные, громкие, психованные… но счастливые.

Вижу, как крылья носа Аркадия вздрагивают, как он поджимает губы.

– И я хотел… – продолжаю я, выталкивая из себя слова, – вернуть это счастье. Эту любовь. И эти громкие скандалы, которые бодрили и напоминали, что мы живые и что мы любим. Я хотел, я стремился, я пытался… Но, похоже, я зря надеялся, что можно все вернуть.

Аркадий наконец разворачивает ко мне свое лицо и хмурится. Не говорит ни слова. Лишь слушает.

– Похоже, это конец, – со вздохом продолжаю я, вглядываясь в его темные, мои же глаза. – Нашей истории с твоей мамой. Увы.

Я обреченно пожимаю плечами. В груди вдруг слишком резко, слишком неожиданно нарастает давление.

В горле начинает першить, а в глазах – жечь. Чувствую бесконечную печаль. Тоску по прошлому, которое не вернуть, как и мою безбашенную, яркую молодость.

Не вернуть любовь к Марго. Не вернуть детство моих детей. Все это осталось там, и я должен это признать.

– Я любил твою маму, – повторяю я все тише и чувствую, как по щеке катится слеза и теряется в жестких волосках бороды. – Но… сейчас этой любви нет.

Аркадий молчит, взгляда от моего лица не отводит. Я на секунду пугаюсь, что он увидит во мне не мужскую честность, а слабость и трусость.

Но он тяжело вздыхает и признается:

– Я знаю.

Он медленно кивает.

– Я знаю, что ты любил маму. А теперь – нет. – Он слабо, криво улыбается. – И я знаю, что и мама тебя тоже уже не любит.

Он выдерживает тяжелую паузу и вновь отворачивается к песочнице.

– Все это знают. Все знают, что вы друг друга давно уже не любите. Но никто не готов этого признать.

Казанова у моих ног замер и уткнулся лбом в мое колено. Собачьей душой он чувствует, что мне сейчас непросто. Я опускаю руку к его голове и почесываю его шею. Шерсть запуталась и грязная. Другой рукой смахиваю, вытираю щеку.

– Все это очень грустно, Аркаша, – шепчу.

– Знаешь, папа, – задумчиво произносит мой сын, – и еще кое-что для меня сейчас ясно.

– Что же? – спрашиваю я.

– То, что ты явно влюблен в Татьяну, – усмехается он и вновь смотрит на меня. – Я тебя очень давно таким не видел.

Чувствую, как печаль резко уходит на второй план, и мне становится дико неловко перед сыном.

По моему лицу растекается горячее смущение, от которого губы дергаются в кривой улыбке. Я ненавижу смущаться. Для меня это – слабость.

– Аркаша, то, что я хочу попробовать котлетку Татьяны, это еще не значит того, что… – начинаю я оправдываться.

Аркадий меня перебивает и кривится.

– «Попробовать котлетку Татьяны»? – переспрашивает он. – Господи, папа, что за пошлости?

– Ой, будто ты не хочешь попробовать котлетку Юльки? – фыркаю я, чувствуя, как власть над ситуацией потихоньку возвращается в мои руки.

– Папа! – вскрикивает Аркадий и вскакивает на ноги. – Прекрати немедленно!

Он смотрит на меня широко распахнутыми глазами и густо краснеет под тусклым фонарем. Отлично. Дикое смущение теперь целиком и полностью перескочило на него.

– Ты всегда был таким пошляком? – возмущенно спрашивает он.

– Сына, – я поднимаю на него хитрый взгляд, – это ты у нас пошляк, раз под «котлетами» услышал что-то другое. А я, – расплываюсь в улыбке, – говорил категорически о котлетах.

Казанова рядом со мной смачно и согласно облизывается. Похоже, он тоже не отказался бы от сочных, вкусных котлет.

– Как ты круто перевел стрелки, – заявляет Аркадий. Он все еще стоит, ссутулившись, руки в карманах. – Я в шоке, папа. Я от тебя такого не ожидал.

Но он резко шагает в мою сторону.

– Вот я, в отличие от тебя, хотя бы могу признать, что сегодня влюбился, – А затем наклоняется и прищуривается. – И то, что я на Юле точно женюсь.

– Какой молодец, – хмыкаю я. – знаешь, чего хочешь.

– Но она же меня теперь к себе не подпустит, пока ты, папа, не помиришься с Татьяной, – Аркадий прищуривается на меня сильнее.

– Слушай, сына, – говорю я, и в голосе проскальзывает моя привычная, мрачная решительность. – Я, может, и не признаю, что влюбился… Но разве я сказал, что отступлю от Татьяны и ее котлет?

Почувствовав мой тон, Казанова глухо гавкает один раз, подтверждая: мы не отступимся. Ни от Танюшки, ни от Буси. Ни от котлет.

Я поднимаюсь со скамьи, отряхиваю дорогие брюки.. Поправляю воротник рубашки, приглаживаю волосы. Кладу на плечо сына свою тяжелую руку.

– Сынок, но ты сейчас нужен маме. Ты должен поехать к ней и побыть с ней рядом.

– Я и планировал к ней поехать, – кивает Аркадий и хмыкает. – И ждет меня ночь мамской истерики о том, какой ты козел и сволочь, и что нужно с тебя живьем содрать кожу.

– Ну… – пожимаю я плечами. – Она сначала терпела твои крики в детстве и выходки в подростковом возрасте. Теперь – твоя очередь.

Поддаюсь к нему ближе и заговорщически шепчу:

– Только ты сегодня не говори маме, что собрался жениться на дочери Тани. Я слабо и неловко улыбаюсь. – А то тогда и с тебя живьем снимут шкуру. – ее надо постепенно подготовить к новости.

– Надо маме кавалера найти, – хмурится Аркадий, глядя в темноту. – Слишком много у нее энергии.

– Отличная идея, – соглашаюсь я. – Ведь сейчас какой-то мужик сидит и грустит без бешеной Марго и ее криков. Жизнь ему кажется тусклой, неинтересной и пустой.

44

Караулю я Танюшку у открытого багажника. Припарковался я в нескольких метрах от её подъезда рядом с белым хэтчбеком.

Она вряд ли меня, всего такого красивого пропустит. Рассвет только-только разогнал ночную синеву и окрасил небо в грязновато-розовый цвет. Воздух холодный, свежий, пахнет мокрым асфальтом и дымком.

Я рассудил так: Таня по субботним утрам сама выгуливает Бусю. Вряд ли она станет будить любимых деток и портить им самый сладкий утренний сон.

Казанова у ног моих печально поскуливает, переминаясь с лапы на лапу. Ему не терпится вновь увидеться со своей любимой Бусей. Опускаю на него взгляд и строго говорю:

– Ты мужик или как? Возьми себя в лапы. Женщины любят серьёзных и спокойных мужчин.

Казанова будто меня понимает.

Он печально облизывается, коротко вздыхает и замолкает, уставившись горящим взглядом на запертую подъездную дверь.

Из открытого багажника веет густым, тёплым, сладковатым запахом свежего мяса.

Да, приехал я к Танюшке не с пустыми руками.

Вчера меня и моего сына вкусно и сытно накормили, а сегодня утром я должен отдать долг.

Ну, по крайней мере, это – официальное оправдание того, почему я с утра пораньше приехал обратно к Татьяне. Пришлось, конечно, пошустрить, чтобы найти мясника, который был бы готов мне продать свежее мясо в четыре утра, но связей у меня много и мясо я нашел.

Во дворе ни души. Только припаркованные машины меня окружают, да изредка пролетает ранняя птица.

А я жду. Жду, когда подъездная дверь медленно откроется и… появится Танюшка.

Сам я, похоже, тоже готов в нетерпении поскулить, но вместо этого делаю глубокий вдох и вновь смотрю на Казанову, почёсывая его за ухом.

– Терпение, мой друг. Терпение.

Выглядит Казанова сегодня тоже прилично. Я всю ночь его мыл, вычёсывал, постриг ему когти и подравнял лохматые кончики на ушах.

Так что Буся тоже должна оценить мои старания. Я привёл к ней теперь не бездомного жалкого кобеля, а приличного пса, у которого теперь даже ошейник имеется.

И вот, наконец, подъездная дверь тихо поскрипывает и отворяется. Сначала я вижу сонную и подслеповатую морду Буси, которая, прихрамывая, вываливается на улицу. Она резко останавливается, поднимает морду и начинает судорожно принюхиваться, её чёрный нос мило дергается.

Казанова рядом со мной весь напрягается, из его груди вырывается сдавленный стон.

Он перебирает лапами, но помнит мои наставления о серьёзности и не кидается к своей неуклюжей, любимой старушечке.

Затем появляется и сама Татьяна с поводком в руке.

У меня сердце буквально подпрыгивает, потом несколько раз кувыркается в груди, замирает и срывается в бешеную скачку.

И тут я понимаю. Окончательно и бесповоротно.

Мой сын был прав. Я влюбился. В пятьдесят лет я влюбился, как мальчишка.

Сонная Татьяна ещё не замечает меня. Она, прикрыв глаза, сладенько зевает. Передёргивает плечами от утренней прохлады и снова зевает с громким стоном. Она-то думает, что одна. Что ее никто не слышит. Никто не видит.

Я слышу и вижу.

Боже мой. Какая она сейчас божественно, до невозможности очаровательна. Такая сонная, такая тёплая, такая уютная в этих стареньких серых спортивных штанах и простой белой футболке, поверх которой накинут желтый кардиган крупной вязки.

Так и хочется кинуться к ней, схватить, прижать и крепко-крепко обнимать, не отпуская.

И хочется уткнуться лицом в её шею и глубоко вдохнуть запах… её тела. И, кажется, я уже чую этот аромат ее кожи. Он сладковатый, отдаёт немного цветочным мылом, свежим бельём и… немного мускусом.

И за это объятие, и за этот вдох у шеи Татьяны я готов отдать весь мир.

Да, чёрт возьми. Я явно, безнадёжно, по уши влюблён.

Буся фыркает, указывая носом в нашу сторону, и Татьяна, накогец, замечает меня. Она останавливается, застывает, как каменная статуя, крепко сжимает поводок в руке, а после с угрозой этот самый поводок складывает вдвое.

И начинает медленно помахивать им в воздухе, не спуская с меня обиженных глаз.

Моя сонная, сладкая оладушка неожиданно обратилась в разъярённую фурию.

Буся тоже не спешит на встречу к Казанове, который, забыв всю свою выдержку, нервно и предательски машет хвостом.

– Какого чёрта, Герман, ты здесь забыл? – медленно, отчеканивая каждое слово, проговаривает Татьяна и делает несколько шагов в мою сторону.

Я понимаю, что меня сейчас точно отхлестают этим тонким кожаным поводком. А я, признаться, не совсем готов к боли и крикам. Я хочу обнимашек, поцелуев и нежностей.

Я не мазохист. Меня удары поводком не прельщают.

Поэтому я торопливо ныряю в открытый багажник, подхватываю два огромных, тяжёлых пакета с мясом.

Через секунду я опускаю эти пакеты на асфальт прямо перед Татьяной.

Не отпуская ручки пакетов, я поднимаю на Таню взгляд. Я замечаю, как в ее глазах пробегает любопытство. Так. Движемся в верном направлении.

Затем я медленно распрямляюсь во весь рост и заявляю:

– Я с подношением.

Татьяна молча смотрит на меня с подозрением, но не кричит. Это хороший знак.

Значит, она тоже невероятно рада меня видеть. Буся тем временем уже суёт свой любопытный нос в один из пакетов, который громко шуршит.

– С подношением? – уточняет Татьяна.

Я медленно киваю, чувствуя, как глупая, мальчишеская улыбка расползается по моему лицу.

– Кровавое подношение для богини котлет.