Текст книги "Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

26

Я стою в стороне и наблюдаю. Это всё, что мне остаётся. Наблюдать и ждать.

Воздух в зале вылета аэропорта Хитроу пронизан запахами моющих средств, чужими духами и едва уловимым запахом топлива.

Где-то надрывно гудит тележка с багажом, эхом разносятся объявления на английском языке.

Аришка горько плачет, уткнувшись лицом в грудь Арсения. Её маленькое тело сотрясают такие глубокие, раздирающие всхлипы, что кажется, оно вот-вот разорвётся.

Её розовый чемоданчик, такой яркий и наивный, брошен на пол. Яркое и насмешливое пятно среди унылой серости.

Широкие ладони Арсения с нежностью поглаживают по спине Аришку.

– Тише, солнышко, тише, – его голос – бархатный, глубокий шёпот. Он целует её в макушку, в мокрые от слёз виски, в заплаканные щёки. – Я буду звонить каждый день. Обязательно. И мы даже уроки будем вместе делать.

– Правда? – запрокидывает заплаканное лицо.

– Буде тебе еще и перед сном звонить, чтобы сказку рассказать. И ты мне звони. Хоть каждую минуту.

В нескольких шагах от них, у ряда холодных металлических сидений, стоит Полина. Она отвернулась, будто разглядывает расписание рейсов, но я вижу, как её плечи слегка вздрагивают, и как она быстрым, вкрадчивым движением смахивает с щеки предательскую слезу.

Она не рыдает, не привлекает внимания. Её горе – тихое, достойное, и от этого – ещё более невыносимое.

Павлик стоит ко всем спиной, его поза – сплошной протест. Руки глубоко засунуты в карманы чёрной куртки, плечи напряжены. Он зло и мрачно смотрит в стену, но я вижу, как он глотает воздух, как сжимаются его челюсти.

Он борется. Борется со слезами.

А мне… мне не грустно. Во мне бурлит ярость и ревность. Но я – актриса. Я должна сыграть свою роль до конца.

Я отвожу взгляд, делаю вид, что смахиваю непослушную прядь волос, и в это же мгновение с силой тру указательным пальцем под нижним веком. Кожа мгновенно краснеет, появляется влажное, неприятное жжение. Я тихо, прерывисто вздыхаю, заставляя голос дрожать. Надо, чтобы Арсений видел – мне тоже больно. Я – часть этой семьи. Я – страдаю.

Но внутри я кричу. Кричу от бессилия.

Она переиграла меня. Полина. Эта серая, неприметная женщина, которую я считала проигравшей лохушкой.

Я надеялась стать для Аришки и Павлика новой мамой. Не ругающей, не уставшей, не обиженной жизнью. Весёлой подружкой, от которой нет секретов, которая всегда поймёт и все разрешит. Я дарила им парки развлечений, игрушки, пиццу и суши вместо её домашних фрикаделек.

А она… она просто признала. Признала перед ними свою любовь к Арсению. Признала свою слабость и тоску. Признала их право любить отца. Она не стала винить их в предательстве, не стала настраивать против него, как это сделала бы её собственная мать. Она не испугалась своих чувств и не стала их прятать. Она поступила правильно. Мудро. По-взрослому.

И против такой женщины, против этой тихой, всепоглощающей, прощающей любви – у меня нет оружия. Никакого.

– Уверена, что вы вернётесь в Россию сами, – раздаётся рядом со мной насмешливый голос. – Уже через пару месяцев.

Я оборачиваюсь. Елена Ивановна медленно, с театральным изяществом, вытирает кончики тонких, сухих пальцев влажной салфеткой. Её взгляд, холодный и всевидящий, скользит по моему лицу, и в уголках её губ играет ядовитая усмешка.

Она торжествует. Она знает, что её план сработал.

Я сжимаю зубы так, что сводит скулы. Воздух с силой вырывается из моих ноздрей.

– Посмотрим, – глухо, с неподдельной угрозой, отвечаю я.

Она не понимает. Никто не понимает. Я не сдамся. Не сейчас.

Надо ускорить процесс с суррогатной матерью. Я должна отвлечь Арсения. От Павлика, от Аришки, от его мерзкой, манипулирующей матери и от его бывшей, слишком правильной жены.

Новым ребёнком. Маленьким, милым, беззащитным существом, которое будет безраздельно принадлежать нам. С розовыми щёчками, первой улыбкой, молочным запахом.

Может быть, даже хорошо, что они улетают. У меня будет больше простора для манёвра. Больше времени, чтобы завоевать сердце Арсения окончательно и бесповоротно.

Не будет этих вечных разговоров о детях, этих слёз, этого постоянного, незримого присутствия Полины в нашем доме, в наших разговорах, в его мыслях. Он будет только моим. Только моим.

Да, он будет скучать. Будут звонки, будут слёзы по ночам. Но я буду рядом. Я буду его утешением. Я подарю ему нового ребёнка. И тогда… тогда всё изменится.

Я все сделаю так, чтобы он стал реже звонить Аришке и Павлику. Я эту разлуку переиграю в своих интересах.

Я смотрю, как Арсений отпускает Аришку. Девочка, всхлипывая, возвращается к матери. Полина открывает объятия, и дочь прижимается к ней, как маленький, раненый зверёк. Опять ревет.

Арсений медленно выпрямляется. Его лицо – маска сдержанной боли. Он проводит рукой по волосам, и этот знакомый, нервный жест заставляет моё сердце сжаться от ревности. Он смотрит на них. На свою бывшую семью.

– Посмотрим, – кивает рядом Елена Ивановна и складывает грязную салфетку в аккуратный квадратик, а после прячет в карман легкого пальто.

А я уже представляю, как держу на руках ребёнка Арсения. Нашего ребёнка.

Елена Ивановна шагает к Арсению и громко недовольно говорит:

– Теперь немедленно обними мамочку! Я без объятий никуда не полечу. И мне ты тоже будешь звонить каждый день!

27

Я аккуратно складываю в стопку распечатки.

Бумага теплая, чуть шершавая под пальцами, пахнет свежей типографской краской.

Так, сегодня мне понадобится 36, 37, 38 страница из учебника по русскому языку. 49, 50 – из учебника по математике. И 13, 15 – из учебника по географии.

Я выравниваю листы, чтобы ни один уголок не топорщился, и сверху кладу две ручки: одну синюю, одну красную.

Мне пришлось распечатать все учебники Аришки. Храню я их в шкафу в моём кабинете на втором этаже.

Сверяюсь с часами на руке. Ещё пять минут есть. Опускаюсь в мягкое кожаное кресло.

Включаю планшет, ставлю его на подставку так, чтобы было видно меня.

И в кабинет без стука заглядывает Настя.

Она мило улыбается, но улыбка кажется натянутой.

– Я тебе какао принесла, – шепчет она, словно мы в библиотеке.

Бесшумно заходит, ставит на край стола, подальше от стопки учебников, высокую керамическую кружку с парящим над ней парком. Сладковатый, запах какао и зефирок смешивается с привычными ароматами кабинета.

Не уходит. Стоит, переминаясь с ноги на ногу, её руки теребят край длинного свитера цвета пыльной розы. Наверное, хочет тоже поздороваться с Аришкой.

Уже почти два месяца прошло, как улетели мои дети. Настя говорит, что тоже скучает.

– Через пять минут она должна позвонить, – поясняю я, глядя на Настю поверх экрана планшета.

Она неожиданно хмурится, виновато закусывает пухлую нижнюю губу и отводит взгляд. Её взгляд скользит по полкам, по книгам, куда угодно, только не на меня.

Я разворачиваюсь к ней вместе с креслом.

– Что случилось?

– Сегодня воскресенье, – тихо отвечает она, и в её голосе слышится немой укор.

Я медленно киваю.

– Да, всё верно. И в воскресенье, в три часа дня, мы с Ариной делаем уроки на понедельник.

– Знаешь, я подумала, что ты шутил, когда обещал Аришке, что будешь с ней даже уроки делать, – Настя несмело смотрит на меня наконец, и её пальцы снова начинают свой нервный танец на свитере.

Она растрёпана, и её светлые локоны, обычно лежащие идеальными волнами, теперь очаровательно-небрежно обрамляют её печальное лицо. Но сейчас мне не до умиления. Я чувствую в Насте напряжение, и оно меня беспокоит, царапает изнутри нехорошим предчувствием.

– Нет, – отвечаю я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало чётко и неоспоримо. – Я не шутил. Все обещания, которые я дал моим детям, я сдержу.

– Но, Арс… – Настя делает шаг ко мне, хмурится. – Сегодня же воскресенье. Мы бы могли этот день провести… вместе. Отдохнуть, погулять. В парк съездить…

Она кусает свои пухлые, накрашенные блеском губы и вновь отводит взгляд.

– Извини, я говорю глупости, – она отворачивается, когда я тяну к ней руку, и торопливо, почти бесшумно, уходит, закрывая дверь моего кабинета с тихим, но осуждающим щелчком.

Я на секунду закрываю глаза и выдыхаю. Настя на меня обиделась. И, может быть, у неё действительно есть причина для ревности, но разве могу я отменить уроки с Аришкой?

На планшете раздаётся милая, тихая мелодия – колыбельная, которую Арина сама себе выбрала на звонок.

Экран вспыхивает, и на нём – её фотография. Она в венке из одуванчиков, улыбается во весь рот.

Я нажимаю на зелёную иконку. Принятие звонка.

И я вижу её. Она сидит за знакомым кухонным столом, в нашем – Полинином – доме. Кончик карандаша задумчиво постукивает по её виску. Она шмыгает носом и перелистывает страницу учебника.

Поднимает на камеру взгляд. Глаза, точь-в-точь Полинины, – серьёзные, чуть уставшие.

– Начнём с математики, – говорит она без предисловий.

– Хорошо, – я улыбаюсь, широко и неестественно. Подхватываю синюю ручку. – Начнём с математики.

– Со второго упражнения, – поясняет Аришка, и её взгляд снова прикован к учебнику.

Она жуёт губу, вновь чешет карандашом висок и тяжело, по-взрослому, вздыхает.

За её спиной слышу лёгкие шаги, голос моей мамы. И затем в кадре появляется сама она.

Наклоняется к камере, и на её губах – лёгкая, почти неуловимая улыбка. Она ставит рядом с Ариной тарелку с нарезанными яблоками и апельсинами.

– Привет, сыночек, – тихо говорит она.

Я в приветствии киваю, машинально подхватываю кружку и делаю глоток какао. Оно уже остыло, сладковатая гуща неприятно липнет к нёбу.

Мама исчезает из кадра, и я спрашиваю:

– Сегодня бабушка у вас?

Арина что-то сосредоточенно выводит в тетради, не глядя на меня.

– Да. Бабуля сегодня присматривает за нами. А у мамы… сегодня свидание, – задумчиво поясняет она. – С каким-то дядей Русланом. – Она хмурится, откладывает карандаш. – Говорит, что это деловая встреча, – поднимает на меня взгляд и по-детски пожимает плечами, – но мама каблуки надела. Значит, свидание.

28

Зеваю, с силой потягиваюсь, чувствуя, как ноют мышцы спины. Собираю волосы в небрежный, низкий пучок, из которого тут же выскальзывают тонкие прядки и лезут в лицо. Поправляю на груди мягкую, поношенную футболку – в ней очень удобно.

Как раз для беседы с Арсением.

Подхватываю кружку с остывшим кофе и подхожу к столу.

На столе – раскрытый ноутбук, а рядом, в лучах утреннего солнца, лежит моя записная книжка в клеточку.

На ее страницах, выведенные моим нервным почерком, – основные моменты вчерашнего родительского собрания.

Лично для Арсения. Кое-какие вопросики мне придется с ним сегодня обсудить. Например, очередную драку Павлика.

Я подозреваю, что наш сын начал устраивать драки с одной-единственной целью – чтобы мы с Арсением почаще созванивались и почаще лично обсуждали, каким непослушным он стал.

Детские манипуляции полезли.

У Аришки тоже нарисовались проблемы в классе. Она достает учительницу английского языка и не дает ей нормально вести урок. Наша дочь слишком упряма для своих лет и, проведя несколько месяцев в Лондоне, теперь постоянно поправляет преподавателя, и даже сама рвется учить своих одноклассников. Доводит бедную женщину до слез.

Отодвигаю стул с громким скрипом и опускаюсь на него. В эту же секунду экран ноутбука вспыхивает.

Арсений, как всегда, пунктуален. Договорились созвониться в одиннадцать, и он звонит ровно в одиннадцать.

Сердце в груди отбивает один сильный, глухой удар, но затем возвращает свой ровный, привычный ритм.

К звонкам Арсения я стала относиться намного спокойнее, чем в первые недели после их отъезда. Почти не волнуюсь. Почти.

Пальцы сами находят кнопку, и я принимаю звонок. На экране появляется его лицо. Он одет в белую рубашку, на шее затянут строгий серый галстук. За его плечами – панорамные окна его лондонского офиса и привычное пасмурное, тяжелое небо.

– Привет, – он улыбается, но улыбка кажется деловой, отстраненной.

Я в ответ просто киваю. Делаю глоток кофе и разочарованно вздыхаю. У меня никак не получается сварить тот самый кофе, который всегда согревал меня в прошлом, когда я была замужем за Арсением.

В моей кружке – просто горькая коричневая вода, без души, без его волшебства. Я уже почти смирилась и всерьез подумываю перейти на крепкий чай.

– Ну что, обрадуешь меня? – Арсений улыбается шире, в его глазах мелькает знакомая искорка. – Скажешь, что на родительском собрании наших деток хвалили и нами, как родителями, восхищались? Каких мы прекрасных детей воспитали, всем на зависть?

Я качаю головой. Отставляю чашку с противной жижей в сторону.

– Увы, нет.

– Ну, тогда рассказывай, – он откидывается в кожаном кресле, складывает ладони на животе. Весь его вид – терпение и готовность к работе. – Я готов принимать свое отцовское фиаско.

– Если коротко, то Павлик на прошлой неделе опять подрался, а Аришка довела учительницу английского до слез, – начинаю я, подпирая лицо руками. Голос звучит устало.

Я рассказываю ему все, что вчера выслушала от учителей и классных руководителей. Про кулаки Павлика, его упрямое молчание и злость. Про едкие замечания Арины, ее высокомерие и нежелание признавать авторитеты.

Арсений слушает, хмурясь, изредка кивает. Его взгляд становится все тяжелее, все мрачнее. Когда я заканчиваю, в эфире повисает тишина.

– Я подумаю, – наконец тихо и сурово говорит он. – Я подумаю над тем, как мне поговорить с Павликом насчет его драк. А про Аришку… – он проводит рукой по подбородку. – Может, в школе действительно поменять учителя английского?

– Может быть, – я с горькой усмешкой убираю выбившийся локон за ухо. – Или стоит отправить Аришку к какому-нибудь сильному репетитору, носителю языка?

– Может быть, – соглашается Арсений.

Между нами снова натягивается тишина. Неловкая. Я уже собираюсь произнести слова прощания, ведь я выполнила свою обязанность: доложила о ситуации, но Арсений мешает моим планам.

Он неожиданно спрашивает, и его голос теряет деловую окраску, становится мягче, глубже:

– А ты сама как? Что у тебя нового?

Он не сводит пристального взгляда с камеры. Его темные глаза, такие знакомые, будто просверливают экран, достигая меня сквозь тысячи километров. Я чувствую, как под этим взглядом по телу разливается тепло, а потом – ледяная дрожь.

Я пожимаю плечами, отводя взгляд в сторону, на солнечный зайчик, прыгающий по столешнице.

– Да ничего нового. Все по-прежнему.

– Не скромничай, – он начинает раскачиваться в кресле, и уголки его губ подрагивают в подобии улыбки. – Меня Аришка тебя сдала. В прошлое воскресенье. Сказала, что ты была на свидании.

Я замираю. Воздух выходит из легких одним резким, беззвучным выдохом. Кончики пальцев немеют, будто от приступа паники, а затем по шее к щекам поднимается жар.

Я чувствую, как краснею, как предательский румянец заливает все лицо. Арсений сейчас будто не в Англии сидит, а тут, прямо напротив, за этим же столом, и видит все – и мое замешательство, и мою глупое, нелепое смущение.

– Рассказывай, – Арсений прищуривается, и его улыбка становится шире, но в ней нет тепла. Только лишь вопрос. – Кто?

– Я бы не сказала, что это было прямо свидание-свидание, – я неловко улыбаюсь, чувствуя, как губы плохо слушаются. – Мы просто… кое-что обсудили.

– Кое-что? – он поднимает бровь.

– Его зовут Руслан, он налоговый консультант, – выдыхаю я, сдаваясь под тяжестью его взгляда. – Мы с ним познакомились в налоговой. Он решал какие-то свои личные вопросы…Я запаниковала, не могла найти нужный кабинет, добиться ответов, а он… он помог мне решить некоторые проблемы с инспекторами, а после мы договорились о встрече… он мне помог с декларациями…

Я замолкаю, понимая, что лгу. Встреча с Русланом не была консультацией и никаких деклараций между нами не было.

Мы сидели в тихом кафе, много болтали, он рассказывал о своей любви к горным лыжам, а я – о том, как сложно бывает одной вести бизнес.

Мы пили горячий ягодный чай, и он смотрел на меня так заинтересованно, с вызовом и мужским восхищением. На меня давно так не смотрели.

И сегодня у меня с ним настоящее свидание. Ужин в ресторане. И я до смерти этого боюсь и жду одновременно.

– Да, декларации…. – продолжаю я почему-то врать, глотая воздух, – он меня проконсультировал про новые налоговые ставки….

– Поля, – голос Арсения заставляет меня вздрогнуть. Он перестал раскачиваться в кресле. Его лицо снова стало строгим, почти каменным. – Я же тебе оставил все контакты моих юристов. Моих людей, которые бы помогли тебе и с налогами, и с чем угодно. С самим Сатаной помогли бы…

В его голосе нет злости. Есть что-то другое. Раздражение? Досада? Или… ревность?

– Я хотела справиться сама в этот раз, – слабо улыбаюсь я, – но со мной случился Руслан. Я сама не поняла, как он все сам все решил с этим противными инспекторами.

29

– Я не знала, что налоговый консультант ещё и неплохо справляется с сантехникой, – говорю я и смеюсь.

– Да, я полон сюрпризов, – отзывается Руслан из-под тумбы с раковиной. – Ты впечатлена?

– Еще бы.

Его голос немного приглушен, но в нем слышны знакомые мне нотки спокойной уверенности. Он кладет гаечный ключ на пол с глухим стуком.

– А ну-ка, включи воду, – сдавленно приказывает он.

Я подчиняюсь, протягиваю руку к крану. Сжимаю холодную хромированную ручку. Поворачиваю. Вода с шумом бьет по эмалированной поверхности раковины, и я замираю, прислушиваясь.

Через пару секунд Руслан удовлетворённо хмыкает.

– Всё. Не подтекает. Я справился на пять с плюсом. Может, мне стоило идти в сантехники.

Он выныривает из-под раковины, чуть потирая затекшую шею, и поднимается на ноги. Я протягиваю ему чистое вафельное полотенце, пахнущее свежестью и стиральным порошком.

– Один момент, – говорит он, тщательно моет руки под струей воды, а затем выхватывает полотенце из моих слегка дрожащих пальцев.

Смотрю на него, пока он вытирает широкие ладони.

Руслан – крепкий мужичок среднего роста, ему сорок пять, и для своих лет он выглядит очень неплохо.

В коротко стриженных тёмных волосах очень мало седины. Лицо не обрюзгло, шея не провисает, лишнего веса не наблюдается.

Он, конечно, не красавец с обложки, но у него очень добрые карие глаза и приятная, мягкая улыбка.

Я бы назвала его уютным мужчиной. Именно так. В нём нет агрессивной привлекательности, хищной опасности, но он располагает к себе иначе.

Привлекает женское внимание спокойной силой. Он мягкий, обходительный, но в то же время очень уверенный в себе. Ему не надо для своего авторитета размахивать кулаками, поднимать голос или демонстрировать мужскую агрессию. Там, где другие самцы будут кидаться в драку, он сможет договориться словами. Без лишних угроз.

И рядом с ним мне спокойно. Как под тёплым пледом в промозглый вечер.

– Раз уж я здесь, то, может быть, есть ещё что-то, что нужно починить? – спрашивает он.

Он разведён уже пять лет. Сказал, что они с женой разошлись тихо и мирно. Просто разлюбили друг друга.

Первая жена три года назад вышла замуж. Старший сын женился и готовится стать отцом, а младший учится на втором курсе экономического факультета.

Он рассказывал мне это за ужином в прошлый раз, и в его голосе не было горечи, лишь лёгкая, принятая грусть.

– Слушай, а сможешь починить дверцу шкафа? – спрашиваю я, опираясь ладонями о холодную столешницу.

– Смогу, – кивает Руслан. – А где этот шкаф?

– У сына в комнате, – вздыхаю я. – Вчера опять, видимо, психанул, пнул шкаф, и там дверца покосилась. Надо чинить. Я хотела вызвать плотника… Ну, раз уж ты здесь… – я улыбаюсь и пытаюсь сыграть кокетство, – то этим займёшься ты.

С детьми Руслана я ещё не знакома, но чувствую – мой кавалер скоро предложит познакомиться с сыновьями. Это будет наш следующий этап в наших странных, неторопливых отношениях, в которых мы ещё даже не целовались.

Но каждую среду мы ходим на ужины, гуляем по вечерам в четверг и созваниваемся по утрам с пожеланиями доброго дня.

И вот сегодня, когда Руслан позвонил, я между делом, смущаясь, пожаловалась, что у меня протекает сифон под раковиной на кухне. И Руслан приехал. Без лишних слов.

Конечно, я могла вызвать мастера, но то, что Руслан взял и сорвался с работы, чтобы починить мне сифон… меня смутило, растрогало и обрадовало.

Наверное, я его сегодня поцелую. Пора уже. А то как-то странно: ходить на свидания, смеяться, часами разговаривать, краснеть… но дальше объятий не заходить.

– Веди меня, хозяйка, – Руслан деловито закидывает полотенце на плечо.

Я киваю, разворачиваюсь на носочках и торопливо выхожу из кухни. Иду через гостиную, залитую мягким солнечным светом, и вот мы выходим в холл, к подножию лестницы на второй этаж. Я резко останавливаюсь.

Сердце замирает, а потом начинает биться с новой, бешеной силой. Почему бы не поцеловать Руслана именно сейчас? Поблагодарить его за сифон, воодушевить на ремонт шкафа? Сделать ещё один маленький, но такой важный шажок. Шаг к свободе. К жизни без Арсения.

– Полина? – недоумённо называет он моё имя.

Я медленно разворачиваюсь к нему. В глазах у него вопрос, но нет тревоги. Лишь спокойное ожидание.

Я делаю к нему шаг, сокращая дистанцию. Вот я уже стою к нему вплотную. Чувствую тепло, исходящее от его тела, запах мыла с его рук и лёгкий, едва уловимый аромат его одеколона – что-то свежее, фужерное. без резких ноток перца и древесной смолы. Спокойный уверенный парфюм.

Вижу, как его зрачки расширяются. Он шепчет:

– Неужели ты решила меня выгнать?

Я качаю головой.

Он шумно выдыхает. Да, надо целовать. Надеюсь, не разучилась.

– Ты сейчас такая красивая, – хрипло произносит он.

Он поднимает руку, его тёплая, чуть шершавая ладонь касается моей щеки. Большая, сильная рука. Он поддаётся в мою сторону, и я закрываю глаза. Вот оно. Свобода. Забвение. Новая жизнь.

Когда между нашими губами остаётся всего несколько миллиметров, с грохотом распахивается входная дверь.

– Мама! Мама, мама, смотри, кого я привела!

Голос Аришки, звонкий, счастливый, пронзает тишину холла, как нож.

Затем – резкая, оглушающая тишина.

Я медленно, будто в тяжёлом сновидении, поворачиваю лицо к дочери. Рука Руслана всё ещё на моей щеке.

А за Аришкой, в проёме распахнутой двери, замер мрачный Арсений. Будто призрак из прошлого.

Он стоит, заслонив собой серый свет с улицы, в своём идеальном тёмном пальто.

– Привет, Поля, – говорит он, и его бархатный голос заставляет меня вздрогнуть. – Сюрприз.