Текст книги "Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

53

Арсений опускает руку от лица и разворачивается ко мне. Несколько секунд молчит, его тёмные глаза изучают меня, выискивая следы потрясения, слёз, истерики.

– Ты в порядке? – спрашивает он наконец. Голос хриплый, усталый.

Я со вздохом киваю. Я заставляю себя дышать глубже.

– Арс, я бы сама с ними справилась. Тебе не стоило приезжать.

Он подходит ко мне вплотную, сокращая дистанцию. Я чувствую исходящее от него тепло, знакомый запах – нотки мужского пота, запах терпкого парфюма и его кожи.

Он всматривается в моё лицо, и его взгляд становится пристальным, почти физическим прикосновением.

– Если бы не хотел – не приехал, – тихо отвечает он. – А я хотел. И это был отличный повод ворваться к тебе в магазин… и показать тебе, какой я рыцарь.

В груди что-то падает, переворачивается. Сердце ускоряет бег, глухо и громко стучит. Я усилием воли заставляю его замедлиться, делаю спокойный вдох, но взгляд от его мрачного, серьёзного лица отвести не могу.

– Зачем ты мне всё это сейчас говоришь? – шепчу я.

Уголки его губ дёргаются в подобии улыбки.

– Какая ирония. Я тебе мало чего говорил, когда мы были в браке. А теперь меня прям распирает от разговоров.

– И что ты хочешь мне ещё сказать? – Я всё же подхватываю его игру, отвечаю ему женским любопытством, за которым прячу панику и дикую, нелепую надежду.

– Я хочу сказать, что ты… – он делает паузу, и его голос становится таким тихим, бархатным, что я невольно подаюсь ближе, чтобы расслышать. – …что-то очень красивая.

Его голос вздрагивает. Он вновь выдерживает большую, напряжённую паузу. В глазах мечется что-то сложное – сожаление, страх, решимость.

– И что, – наконец выдыхает он, – я хочу опять пригласить тебя прогуляться.

Он опускает взгляд на мои ступни. И да – сейчас я обута не в туфли на высоких каблуках, а в те самые смешные розовые кроссовки, которые он мне купил пару недель назад после прогулки в парке. В эти нелепые, удобные, спасительные кроссовки.

Арсений не может сдержать улыбки – настоящей, живой, с морщинками у глаз. Он поднимает на меня взгляд и прищуривается.

– Я вижу, ты готова к прогулке?

– Арс… – мой голос срывается на внутренний шёпот. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно. – Зачем всё это? К чему всё это приведёт? Чего ты добиваешься?

– Слишком много, – он качает головой, и его пальцы осторожно, несмело касаются моей руки, лежащей на прилавке. – Слишком много неважных вопросов, Поля.

Я не одёргиваю руку. Его прикосновение – тёплое, шершавое, знакомое – обжигает кожу.

– Сейчас важен лишь один вопрос, – говорит он, и его пальцы сжимают мои чуть крепче.

– И какой же? – уточняю я, слабо улыбнувшись.

Губы дрожат.

– Ты хочешь пойти прогуляться со мной и выпить в эту невыносимую майскую жару по стакану лимонада? – Он смотрит прямо, не моргая.

В его глазах нет игры. Насмешки. Есть что-то хрупкое и очень серьёзное.

– Хочу, – честно отвечаю я.

Горло перехватывает. Дышать тяжело.

– И именно это на данный момент – самое важное, – говорит он и сжимает мою руку ещё крепче, почти до боли.

– Ну, я ещё и боюсь, – тихо добавляю я, чувствуя, как предательские слезы застилает глаза.

– Ты ведь боялась перед нашим первым свиданием? – Арсений не моргает, продолжает ласково, почти нежно улыбаться. – Боялась же.

– Сейчас намного страшнее, – глухо признаюсь я, отводя взгляд. Смотрю на наши руки – его крупную, с выступающими венами, и мою, намного меньше его ладони. – Намного, намного страшнее, Арс.

– Я не хочу, чтобы ты меня боялась…

– Да, – сглатываю я, заставляя себя собраться. – Мне очень страшно. Но, знаешь, мне в любом случае на днях нужно было с тобой встретиться.

Я прячусь за деловым тоном, разыгрываю для Арсения и для самой себя сейчас роль матери, хозяйки, бывшей жены, с которой нужно решить скучные практические вопросы. Всё, что угодно, лишь бы не говорить о том, что на самом деле творится в сердце.

– О чём? – спрашивает он, отпуская мою руку.

На коже остаётся тепло его ладони.

– Пашка просит новый телефон, – я беру Арсения под локоть и веду к выходу. Его мышцы под тонкой тканью футболки твёрдые, напряжённые. – А Аришка, услышав это, – я поднимаю взгляд на Арсения, – потребовала планшет.

– С этими детьми одни расходы, – хмыкает Арсений. Он открывает передо мной дверь, пропуская вперёд.

Звонок колокольчика звучит уже не тревожно, а почти жизнерадостно.

Теперь он принимает мою игру. Пока мы можем быть друг для друга бывшими, между которыми натягивается тоненькая ниточка дружбы.

Пока только дружбы.

Я кидаю на него беглый взгляд и улыбаюсь, выходя на улицу. Майское солнце бьёт в лицо, слепит. Воздух густой, тёплый, пахнет асфальтом, тополиным пухом и попкорном.

– Это ещё не всё, – продолжаю я, когда он равняется со мной на крыльце. Я снова беру его под локоть. – Павлик отказывается летом проходить школьную практику. Вчера устроил мне очередной скандал, что его в школе все достали и что каникулы – это его законное время для отдыха.

– Какой деловой, – Арсений вновь хмурится, но в углу его глаза играет та же смешинка. – У меня к тебе тоже есть один важный разговор.

Мы начинаем спускаться по невысокой лестнице. Его шаги подстраиваются под мои.

– Какой? – спрашиваю я.

– Я хочу в августе отпуск запланировать, – говорю он, а я смотрю на свои розовые кроссовки на серых ступенях.

Он косится на меня.

– Чтобы мы все поехали… – он делает паузу, набирая воздух в лёгкие, и выдыхает самое главное, самое страшное, самое желанное: – ты, я и дети.

Я замираю на секунду. Потом мой шаг снова становится ровным. Я не говорю ни «да», ни «нет». Я просто иду рядом.

В солнечном майском мареве мне уже мерещится шум прибоя и солёный запах моря. Я даже слышу всплески и смех Аришки с Павликом.

– Я подумаю над твоим предложением, – отвечаю я.

54

Я выхожу из номера, тихонечко закрываю за собой дверь, чтобы не разбудить детей, и замираю.

Прямо из соседнего номера, в тот же миг, выходит Арсений. Он тоже останавливается, увидев меня. Мы стоим вдвоём в длинном, погружённом в полумрак. Между нами – пять шагов молчания и тяжёлый, сладковатый запах спящего отеля: чистящих средств, цветочного освежителя и чужого парфюма

Смотрим друг на друга. Я в лёгких льняных шортах и просторной белой футболке, босиком, держа в руках сандалии. Он – в тёмных спортивных штанах и серой майке, которая обтягивает его плечи.

Его волосы, слегка посеребрённые у висков, взъерошены, будто он тоже ворочался, не в силах уснуть.

– Привет, – наконец говорю я, и мой голос звучит глухо и испуганно.

– Привет, – отзывается он. – Я тоже решил на ночь глядя выйти прогуляться. Не спится.

– Да, похоже, мы с тобой синхронизировались, – я слабо улыбаюсь.

Он делает несколько шагов по мягкому, тёмно-бордовому ковру, подходит ближе.

Запах от него – тёплый, мужской, смесь морской соли, солнца и отельного мыла с нотами лемонграсса. Он смотрит на мои босые ноги, потом в глаза.

– Ты не будешь против, если я составлю тебе компанию?

В груди что-то сжимается – страх, надежда, волнение.

– Нет. Не против.

Я протягиваю руку, и он, без колебаний, подставляет локоть. Его кожа под моей ладонью горячая, живая. Мы медленно идём в сторону лифтовой площадки. Наши шаги беззвучны. Из-за дверей доносится лишь равномерный гул кондиционеров и чей-то храп.

Сегодня у нас последняя ночь отпуска.

Завтра утром мы улетаем. Возвращаемся домой. Мысли об этом наполняют меня тихой грустью. Эти две недели у ласкового, лазурного моря были… очень тёплыми. Уютными. Светлыми.

Нам было весело. По-настоящему.

И что странно – именно в этот отпуск, будучи бывшей женой Арсения, я смогла, наконец, разглядеть то, что раньше тонуло в быте, в обидах, в усталости. Я увидела, насколько он заботливый отец.

Я и раньше знала, что он хороший папа, любящий, но я была слишком вовлечена в нашу семейную жизнь, в наши отношения, в сам брак.

Его роль отца смазывалась, становилась фоном, чем-то обыденным и само собой разумеющимся. Я принимала её как данность и никогда не обращала внимания на многие мелочи.

А здесь, на отдыхе, эти мелочи раскрылись для меня с новой силой.

Как он каждое утро, не сговариваясь, шёл за свежими круассанами и какао для Аришки, потому что помнил, что она любит именно шоколадные.

Как он терпеливо, час за часом, учил Павлика плавать с маской, не поднимая голоса, даже когда тот захлёбывался и злился.

Как он перед ночью, уже смертельно уставший, рассказывал Аришке сказки и не ругался, что она уже взрослая для сказок.

Я смотрела на него другими глазами. Глазами не жены, а просто женщины. Просто человека. И я смогла по-настоящему, без ревности и горечи, насладиться его заботой о наших детях. Увидеть в этом не долг, а чистую, светлую любовь.

Лифт тихо подъезжает, двери разъезжаются с мягким шипением. Мы заходим внутрь. Зеркальные стены отражают нас – двух уставших, немного потерянных взрослых в ночной тишине.

– Знаешь, – тихо говорит Арсений, глядя на панель с этажами, – я даже не хочу, чтобы этот отпуск заканчивался.

Я киваю, прислоняясь к прохладной стенке кабины.

– Я тоже.

Поднимаю на него взгляд. Его профиль в отражении кажется резким, печальным.

– Но нам всё равно надо возвращаться домой, – говорю я, и слова звучат как приговор.

– Да, – он выдыхает. – Надо.

И нет, в этом отпуске он не добивался агрессивно моего прощения. Не тащил меня в объятия, не лез с поцелуями, не требовал признаний в любви. Не произносил пафосных слов о том, что не может без меня.

Нет.

Он был просто рядом. Просто заботился. Просто смешил нас дурацкими историями и неумелыми фокусами. Просто носил на плечах Аришку и спорил с Павликом о футболе.

Он просто был Арсением.

И как мужчина он тоже открывался мне с новой, незнакомой стороны.

В молодости я не успела его узнать – так, как узнаю сейчас. Ведь тогда я самозабвенно нырнула в влюблённость, захлебнулась ею, утонула. И Арсений быстро перешёл из возлюбленного в роль мужа, отца, добытчика. А ведь у него есть и другие роли.

Он может быть не только любимым. Он может быть просто другом, с которым очень приятно выйти ночью прогуляться по набережной, молча слушая море.

Сейчас мы не муж и жена. Не мужчина и женщина, связанные обязательствами и болью.

Мы – человек и человек. И эта связь, эта тихая близость, кажется мне сейчас намного крепче, чем влюблённость, чем страсть, чем даже сам брак.

Арсению не надо быть для меня супругом, чтобы организовать этот отдых. Ему не нужно быть моим мужем, чтобы быть рядом. Ему не нужен статус, чтобы в тёмной гостиничной аллее, когда я споткнулась, инстинктивно подхватить меня за локоть.

Мы выходим из отеля. Тёплый, влажный ночной воздух обнимает кожу, пахнет цветущим жасмином, кипарисом и далёким, солёным дыханием моря. Мы идём по узкой дорожке, усыпанной мелким гравием, который похрустывает под моими ступнями.

Идём к пляжу. К шуму прибоя, который доносится сюда, как далёкое, мощное дыхание.

Песок под ногами становится мягким, прохладным. Мы снимаем обувь и идём дальше, к воде. Он тихо шуршит под нашими босыми ступнями, забивается между пальцев. Лёгкий тёплый ветерок накатывает на нас волнами, треплет мои непослушные волосы и майку на Арсении.

Мы идём и молчим. В этом молчании нет неловкости. Есть покой. Усталость.

И в этот момент на пустынном ночном пляже есть только он и я. Только два наших сердца, что бьются, кажется, в одном такте – глухо, настойчиво, немного тревожно.

– Пойдём, ножки помочим, – предлагаю я, и голос звучит хрипловато от долгого молчания.

Арсений кивает.

Мы медленно разворачиваемся, делаем десять шагов по влажному, плотному песку у кромки воды.

Робкие волны шипят вокруг наших щиколоток, оставляя кружево пены. Вода тёплая, как парное молоко, ласковая и живая.

Я поднимаю лицо к звёздному небу, усеянному миллионами искр. Закрываю глаза. Делаю глубокий вдох полной грудью.

– Как хорошо, – шепчу я, больше себе, чем ему.

Арсений не отвечает. Но я чувствую, как его рука находит мою. Наши пальцы – осторожно, неуверенно – переплетаются. Его ладонь шершавая, тёплая, сильная.

Мы стоим так, может быть, минуту. Может, десять. Слушаем шёпот волн, вбираем в себя ночь, море, эту хрупкую, невероятную тишину. Всё, что было между нами – боль, измена, злость, Руслан, Настя, весь этот кошмар – отдаляется, становится призрачным, словно страшный сон наяву.

А потом он мягко, очень мягко, притягивает меня к себе.

Обнимает.

Не жадно, не страстно, а бережно. Крепко. Прижимает к своей груди, и я чувствую стук его сердца – частый, встревоженный. Он зарывается носом в мои волосы, делает глубокий, дрожащий вдох.

– Полина, – выдыхает он моё имя, и в этом одном слове – целая вселенная надрыва, боли, сожаления. – Прости меня. Прости, что я не ценил нашу семью. Что не ценил наш брак. Не ценил тебя. Не ценил… нас.

Я замираю в его объятиях. Внимательно вслушиваюсь не только в слова, но в сам звук его голоса, в интонацию. И понимаю: он говорит сейчас не как провинившийся муж, требующий прощения. Не как мальчик, которого поймали за руку.

Он говорит как мужчина. Как человек, который прожил множество долгих, одиноких ночей с тяжелыми мыслями. Как близкий, родной человек, который наконец-то осознал весь масштаб боли, которую причинил. Не только мне. Детям. Себе.

Он смотрел на наш развод, на меня, на самого себя, на наших плачущих детей – со стороны. И масштаб трагедии, которую мы все пережили, его поистине напугал.

Вина – это требовательное чувство. Вина всегда ждёт прощения, надеется, что грехи отпустят и завтра можно будет проснуться с чистым сердцем.

Но в Арсении сейчас говорит не только вина. В нём говорит сожаление. Любовь. Привязанность. И наконец – горькое, взрослое осознание.

И только сейчас, спустя месяцы после всей этой жестокой круговерти, он может себе позволить заговорить об этом. О том, что совершил. К чему привёл. Что потерял.

И я сама, прижавшись к его тёплой, знакомой груди, понимаю то, что отказывалась признавать все эти месяцы. Я не до конца осознавала всю огромную ценность того, что у нас было. Наша любовь, наша забота, наша ежедневная привязанность – всё это казалось мне само собой разумеющимся. Фоном жизни.

Но безжалостная реальность показала мне: это и было самым главным богатством. Самым тёплым и прочным. И далеко не во всех семьях бывает так, как было когда-то у нас с Арсением.

Нам повезло друг с другом.

Но мы поняли это слишком поздно.

По щекам катятся горячие, солёные, бесшумные слёзы. Я всхлипываю, пряча лицо в его шее.

Он замирает, чувствуя влагу на своей коже. Его руки на моей спине сжимаются чуть сильнее. А потом он медленно, не отпуская, отстраняется ровно настолько, чтобы обхватить моё лицо своими тёплыми ладонями.

Большими пальцами, осторожно он смахивает мои слёзы. Его глаза во мраке кажутся бездонными.

– Я не хочу, чтобы ты плакала, – шепчет он, и его голос хрипит от сдерживаемых эмоций.

Я смотрю на него, на эти знакомые до каждой морщинки черты, на губы, сжатые в тонкую, напряжённую линию. Всё внутри переворачивается, болит, ноет и одновременно – поёт от какой-то дикой, запретной надежды.

– Ты сейчас слишком много говоришь, Арсений, – судорожно выдыхаю я, шмыгаю носом, пытаясь улыбнуться сквозь слёзы. Голос срывается на шёпот. – Мог бы… мог бы просто поцеловать.

Арсений снова застывает. Даже в скупом свете луны и далёких фонарей я вижу, как широко раскрываются его глаза. Как расширяются зрачки, поглощая весь окружающий мрак. Он шумно, с присвистом, выдыхает, будто его ударили в солнечное сплетение.

Я не отвожу взгляда. Не отступаю. Просто шепчу, едва слышно, чтобы слова унесло шумом прибоя, но чтобы он их уловил:

– Не заставляй меня повторять.

55

Я целую Полину, и мир сужается до точки

Сейчас для меня существуют только тепло её губ, солёных от слёз и моря.

Это не поцелуй влюблённого, не требование, не попытка что-то вернуть.

Это признание. Капитуляция.

Мои губы касаются её с такой осторожностью, будто она призрачна и вот-вот развеется под моим прикосновением.

Этот поцелуй – тихая гибель. Я запомню этот поцелуй до конца моих дней. Это точка отсчета моих новых мыслей, моих новых бессонных ночей.

Я тону в этом поцелуе, в этом мгновении, и не хочу всплывать.

Всё, что было – мой побег, моя жестокость, слезы Полины, холодные стены лондонского дома, истерики Насти – всё это отступает, стирается шумом прибоя.

Остаётся только она.

Её дыхание, сбившееся, прерывистое. Её пальцы, вцепившиеся в мою майку, будто она тоже боится, что она развеется под новым порывам теплого ветра.

Из меня хлещет такое дикое, неконтролируемое сожаление, что мне самому становится страшно.

Я целую её глубже, отчаяннее, уже не спрашивая разрешения. Я ищу в этом поцелуе прощение, которого не заслуживаю. Ищу путь назад, которого нет.

Я – трус.

Я просто бежал.

Бежал от этого тепла, от этой простой, бесхитростной любви. Трус и дурак.

Вдруг её губы замирают. И она отстраняется. Резко, как будто обожглась. Её глаза во тьме огромные, полные испуга и волнения.

– Ты все также хорошо целуешься, – тихо и хрипло признается она. – Но нам не стоило.

Она делает шаг назад по влажному песку, потом ещё один. Разворачивается и почти бежит.

Я стою, парализованный. Шокированный.

Она уже почти скрылась в тени пальм, у тропинки к отелю. Её силуэт тает в темноте.

И тогда во мне что-то щёлкает. Ломается. Инстинкт, сильнее разума, сильнее всех доводов и страхов.

Я срываюсь с места. Песок летит из-под пят. Я не бегу – я лечу, не чувствуя ног, не думая ни о чём, кроме одной цели – догнать её. Настичь. Не дать ей уйти в эту ночь одну, с этой болью, которую я снова причинил.

– Полина!

Я настигаю её у каменной арки, ведущей в сад отеля. Хватаю за руку. Она оборачивается.

– Извини меня… Я зря тебя спровоцировала… – она говорит прерывисто.

Тяжело дышит.

Я не говорю больше ни слова. Мне не хватает воздуха, не хватает слов. Есть только это отчаянное, всепоглощающее желание быть ближе.

Я притягиваю её к себе и целую снова. Уже не нежно. Не вопросительно. Это поцелуй обречённого.

Человека, который стоит на краю и больше не боится упасть. В нём вся моя тоска по дому, которого нет. Это тоска по утрам, когда я просыпался и видел её спящее лицо на подушке. Но это было такой обыденностью.

Дурак.

Это тоска по смеху детей за завтраком. По скучным, драгоценным будням, в которых я решил быть несчастным и угрюмым.

Я целую Полину. Её руки сначала упираются в мою грудь, но потом… она отвечает.

Отвечает той же яростью, той же болью, с то же тоской.

Я увлекаю ее в черные тени.

Мы падаем на траву. Она мягко принимает нас. Я прикрываю её собой от мира, от ночи, от нашего прошлого.

Бесстыдники.

Наши движения неистовы и неловки, как у подростков. Мы задираем одежду, и каждый открывшийся участок кожи – как откровение, как возвращение на забытое, родное прошлое.

Но затем моя агрессия обращается в нежность, я боюсь сделать лишнее движение, причинить боль.

Каждое движение, каждый вздох, каждый подавленный стон – это тихий крик о любви, о наших ошибках, о наших разочарованиях.

Я смотрю в её глаза, широко раскрытые, полные звёзд, боли и чего-то нового, хрупкого – доверия?

Нет, ещё нет. Но его возможность. И в этот миг я понимаю: я не не хочу возвращать прошлое. Его не вернуть.

Я хочу, наконец, быть здесь. С ней. В настоящем и будущем.

Волна накатывает, откатывает. Напряжение растёт, боль и наслаждение сплетаются.

Потом взрыв.

Потом мы лежим на траве, приходим в себя. Море шепчет что-то своё, вечное и равнодушное, а мы… мы пока не знаем, что будет завтра. Не знаем, сможем ли построить что-то новое на обломках.

– Я просто хотела, чтобы ты меня поцеловал, – сипит Полина и садится.

Поправляет платье и оглядывается через плечо. – Ты как всегда всё…

– Испортил? – на выдохе спрашиваю я.

Она щурится. Дышит тяжело и шепчет:

– Этого больше не повторится.

Я знаю, что она лжет. Я знаю, что она сейчас со мной играет. Я знаю, что сейчас ей страшно принять мое раскаяние, но не страшно поиграть.

Не страшно вот так внезапно целоваться, падать в траву, а после меня отвергать.

Пусть так.

Я готов на эту игру, ведь для меня это шанс.

Шанс на будущее.

56

– Я не помню, чтобы в нашем детстве для родителей проводили такие долгие родительские собрания, – задумчиво говорит Арсений, и его голос звучит у меня над ухом, слишком близко, слишком тепло.

Мы идём мимо стеллажей с крупами и макаронами. Жёлтые пакеты с гречкой, синие – с рисом, оранжевые – с овсянкой.

– И я не помню, чтобы учителя вот так носились с каждым ребёнком и чтобы вот так переживали за наше моральное состояние перед контрольными, – продолжает он, и его рука, лежащая у меня на пояснице, кажется одновременно и тяжелой, и невесомой.

Сегодня у нас было с ним очередное родительское собрание в школе. Классная руководительница Павлика, молодая, с горящими идеализмом глазами, зачитала нам целую речь о том, насколько важно сейчас поддерживать детей перед периодом контрольных. И что нам, родителям, нужно вести себя очень деликатно с чувствительными подростками, которые невероятно переживают из-за оценок.

Я вздыхаю и заворачиваю направо, заглядываю в новый просвет между стеллажами. Ищу полку с чипсами. Не нахожу. Шагаю дальше.

Не знаю, наш Павлик не особо сейчас переживает. Из-за оценок. Он явно расслабился и получает от жизни удовольствие. И это удовольствие совершенно не касается учёбы.

Он много гуляет, задирает девочек, а по вечерам играет в стрелялки

С ним бы сейчас, наоборот, быть построже, чтобы он взялся за ум, а нам посоветовали быть с ним потише и поаккуратнее.

Ох, эти учителя совсем не знают наших детей

– Ну, времена сейчас такие. Все ради детей, – отзываюсь я.

Прошло полтора месяца после нашего отпуска в августе. И эти полтора месяца были для меня… очень увлекательными. Каждую неделю у нас – внезапное, тайное свидание с Арсением. Каждую неделю я нахожу повод, чтобы улизнуть из дома и прибежать навстречу тому, кто раньше был моим мужем.

Теперь же Арсений – мой любовник. И, надо сказать, эта роль у него выходит великолепно.

Моя игривая неопределённость подстёгивает его и заставляет доказывать мне, что он ого-го какой мужик и я этими моментами наслаждаюсь.

Наслаждаюсь цветами, которые получаю с утра. Наслаждаюсь сообщениями, которые приходят в течение всего дня – короткими, без пафоса, просто: «Я уже соскучился».

Наслаждаюсь этим волнением, которое просыпается в груди, когда он звонит. И наслаждаюсь громким стуком сердца, когда он приглашает меня на свидание.

Да, в молодости я совсем не успела узнать, каким он может быть кавалером. Каким он может быть любовником. Каким он может быть влюблённым мужчиной.

Арсений, в свою очередь, узнаёт, что я могу быть женщиной, которая совершенно не заинтересована в замужестве. Женщиной, которая не видит смысла в статусе.

Которая может просто быть рада встречам, цветам, и ей не обязательно тащить мужика под алтарь.

Что я могу быть женщиной, у которой мужчина – лишь часть её жизни.

И надо сказать, что именно это бодрит мужчин.

Он чувствует, что если он завтра исчезнет из моей жизни, то я продолжу жить дальше ярко и насыщенно.

Арсений, конечно, добавляет вкус и перчинку в мои будни, но он больше не основа моей жизни.

Я сильная женщина, и я больше не потеряюсь в этой реальности, если лишусь его внимание, его заботу, его любовь. Всё это дополняет меня, но не создаёт.

Эту простую истину мне стоило понять в юности. И, возможно, тогда наш брак был бы другим. И, возможно, мы бы не пришли к тому, что развелись, но я теперь почти не думаю о прошлом. Я живу настоящим. И сейчас я невероятно хочу чипсы.

– Сюда, – Арсений мягко хватает меня за руку, притягивает к себе. Целует мимоходом, игриво, в шею – губы теплые, сухие – и толкает в новый проход между стеллажами.

Справа от меня – полки с чипсами. Десятки пачек, ярких, кричащих, с большими надписями.

Я встаю перед ними, задумчиво перевожу взгляд с одной яркой упаковки на другую, размышляя, какой я хочу вкус. Арсений заходит ко мне со спины, обнимает и прижимается щекой к виску.

– Ты же никогда эту гадость не любила, – говорит он удивленно.

– Не знаю. А сейчас очень захотелось, – тихо проговариваю я, и мой взгляд цепляется за чипсы со вкусом лайма и чили.

Рот у меня тут же заполняется слюной. Я тяну руку к пачке и шепчу:

– Вот эти.

Хватаю пачку чипсов – шуршащую, лёгкую – и оглядываюсь на удивлённого Арсения. Он смотрит на меня так, будто я объявила, что собираюсь лететь на Марс.

– Ты будешь? – спрашиваю я, тряся пачкой перед его носом.

Он качает головой и прищуривается, а я тем временем торопливо шагаю по проходу между стеллажами в сторону кассы.

Я настолько хочу сейчас вкусить чипсов, что, не доходя до кассы, вскрываю упаковку.

Она рвётся с громким, хрустящим звуком. Ныряю рукой внутрь, подхватываю пальцами тоненькую жареную картошечку и отправляю в рот. Не могу сдержать мычание удовольствия и даже прикрываю глаза.

Я действительно чувствую кислинку лайма и приятную, солёную остринку чили. Картофель тает на языке, оставляя послевкусие соли.

Вновь оборачиваюсь на Арсения, который достаёт из портмоне карточку, чтобы оплатить мои чипсы. Протягиваю ему открытую пачку.

– Попробуй. Такие вкусные.

Он опять с подозрением смотрит на меня, прищуривается и качает головой.

Полненькая, милая девушка за кассой аккуратно принимает у меня открытую пачку чипсов, пробивает и возвращает её мне обратно. Улыбается, отчего на её пухлых щёчках появляются две очаровательные ямочки.

– У меня старшая сестра тоже подсела на эти чипсы, пока была беременна младшим сыном, – улыбается она шире, ямочки становятся глубже. – И такой дьяволёнок родился! Вот точно приправили перчиком чили.

– Ой, как мило, – автоматически отвечаю я, похрустывая новой чипсиной. Пропускаю мимо ушей слова о беременности. – А я, видимо, после общения с классной руководительницей нашего старшего сына, захотела заесть стресс чем-нибудь остреньким.

Арсений насторожённо косится на меня, прикладывает карту к терминалу.

Затем засовывает карточку обратно в портмоне и вновь притягивает меня к себе. И опять целует в висок. Но теперь его губы задерживаются немного дольше. И сейчас в этом его поцелуе – больше нежности и какой-то отчаянной, почти болезненной надежды, чем игры и флирта.

Я даже неожиданно удивляюсь этому внезапному, мощному всплеску нежности и удивлённо поднимаю на него взгляд.

– Ты чего?

– Да, это у меня тоже стресс сказывается, – он улыбается, но улыбка какая-то кривая, ненастоящая. В его тёмных глазах мелькает что-то сложное – тень удивления, предвкушения и радости.

– Успокаивает одно, – беззаботно заявляю я, засовывая руку в пачку с чипсами, – что все эти родительские собрания проходят не так часто.

Смеюсь и направляюсь к выходу. За стеклянными дверями уже стемнело. Фонари зажигаются, отбрасывая на мокрый асфальт жёлтые, дрожащие круги.

Арсений почему-то останавливается через несколько шагов и задумчиво смотрит мне вслед. Я оглядываюсь, вскидываю бровь и интересуюсь:

– Да что с тобой?

Он стоит посреди ярко освещённого торгового зала, у пятачка с корзинами и тележками. Высокий, красивый, с проседью у висков, которая только добавляет ему шарма.

А сам он весь какой-то растерянный. Стоит с большими, удивлёнными глазами и глупо, по-детски улыбается.

– Я люблю тебя, Поля, – выдыхает он едва слышно.

Сердце замирает, потом начинает колотиться с такой силой, что в ушах отдаётся.

Я смотрю на него. На этого мужчину, с которым прожила четырнадцать лет. Которого родила двоих детей. Который потом ушёл. Который причинил невыносимую боль.

И который сейчас дарит мне счастье.

– Вот и люби, – наконец говорю я, и мой голос звучит тихо, но чётко. Я подмигиваю ему. – И люби побольше.

Разворачиваюсь и выхожу на улицу. Холодный осенний воздух бьёт в лицо, заставляет вздрогнуть. За спиной слышу его шаги – быстрые, догоняющие. Его рука снова ложится мне на поясницу. Тепло.

– Ты должен попробовать! – протягиваю ему чипсинку.

– Ладно, уговорила, – отвечает он и приоткрывает рот.

Задумчиво хрустит, хмурится, сглатывает и улыбается, а после шепчет мне на ухо:

– Теперь это будут мои любимые чипсы.