Текст книги "Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

5

Я закрываю дверцу холодильника спиной. Лаковое покрытие – прохладное.

В руках держу спелое, почти идеальное красное яблоко. Его гладкая, прохладная кожица пахнет сладостью и приятной кислинкой.

Я перекидываю яблоко из ладони в ладонь. Вес его удивительно плотный, реальный, заземляющий.

Жонглирование яблоком немного успокаивает.

Смотрю на тёмно-красный бочок, на маленькую коричневую метку-завиток. Потом опускаю взгляд на пол, на кафель с бледным геометрическим узором, и, наконец, поднимаю глаза на неё.

На мою маму.

Она сидит за кухонным столом, прямая и надменная. Руки сложены перед собой на деревянной столешнице. Смотрит на меня. Не моргает. Взгляд её тёмных, почти чёрных глаз сердитый, испепеляющий. Тонкие, лишённые всякой мягкости губы поджаты так плотно, что стали просто бледной нитью на её лице.

Новости вываливаются из меня сами, сухие, обезличенные, будто не про моих детей, не про мою сломанную жизнь.

– В общем, вот такие новости, мам. – Я пожимаю плечами, и жест этот кажется мне чужим, неестественным. – Он хочет их увезти. В Англию.

Мама медленно, очень медленно выдыхает. Воздух со свистом выходит через её тонкие, раздражённо вздрагивающие ноздри. Она складывает одну ладонь на другую.

Руки у неё – костлявые, с длинными пальцами и аккуратным маникюром без лака, выдают её возраст, но не слабость.

Вся она – строгая, сухая, затянутая в блузку цвета пыльной розы с маленькими пуговицами до горла. Высокая талия строгой юбки из тёмной шерсти, острые плечи, короткие седые волосы, уложенные безупречной химической волной.

Высокие скулы, придающие лицу аристократизм и вечную, непрошибаемую отрешенность.

– Без твоего разрешения он не сможет их никуда вывести, – тихо и чётко проговаривает она. И вскидывает одну, такую же идеально выщипанную, седую бровь. – И ты ему не позволишь вывести за границу моих внуков.

Она высокомерно ведёт острым плечом и вскидывает подбородок.

– Оформи запрет на выезд. И всё.

Я усмехаюсь. Звук получается коротким, колючим и отчаянным, а затем говорю:

– Так бы поступила ты.

Мой голос тихий, но уверенный и ровный. Внутри всё дрожит, но снаружи – лёд.

– Ты мне не разрешала общаться с отцом. Видеться с ним.

Мама хмурится. На её высокой, гордой переносице залегает глубокая, знакомая с детства вертикальная морщина. Морщина злости. И ревности.

– Я… – начинает она.

Я не отвожу взгляда. И в груди моей, в самой её глубине, где до сих пор живёт обиженная девочка, вспыхивает старая, подростковая обида. Ярким, ядовитым пламенем.

Картины одна за другой – папа у подъезда с пакетом подарков, его смущённая улыбка. Мамины истерики на кухне, хлопанье дверьми. Её крики, что я предательница. Запертая на ключ дверь в мою комнату в те выходные, когда он должен был приехать за мной. Его растерянное лицо за дверью, когда я, рыдая, сказала, что не смогу. Что мама расстроится. Что мне нельзя с ним встречаться.

А через год – звонок из милиции. Автокатастрофа. Его больше нет. Навсегда.

– Ты до сих пор меня не простила, – тихо говорит мама, и в её голосе впервые за сегодня звучит не злость, а усталость..

Я слабо улыбаюсь, и губы мои предательски дрожат.

– А ты? А ты просила у меня прощения? За то, что ты запирала меня на ключ и не выпускала из дома, когда приходил отец? И когда мне врала, что папа не приходил… Когда блокировала его номер на моем телефоне?

– Я поступала так, как считала правильным на тот момент! – мама внезапно повышает голос до крика и бьёт костяшками пальцев по столу. Громко, резко. Стеклянная солонка подпрыгивает с жалким звяканьем. – Я не знала, что он погибнет! Я не знала, что через год его не станет!

– А если бы знала? – мой собственный голос звучит хрипло, почти по-звериному. – Если бы ты знала, что он через год после вашего развода умрёт, ты бы позволила мне быть с ним? Ты бы позволила проводить с ним время?

– Он был неудачником! – взвизгивает она, и её надменное лицо искажается гримасой давней, невыплаканной ненависти. – Неудачником! И да, я не хотела, чтобы вы с ним общались! Он на тебя плохо влиял! Это моё материнское право было – не позволять тебе общаться с жалким, никчёмным мужиком, который не любил меня!

– Но он любил меня! – я кричу в ответ и резко подхожу к столу, опираюсь обеими руками о столешницу. Дерево твёрдое, прохладное. Я с силой откладываю яблоко в сторону. Оно с глухим стуком катится по столу. – Он любил меня! А я любила его! Он был моим отцом!

Горло у меня схватывает болезненный, тугой спазм. Слёзы, которых не было целый год, которые высохли в кабинете у Ольги Викторовны, сейчас подступают комом, жгучим и нестерпимым.

Я тихо всхлипываю, прижимаю ладонь ко рту, смотрю в сторону, на запотевшее от пара с плиты окно. Проглатываю этот ком. Закрываю глаза. И выдыхаю.

– Я не хочу быть такой матерью, как ты.

– Ну вот, – фыркает мама и встаёт. Стул с противным скрипом отъезжает назад. – Ты и останешься без детей. Я всю жизнь тебе посвятила, а ты всё о папочке своём, о папочке вспоминаешь. Он и умер, скорее всего, назло мне, чтобы ты могла меня обвинять, какая я была плохая мать.

Я открываю глаза. Смотрю на неё. На её сжатые губы, на её гневный, несправедливый взгляд.

– Если они действительно захотят уехать с отцом, – я понижаю голос до решительного, почти беззвучного шёпота и смотрю на неё исподлобья, – то я не буду их держать. Пусть едут.

Я вижу, как она замирает. Как её глаза расширяются от изумления и гнева.

– Спасибо, мам. Ты… позволила мне определиться с моим решением. Арсений – больше мне не муж. Но он всё ещё отец. И он – хороший отец. Он любит детей. А они любят отца. Да, я ревную. Да, мне больно, но моим детям не должно быть больно из-за меня.

Я делаю паузу, набираю воздух в лёгкие, чувствуя, как с каждой секундой во мне крепнет странное, ледяное спокойствие.

Мама подается ко мне через стол, и впивается в мои глаза взглядом, полным боли и презрения.

‍– Но любят ли они тебя, Поля? Любят ли они тебя, раз так легко готовы уехать с отцом и с чужой тёткой?

– Но я не добьюсь от них любви запретами и истериками. – Я усмехаюсь, и звук этот горький-горький. – У тебя же ничего не вышло.

6

Снег под сапогами тихо похрустывает.

Этот ритмичный звук – успокаивает и умиротворяет. Я делаю глубокий вдох морозного воздуха.

В руках бумажный пакет. Он источает сладкий, уютный запах шоколада.

Я купила шоколадные кексы.

Их любит Ариша. Их обожает Павлик.

Сегодня вечером мы посмотрим какой-нибудь дурацкий мультик, я пожарю попкорн с карамелью и сливочным маслом, чтобы кухня пахла детством и счастьем.

Потом, может быть, почитаем вслух какую-нибудь глупую книгу, и я не буду гнать их по своим спальням.

Мы все втроём заснём в моей большой постели: я накрою их одеялом, прижму к себе, вдохну запахи их волос – яблочный шампунь Арины и спортивную мальчишечью энергию Пашки.

И буду слушать их ровное дыхание.

Эти месяцы, эти недели, эти дни – всё, что у меня осталось до Лондона, – я буду выжимать из них каждую каплю.

Каждую крошку. Даже домашние уроки, эти вечные муки с уравнениями и правилами, теперь будут для меня благословением.

Я не позволю унынию затопить себя. Не буду спрашивать «почему?»

Этот вопрос – как нож в старой ране: только глубже вгоняет лезвие, делает больно, а ответа не приносят.

Я буду лёгкой. Я буду весёлой. Я буду мамой, которую вспоминают со светлой улыбкой где-то там, в туманном Альбионе.

Я подхожу к калитке, роюсь в сумке замёрзшими пальцами в поисках ключей.

Когда я открываю калитку, то слышу:

– Полечка! Приве-е-ет!

Голос знакомый, громкий летит ко мне через улицу.

Я оборачиваюсь.

Через дорогу, у только что припаркованной черной иномарки стоит Елена Ивановна. Моя бывшая свекровь.

Она вскидывает руку в перчатке и машет мне с жуткой улыбкой.

Затем приподнявшись на носочках, семенит ко мне через дорогу

Я замираю, сжимая в руке ключи. Смотрю, как она приближается.

Елена Ивановна… Она не меняется. Норковая шуба до колен, аккуратные черные сапожки.

На голове нет шапки – она их терпеть не может, говорит, что они портят укладку.

И правда, её седые волосы, обрезанные ровным каре, лежат идеальными, чёткими линиями, будто только что из-под рук парикмахера.

Лицо почти без морщин – результат регулярных визитов к косметологу и уколов красоты. Но возраст всё равно виден. Он в глубине глаз, в лёгкой обвислости кожи у шеи, в какой-то необъяснимой, но читаемой усталости, которую не скрыть ни одним филером.

– Полечка, родная, я к тебе приехала! – её голос веселый и беззаботный.

Ведет себя не как женщина на пенсии, а как девочка.

Она уже передо мной, и, не дав опомниться, накрывает меня облаком дорогих духов, морозной свежести и ласкового тепла.

Она обнимает меня, прижимает к меховому воротнику, и её тёплые, сухие губы прикасаются к моей щеке – два лёгких, беглых поцелуя. Пахнет дорогим кремом, пудрой и её неизменным «Шанель № 5».

– Привет, Полечка, я соскучилась по тебе, – она отстраняется, сжимая мои плечи в своих цепких, сильных пальцах, и ласково улыбается. Её глаза бегло сканируют моё лицо.

А затем, не дожидаясь приглашения, она юрко проскальзывает в открытую калитку и решительно идёт по расчищенной дорожке к крыльцу, снимая перчатки и расстёгивая шубу.

– А ты хорошо выглядишь, Полечка, такая свежая, румяная, – бросает она через плечо, и в её голосе звучит неподдельное, как мне кажется, одобрение.

Я нагоняю её, аккуратно беру за рукав шубы. Под пальцами – невероятно мягкий, шелковистый мех. Я мягко, но настойчиво останавливаю её на полпути к крыльцу.

– Елена Ивановна.

Она оборачивается, её ухоженное лицо выражает лёгкое, игривое недоумение.

– Что такое, милая?

– Зачем вы пришли? – мой голос звучит ровно.

Я не стану психовать. Не стану выговаривать недовольство бывшей свекрови. Я выше этого.

– Ну что ты, милая, – она фыркает, мягко, но решительно высвобождает рукав из моих пальцев. – Ты заставишь меня стоять на холоде? Я замерзну, как сурок.

И она снова поворачивается и продолжает путь к крыльцу, оставляя меня стоять с пакетом кексов и с нарастающей тревогой.

Я не жду ничего хорошего.

Я терпеливо выдыхаю. Белый парок рассеивается в морозном воздухе.

Через пару минут мы уже в прихожей. Елена Ивановна с лёгкостью сбрасывает с себя шубу – я машинально ловлю её, тяжелую, пахучую, – и нагло, по-хозяйски проходит в гостиную, оглядываясь.

Я следую за ней, мысленно уговаривая себя: «Не скандалить. Не грубить. Не кричать. Сдержаться. Просто выслушать и проводить».

Она плюхается на мой диван, покрытый мягким белым пледом, с лёгким стоном удовольствия. Бьёт ладонью по свободному месту рядом с собой.

– Садись, садись, Поля, не стой как столб.

Я медленно опускаюсь рядом, откладывая пакет с кексами на журнальный столик. В груди – камень.

Я готова к плохим новостям. К упрёкам. К просьбам не мешать Арсению. Ко всему.

Елена Ивановна снова берёт мои руки в свои. Её пальцы тёплые, узкие, с идеальным маникюром нежного персикового оттенка.

– Полечка, я хочу сказать тебе большое спасибо.

Я непроизвольно вскидываю бровь. Это последнее, чего я ожидала услышать.

– За что? – звучит мой сдержанный, почти безразличный вопрос.

– За то, что ты такая умничка, – её лицо расплывается в широкой, искренней улыбке. Глаза щурятся. – За то, что не тиранила моих внуков. И за то, что не втянула детей в ваши с моим сыном разборки. За то, что позволила Арсению остаться отцом. И за то, что сохранила их детскую любовь к моему сыну. Как к отцу.

Я молчу. Слова застревают в горле комом.

– Я не знаю, что вам ответить, – наконец выдавливаю я.

– Ничего и не надо отвечать, – она сжимает мои ладони крепче, её взгляд становится серьёзным, пронзительным. – Я за это не останусь перед тобой в долгу, слышишь? Не останусь.

Она издаёт свойственный ей игривый, кокетливый смешок, лукаво подмигивает мне.

– И даже могу помочь найти нового жениха. Красивого, состоятельного. Чтобы ты не скучала тут одна.

Она говорит это так легко, будто предлагает помочь выбрать новую сумочку, а не заменить человека, который был смыслом всей моей жизни.

Я смотрю на неё, на её ухоженное, сияющее лицо, и чувствую, как по спине бегут мурашки.

Мой мир только что рухнул, и я пытаюсь собрать его осколки воедино, чтобы подарить детям ощущение дома, а мне предлагают нового мужика найти.

– Я очень переживала за тебя, но вижу, что ты в порядке, – Елена Ивановна журит меня за щеку, – видимо, ты тоже давно хотела избавиться от моего сына.

7

Мои каблуки отстукивают по серому керамограниту резкий, одинокий ритм. Звук гулко разносится под высокими потолками, отражается от голых белых стен и возвращается ко мне многократным эхом.

Помещение просторное, пустое, залитое ярким, почти белым мартовским солнцем. Оно льется сквозь панорамные окна, за которыми клочками лежит грязный снег.

Воздух холодный, пахнет пылью и строительной грунтовкой.

И посреди этого света, у окна, спиной ко мне, неподвижно стоит он. Силуэт, знакомый до каждой клеточки.

Арсений. Руки глубоко в карманах брюк, взгляд устремлен куда-то вдаль, за пределы нового спального района.

Он пьет он щурится на солнце, будто заряжается силой для своей новой, блестящей жизни.

Я делаю последний рывок, почти бесшумно разворачиваюсь на носках и останавливаюсь, заложив руки за спину. Меж нами – три метра холодного пустого пространства.

– Как тебе помещение? – Голос мой звучит на удивление ровно, вежливо и… родственно. Будто мы не бывшие муж и жена, а просто двоюродные брат с сестрой, случайно встретившиеся на просмотре недвижимости.

Он медленно оборачивается. Солнце золотит его высокие скулы, ложится в легкие морщинки у глаз. Он не улыбается. Внимательно смотрит на меня, потом скользит взглядом по голым стенам, по потолку.

– Ну, – медленно, обдуманно начинает он и опускается на широкий низкий подоконник.

Смотрит на меня снизу вверх. Взгляд его тяжелый, испытующий.

– Смотря для чего ты хочешь приобрести это помещение?

– Пока арендовать, – поправляю я и торопливо, почти бегущими шагами, подхожу к нему. Сердце колотится где-то в горле. – Есть у меня один план. – Силюсь изобразить легкую, деловую улыбку. – Бизнес-план.

Он молчит, ждет. Его молчание – как давление. Оно заставляет меня говорить дальше, выкладывать все, что я так долго и тщательно придумывала по ночам, пытаясь заткнуть дыру в сердце планами на будущее.

– Не только ты хочешь начать жизнь с нуля, – говорю я и сажусь рядом с ним на холодный камень подоконника. Поправляю воротник блузки. Пальцы дрожат. – Я хочу открыть свой косметический магазинчик.

Смотрю перед собой на идеально белую, безжизненную стену. Арсений молчит, и это молчание – знак продолжать.

– Не просто магазинчик косметики, – выдавливаю я, приглаживая юбку на коленях. Ткань шерстяная, колючая. – Но еще… небольшую лабораторию. По созданию всяких кремушков, масочек, шампуней…

Перевожу взгляд на его строгий профиль. Он слушает, не двигаясь.

– Помнишь, я по юности любила смешивать всякую ерунду и намазывать все это на лицо?

От воспоминания о том далеком, теплом прошлом, о нас – молодых, влюбленных, в груди не сжимается острая боль.

Лишь тупая, знакомая тяжесть под сердцем. Как старый, неизлечимый недуг. Я просто привыкла к ней. Она стала частью меня.

– Помню, – тихо говорит Арсений и наконец поворачивает ко мне голову. Уголок его губ чуть вздрагивает – подобие улыбки. – Бизнес-план неплохой.

– Пока вы… пока вы с детьми будете в Англии, – говорю я удивительно спокойно, даже жизнерадостно, – я займусь личным брендом косметики. Буду ходить на обучение, найму персонал, запущу первую линейку уходовой косметики. Назову её как-нибудь романтично, – снова эта дурацкая, натянутая улыбка. – Зря я, что ли, с тебя стрясла столько денег при разводе?

– У тебя все получится, – заявляет он серьезно, уверенно. В его голосе нет ни капли сомнения. Он всегда верил в мои силы. Кроме веры в наш брак. – Ты большая молодец.

Я отвожу взгляд от него, снова упираюсь в белую стену. Пожимаю плечами, чувствуя, как предательская теплота подступает к глазам.

– Ну, я хотя бы постараюсь быть молодцом и умницей, – шепчу и складываю ладони на коленях.

Пальцы сами находят край юбки и начинают нервно теребить ткань.

Арсений замечает это движение. Замечает мое напряжение.

– Ну, ты же попросила сегодня о встрече не для того, чтобы я одобрил твой бизнес-план, – говорит он мягко.

– Нет, – выдыхаю я, опуская голову. – Не для этого.

Набираю полной грудью воздуха. Он пахнет холодом и пылью. С мрачной решительностью поднимаю на него взгляд. Скольжу по его лицу – высокие скулы, прямой нос, упрямый подбородок. Останавливаюсь на глазах. Темных, непроницаемых.

– Ты должен мне кое-что пообещать, – шепчу я.

Голос срывается.

– Что именно? – так же тихо спрашивает он.

– И ты должен это пообещать мне с глазу на глаз. Без лишних ушей. Без лишних вопросов. Пообещать лично мне, – Хмурюсь, стараясь придать своим словам максимальный вес. – Даже дать клятву.

Арсений тяжело вздыхает, отводит глаза на секунду.

– Ты меня начинаешь пугать, Поля. В чем дело?

– Я дам тебе разрешение вывести наших детей в Англию.

Произношу это четко, глядя ему прямо в глаза. В горле першит, слезы подступают комом, обжигают носоглотку.

– Я принимаю это. Мне принять это решение очень тяжело, и я буду… – закрываю глаза, чувствуя, как по щеке скатывается первая предательская слеза. Она горячая, соленая. – Я буду по ним очень скучать.

Открываю глаза. Пусть видит. Пусть видит эти слезы, эту тоску, эту слабость. Пусть видит, какую цену я плачу за свое «молодец» и «умница». Я не буду врать. Не буду притворяться сильной.

– Я отпущу детей, – медленно и четко проговариваю я, но в голосе проскальзывает хрипота. – Отпущу. Но ты пообещай мне, что когда… что если они захотят улететь обратно. В любой день. В любое время суток… ты вернешь их мне обратно?

Делаю паузу, давая ему прочувствовать каждое слово.

– Как только они заикнутся о том, что хотят быть со мной, увидеть меня, обнять меня, ты… – голос снова дрожит, я сжимаю кулаки, – ты берешь Аришу и Павлика в охапку, тащишь в самолёт и возвращаешь их мне. Немедленно. Без разговоров. Без уговоров. Без оправданий.

По второй щеке стекает вторая слеза.

Арсений смотрит на меня. Молча. Потом его взгляд смягчается. Он находит мою руку на коленях, покрывает ее своей. Его пальцы – теплые, твердые, знакомые до боли. Он мягко сжимает ее, подается чуть ближе ко мне.

‍– Обещаю, Поля. Обещаю. Если они захотят тебя увидеть, обнять, вновь оказаться рядом… я верну их тебе. Я их привезу обратно.

– Запомни это, – говорю я и в ответ сжимаю его руку так крепко, что костяшки белеют. Чтобы он почувствовал в этой хватке не благодарность, а женскую угрозу. Обещание мести, если он нарушит слово. – Ты мне обещал. Запомни этот момент, как ты мне обещал, что вернешь мне детей, если они… захотят обратно ко мне.

– Запомнил, – медленно кивает он. В его глазах – неожиданное уважение.

И какая-то тень… вины?

Я выдергиваю руку из его захвата. Резко, будто обожглась. Потом тянусь к своей кожаной сумке, стоящей у ног на полу. Несколько секунд роюсь в ней, сердце колотится бешено. И наконец достаю оттуда тонкую папку из желтого картона.

Протягиваю ее ему.

– Это разрешение на выезд. Заверено у нотариуса.

Арсений медленно, почти неверующе, принимает папку. Раскрывает ее. Смотрит на официальную бумагу, на печати, на мою подпись – ровную, уверенную, которую я репетировала, чтобы рука не дрогнула.

Потом поднимает на меня глаза. Он потерял дар речи. Он явно ожидал сцен, истерик, борьбы. Всего чего угодно, но не этого.

Я нервно поправляю волосы, смахиваю с щек влагу и слабо улыбаюсь.

– Ты хорошим папой был, Арсений. – Голос снова срывается. – И лишь поэтому я с тобой сейчас веду разговор и иду навстречу. Ты хороший отец, я это признаю.

Пытаюсь улыбнуться снова, но чувствую, как лицо перекашивает гримаса боли. Сводит скулы.

– Полина… – тихо, хрипло отзывается он и снова тянется ко мне, чтобы взять за руку.

Но я резко вскакиваю с подоконника, подхватываю сумку, накидываю ремень на плечо. Спешно отхожу от него на несколько шагов, поворачиваюсь спиной. Я чувствую его растерянный взгляд на своей спине.

Чувствую, как по лицу ручьем текут слезы. Еще секунда – и я брошусь к нему, вырву эту папку, разорву ее, буду умолять все забыть, оставить детей здесь, со мной…

Я сжимаю ручку сумки. Дышу глубоко и рвано. Морозный мартовский воздух за окном кажется таким привлекательным… выбежать туда, кричать…

– Спасибо, Полина, – тихо, почти неслышно говорит он сзади. – Я этого не забуду.

Я не оборачиваюсь. Не могу. Киваю ему в пространство, проводя ладонью по мокрому лицу, и быстрыми, уверенными шагами иду к выходу. Мои каблуки снова отстукивают по пустому керамограниту.

Дверь тяжелая. Я толкаю ее плечом и выхожу на крыльцо навстречу леденящему мартовскому ветру. За спиной остается тишина пустого помещения и человек, который когда-то был смыслом моей жизни.

– Поля, – Арсений выходит за мной.

Мягким рывком разворачивает меня к себе, будто для внезапного и надрывного поцелуя, но он только прижимает меня к себе и крепко обнимает.

В этих объятиях много благодарности, но не любви.

– Спасибо… Поля… Я очень боялся…

– Тебе невероятно повезло с бывшей женой, – горько хмыкаю я.