Текст книги "Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

42

Я сижу на диване, откинувшись назад на мягкую спинку, и прикрываю глаза.

Елена Ивановна увезла разъярённого Арсения. Увела ловко, как дрессировщица опасного зверя.

Подгадала момент, подошла сбоку, вложила в его напряженную руку свою, заботливую и узловатую, и прошептала что-то, от чего он, сломленный, позволил увести себя.

Я знаю, что сейчас она у себя дома продолжит свою работу. Усадит в кресло, нальёт дорогого крепкого напитка, заведёт разговор о Насте, о будущем ребёнке, о его планах.

А потом по-матерински, крепко, обнимет, прижмет к своей груди, накормит чем-нибудь вкусненьким. Наверное, тем самым грибным пирогом, что он любил в детстве.

Я бы тоже так поступила. Даже взрослым, седым мальчикам в определённый острый момент жизни нужна мама.

Забавно, что именно сейчас Арсению нужна мама, а не в момент развода, когда он был так уверен в своём решении уйти и в своих силах.

Сейчас он уязвим, растерян и беспомощен перед бурей эмоций и перед осознанием того, что, вероятно, в своём безбашенном, бессовестном и эгоистичном поступке он поступил неверно.

Что, возможно, у нас с ним был другой выход.

Я тяжело вздыхаю. Чувствую, как соседняя подушка дивана мягко продавливается.

Руслан. Он заботливо, почти ритуально, накидывает на мои плечи и колени тёплый пушистый плед. Придвигается ближе, его бедро касается моего. Он приобнимает меня, его рука – тяжелая и горячая – ложится мне на плечо, прижимает к себе.

А затем он целует меня в макушку. Его губы, мягкие и влажные, задерживаются на моих волосах дольше, чем на несколько секунд. От этого прикосновения по спине пробегает холодная дрожь.

Я выдыхаю с раздражением, коротко и резко. Но Руслан воспринимает этот выдох как выдох печали и тоски.

– Всё хорошо, – тихо говорит он. – Я рядом.

Я хочу его оттолкнуть, вырваться из этого фальшивого уюта, крикнуть, что мне не нужна его жалость, его игра, но после ссоры с Арсением у меня не осталось сил на агрессию в сторону Руслана.

Внутри – выжженное поле, пепелище. Поэтому я снова делаю глубокий, дрожащий вдох и продолжаю сидеть в его объятиях с закрытыми глазами.

Так проходит несколько тягостных и неловких минут. В доме непривычно тихо.

Вдруг Руслан тоже вздыхает, и его вздох звучит неестественно, нарочито.

– Полина, нам надо поговорить.

Я прекрасно понимаю, о чём он решил поговорить. Видимо, в нём взыграла совесть. Он решил сыграть в откровенность.

Поэтому я тихо, почти беззвучно, отвечаю:

– Я и так знаю.

Чувствую, как его тело на секунду замирает.

– Знаю, что тебя подослала ко мне моя бывшая свекровь.

И вот тут наконец у меня появляются силы. Я сбрасываю его руку с моих плеч, резким движением отодвигаюсь по дивану. Плед сползает на пол бесшумным пушистым сугробом.

Мы смотрим друг на друга. В его карих глазах – не раскаяние, а быстрая, почти молниеносная оценка ситуации. Он пытается слабо улыбнуться.

– Послушай, Полина, всё очень изменилось.

Он хочет снова придвинуться, его рука тянется ко мне, но я вновь отодвигаюсь.

– Мы теперь можем продолжить всё без лжи, раз ты всё знаешь, – говорит он, и в его голосе слышны нотки странного, почти делового предложения.

Я медленно моргаю и нервно, сдавленно смеюсь. Звук выходит горьким и рваным.

– Как у вас, у мужчин, всё легко, да? Начал отношения со лжи – ну ничего страшного, это мелочь. Или развёлся с женой, ушёл к другой, вынашиваешь планы завести ребёнка, а потом в какой-то момент – раз! – и хочешь вернуться к бывшей жене.

– У нас с Арсением всё же разные ситуации, – Руслан прищуривается, и в его голосе неожиданно прорезываются нотки ревности и раздражения. – И тебе всё же стоит перестать меня сравнивать с бывшим мужем и постоянно о нём вспоминать.

– Ох ты ж, – я приподнимаю брови, чувствуя, как гнев приливает к щекам жаром. – Как ты быстро начал указывать мне, что делать.

Я поднимаюсь с дивана. Я выпрямляю спину.

– Руслан. Хотя, может быть, тебя и зовут-то не Русланом?

– Нет, меня всё же зовут Русланом, – он тоже медленно поднимается, его движения становятся менее плавными, более угрожающими. Он внимательно следит за мной, как кот за мышью. – Полина, ты в разводе уже очень давно. И тебе действительно давно пора отпустить всю эту ситуацию.

Он улыбается шире, и эта улыбка уже не кажется уютной. В ней проступает что-то хищное и самодовольное.

– Я считаю, что сегодня – отличный день, чтобы это и сделать. Ты теперь знаешь всю правду обо мне. И я решил, что готов увидеть в тебе не только «дорогостоящий заказ от безумной старухи», а действительно женщину.

Как только с него слетела маска доброжелательного, заботливого мужчины, как только он отказался от роли, которую ему проплатили, я увидела в этом «налоговом консультанте» лишь циничность и мужскую самоуверенность, граничащую с хамством.

– И меня совершенно не смущает, что у тебя двое детей, – он пожимает плечами, делая шаг в мою сторону. – Сын, конечно, у тебя капризный, но я постараюсь найти к нему подход.

– Господи, – тихо, на выдохе, отвечаю я. В холодном шоке и растерянности прижимаю ладонь к шее. Смотрю на Руслана, не моргая. – Ты считаешь, что я настолько отчаялась, что я продолжу отношения с мужчиной, которого мне… купила моя бывшая свекровь?

– Ой, да ладно, Полина, – он хмыкает и разводит руки в стороны, будто предлагая мне посмотреть на эту аферу как на удачную сделку. – Тебе же было со мной хорошо. Ты сама об этом не раз мне признавалась. Мы отлично проводили время.

– Пошёл вон, – тихо и медленно проговариваю я, вкладывая в эти два слова всю оставшуюся силу.

Руслан делает ещё один шаг в мою сторону. Его ухмылка становится злее, хищнее. И теперь я чётко и ясно вижу, что он действительно всё это время лишь играл роль.

Мне становится вдруг до костей страшно. Тот же Арсений никогда передо мной не играл. Он никогда не примерял на себя чужие маски, никогда не лицемерил.

Да, пусть он развёлся со мной, влюбился в другую женщину, потом уехал в Лондон. Да, пусть он сделал мне бесконечно больно, но он никогда не лгал о своих чувствах в конкретный момент. Его эмоции, даже самые жестокие, всегда были правдивы и честны. Пусть впоследствии всё это оказывалось лишь мужским заблуждением.

А тут, тут передо мной – лицедей. И его настоящие глаза, холодные и оценивающие, пугают меня.

Он делает новый шаг, его рука тянется, чтобы схватить меня за запястье…

Но тут раздаётся оглушительный стук. Я вздрагиваю и поворачиваю голову на звук.

В дверях гостиной, отбрасывая длинную тень из коридора, замер Павлик. Он стоит, широко расставив ноги, сжимая в руке металлическую перекладину, которую, похоже, с силой вырвал из своего шкафа. Ту самую, на которую я вешаю плечики с его рубашками.

Его лицо бледное, искажено неподдельной, дикой злостью. Он снова бьёт этой перекладиной о дверной косяк. Грохот заставляет вздрогнуть и Руслана.

– Дядя Руслан, – сипит Павлик, прищуриваясь. – Мама попросила тебя уйти.

– Или Павлик тебе нафеячит, – раздаётся из глубины дома тонкий, хитрый голосок Аришки.

– Угу, – Павлик неотрывно, исподлобья, смотрит на Руслана. Его пальцы так сильно сжимают железку, что костяшки белеют. – Капризный мальчик нафеячит по полной. И теперь мне феячить можно. Козел.

43

– Вот тебе мой фирменный успокаивающий чай. – Мама ставит передо мной на стол высокую белую кружку с дымящимся травяным отваром.

Цвет у него мутно-медовый, пахнет мятой, ромашкой и чем-то терпким, корневым.

Она садится напротив, поправляет на плечах клетчатый кардиган и хмурится:

– Пей. Тебе надо прийти в себя, успокоиться, Арсений.

Я сам не замечаю, как хватаю эту чашку. Пальцы сами сжимаются вокруг горячего фарфора.

Делаю несколько жадных глотков, не обращая внимания на то, что пью чуть ли не кипяток. Во рту жжётся, в глотке тоже – слишком горячо, горячо до боли.

Я со стуком отставляю пустую чашку и вновь сжимаю ладони в кулаки. Поднимаю взгляд на маму.

– Откуда он вообще взялся? – глухо спрашиваю я.

Мама пожимает плечами, клонит голову набок и вздыхает.

– Да какая разница, откуда? – она слабо улыбается. – Ты почему так взбесился, ты что? Ревнуешь бывшую жену?

От её последних слов меня так сильно передёргивает, будто меня ударили плетью по голой коже.

Я отвожу взгляд в сторону, в окно. Стискиваю зубы так сильно, что в висках начинает пульсировать болью. Да. Похоже, я ревную. Что совершенно нелогично в моей ситуации, абсурдно, дико. Но я ревную.

Я едва себя сдерживаю на месте. Мышцы ног напряжены до дрожи, будто готовы сами понести меня вперёд, вышибать двери.

Я бы хотел сейчас сорваться с места, сбежать из маминой уютной кухни и вновь ворваться в тот дом, к Полине, чтобы собственными руками вышвырнуть оттуда этого уютного, хозяйственного Руслана.

Вышвырнуть и захлопнуть дверь перед его носом. Навсегда.

Но всё это – глупо. Так не должно быть.

– Милый, – мама тяжело вздыхает, её пальцы с безупречным маникюром барабанят по столешнице. – Ну, Полина же привлекательная женщина. Конечно, на неё обращают внимание мужчины. И, конечно, рано или поздно она бы опять встретила кого-нибудь. – Небольшая пауза. – И вышла бы замуж.

– Ну, не за Руслана! – почти возмущённо выдыхаю я, смотря на мать.

– А за кого?

Похоже, когда я вслух желал Полине встретить достойного мужчину и вновь полюбить, я в глубине души ошибался в своих пожеланиях.

На деле я не ждал, не хотел того, что Полина вновь по-настоящему заинтересуется кем-нибудь.

Похоже, я думал, что Полина… останется одна. Навечно. Как заложница нашего общего прошлого.

– Мне не нравится Руслан, – говорю я маме, и слышу, как в моём голосе звучит почти детская обида.

Мама хмыкает и подпирает лицо рукой. Её взгляд становится острым с издевкой.

– Ну, допустим. А Настя разве нравилась Полине? Что это изменило? – она слабо улыбается, и в этой улыбке – вся безжалостная правда. – Тебя это остановило?

От её слов я аж вскакиваю на ноги. Стул с громким скрежетом отъезжает назад. Дышу тяжело, прерывисто, будто сейчас задохнусь от ревности, злости и горького, горького сожаления. Они заполнили меня всего, не оставив места для воздуха.

Но я вновь медленно опускаюсь на стул.

Медленно выдыхаю в очередной попытке успокоиться и мыслить здраво.

Мозгами я прекрасно осознаю, что вся моя эта истерика, агрессия и ревность – бессмысленны. Я не имею никакого права. Я сам всё разрушил, но успокоиться я не могу.

Будто я сейчас разделился на две половины: одна – рациональная, другая – эмоциональная, слишком эмоциональная, дикая, готовая крушить всё вокруг.

И вот тогда в голове, неожиданно и ярко, как вспышка магния, вспыхивает вопрос, обжигающий и постыдный: «А Полина уже успела переспать с Русланом? Была ли между ними близость?»

Этот внутренний вопрос тут же запускает цепочку картинок в моём воспалённом воображении. Голые Полина и Руслан. В нашей спальне. На нашей кровати. В разных позах. Её руки в его волосах. Его губы на её коже.

Я с глухим и бессильным рыком накрываю лицо ладонями и крепко-крепко зажмуриваюсь, пытаясь стереть эти образы, но моё воображение становится только ярче, откровеннее, детальнее.

И мне кажется, что я уже даже ловлю слуховые галлюцинации – тихие, сдавленные стоны Полины. Те самые, что когда-то сводили меня с ума.

– Арсений. – Голос мамы звучит тихо, но чётко. – Тебе сейчас надо не о Полине и Руслане беспокоиться. А о Настеньке. И о том, что у вас будет общий ребёнок.

Я отрываю руки от лица и в беззащитном, животном отчаянии смотрю на мать. В её глазах – ни капли утешения, лишь холодная, неумолимая реальность.

Я ясно понимаю, что я не хочу. Не хочу возвращаться в этот унылый, пасмурный Лондон. Не хочу думать о Насте. Не хочу думать о том, что у меня будет третий ребёнок, которого родит проплаченная чужая тётка.

– Арсений, – мама прищуривается. – Полина больше не твоя жена.

– Я это помню и знаю, – Говорю я сдавленными, разбитыми слогами.

– Хорошо, – кивает она. – Тогда я должна выразиться иначе. Она больше не твоя женщина.

44

– Анастейша, тебе стоит расслабиться, – говорит Лиззи, и её голос, чистый, с лёгкой музыкальной интонацией.

Она лениво подтягивается, а затем она с шумом падает на подушки, раскинув руки и ноги в стороны.

Она косится на меня и вздыхает, нарочито громко.

Отворачиваюсь от нее.

Не хочу быть здесь. Я так радовалась нашему отпуску, а теперь я будто в западне.

– Тебе в твоём положении нервничать нельзя.

Я мрачно оглядываюсь на неё. Лиззи лежит и улыбается мне своей успокаивающей, слащавой улыбкой.

– Мне не смешно, – говорю я ей, и сама слышу, как ужасно звучат мои слова. Голос срывается, акцент, который я обычно так тщательно скрываю, прорывается наружу, уродливым и грубым. Когда я нервничаю, мой английский становится очень паршивым. – Шутки у тебя не смешные.

Я делаю шаг к кровати.

– Здесь беременная не я, а ты. – Я хмурюсь, сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. – И это меня невероятно печалит, Лиззи, если ты ещё этого не поняла.

Она накрывает руками живот, который уже немного округлился под тонкой маечкой. Её руки, длинные и бледные, кажутся мне щупальцами.

– Ну, печалишься ты не из-за беременности, – она смотрит на меня своими унылыми, серыми глазами. Совсем не из-за беременности.

Внешность у Лиззи типично английская – крупные черты лица, удлинённое, как у лошади, лицо, тусклые волосы цвета соломы, собранные в небрежный пучок, и невыразительные, блёклые глаза.

Но под всей этой невыразительностью и блёклостью скрывается очень, очень хитрая женщина.

– Ты волнуешься за своего русского мужа? – Лиззи расплывается в улыбке, обнажая свои крупные, немного желтоватые зубы. – На ребеночка тебе сейчас всё равно.

«Мой русский муж». Слова обжигают изнутри.

– Мой русский муж, – я повышаю голос, и он звучит визгливо, ненавистно, – сейчас в России!

Я начинаю ходить по номеру, от окна к входной двери и обратно. Дорогой ковёр глушит шаги. Сама не замечаю, что подношу ко рту руку и с остервенением грызу ноготь.

– Ну, может быть, он какие-то свои русские дела со своими русскими друзьями решает, – Лиззи садится клонит голову набок, прищуривается. Её поза – поза психолога, которому платят за то, чтобы он выслушивал чужой бред. – Тебе надо выдохнуть.

– Да не у друзей он! – я резко разворачиваюсь к ней, почти рявкаю. – Он к своей бывшей жене поехал! Ты это понимаешь? К жене! – я повторяю громче, чтобы до неё наконец дошло. – Бывшей жене и к бывшим детям!

– Разве дети бывшими могут быть? – Лиззи хмурится, и я ловлю себя на мысли, что хочу ударить эту английскую стерву по её длинному, лошадиному лицу.

Хочу увидеть, как исчезнет это самодовольное спокойствие.

– Да, они станут бывшими! – я наклоняюсь к ней, и наши лица оказываются в сантиметрах друг от друга. Я тоже прищуриваюсь. – Станут бывшими, когда родится наш малыш.

– Ты же в курсе, – воркует Лиззи на своём чистом и музыкальном английском, – что русские мужики совсем не любят громких, истеричных женщин. – Она взгляда не отводит. – Хотя таких женщин никакие мужики не любят. Ты понимаешь, к чему я клоню?

Она спрашивает с лёгкой женской издёвкой, и да, конечно, я понимаю, о чём она.

Я отшатываюсь от Лиззи, будто она нанесла мне физическую пощёчину. Отворачиваюсь к окну и смотрю на сад отеля, а затем перевожу тоскливый взгляд на голубое небо. Солнце начинает слепить, и слёзы выступают на глазах.

Да, ни одному мужчине не нравится неуверенная в себе, крикливая, истеричная женщина.

Я ведь и завоевала Арсения своим женским спокойствием, своей мягкой умиротворённостью и своим ровным, тёплым и мягким характером. Именно это его и притянуло ко мне.

Но… Но, как всегда, есть «но». И в нашем с ним случае есть несколько «но», которые могут сейчас всплыть и похоронить наши с ним отношения.

Спокойная, уверенная, нежная, тёплая, ласковая женщина, у которой не бывает плохого настроения и у которой не бывает всплесков истерик – это была всего лишь очень продуманная роль.

И эту роль мне чётко и тщательно прописала Разумова Ольга Викторовна. Семейный психолог.

Тот самый семейный психолог, которая несколько месяцев вела консультации для Полины и Арсения.

Ольга Викторовна – очень давняя подруга моей мамы. Однажды на встрече она поделилась, что к ней на консультацию ходит одна очень любопытная пара, которую она охарактеризовала так: «Зажравшийся богатый мужик и унылая, скучающая домохозяйка».

Мама заинтересовалась историей Полины и Арсения и в шутку сказала, что вот Настеньке бы такого мужа.

Ольга Викторовна усмехнулась и сказала, что она вполне может устроить такого мужа лично для меня, потому что сейчас то самое время, когда обработать этого «зажравшегося богатенького Буратино» не составит никакого труда.

Мама и я решили рискнуть.

Вот это есть первое и главное «но» в наших отношениях с Арсением.

Я вздрагиваю у окна номера, потому что в моей руке резко вибрирует телефон, и эта вибрация переходит по всей длине моей руки

Я смотрю на экран. На экране – фотография улыбающегося Арсения. Того, каким он был до того, как я всё испортила. До того, как я начала терять контроль. До того, как начала сползать маска.

Я закусываю губу, до боли, делаю глубокий, дрожащий вдох, потом выдох и уговариваю себя, шепчу заклинание: «Будь милой. Будь доброй. Будь ласковой девочкой. Для Арсения».

Я принимаю звонок и ласково шепчу в трубку:

– Алло, милый.

Несколько секунд молчания. Гулкое, давящее. И я понимаю, что Арсений не в духе. Я чувствую его ярость через тысячи километров, сквозь статику эфира. Она обжигает мне ухо.

– Привет, – глухо, безжизненно, отвечает он.

Моё сердце замирает.

– Я сегодня возвращаюсь в Лондон, – продолжает он. – И когда ты с Лиззи вернётесь из отпуска, у нас с тобой будет серьёзный разговор.

– Милый, не пугай меня так, – я задерживаю дыхание, крепко сжимаю смартфон так. Стараюсь, чтобы голос звучал лёгким, испуганно-кокетливым. – О чём поговорим?

Пауза. Я слышу его тяжёлое дыхание.

– О том, что мы возвращаемся в Россию, – отчеканивает он.

Связь обрывается. В ушах – оглушительная тишина. Телефон выскальзывает из онемевших пальцев и падает на мягкий ковёр с глухим стуком.

Если бы я сейчас действительно была беременной, то со мной точно случился бы выкидыш.

45

– Мам, – говорю я, приглаживая взъерошенные ночи волосы. Зеваю. – Ма-а-а-ам.

Заглядываю в гостиную. Пусто.

Эту ночь я спал плохо. Лежал на кровати и смотрел в потолок и думал.

Думал, как мне быть, что делать и к утру осознал, что для начала я должен вернуться.

На родину. Окончательно. А уж дальше… буду думать. Я не хочу связывать свою жизнь с Англией, с Лондоном. Это не моя страна, не мой язык. А люди, с которыми мне сейчас приходится работать… я не чувствую в них ничего родственного. Они чужие. Как и этот серый, дождливый город.

– Мам? – прохожу в столовую и заглядываю на кухню.

Тишина. Я не нахожу ее, и меня это напрягает.

На выключенной плите стоит чугунная сковорода с недожаренной, остывшей яичницей. Белки застыли белыми островками, желток съежился. Рядом с плитой, на столешнице из темного гранита, стоит тарелка со стопкой румяных, но уже остывших блинчиков. Она готовила завтрак и посреди готовки все бросила и куда-то ушла.

Я выхожу из кухни, вновь повторяю, уже громче:

– Мам? – И направляюсь в гостиную.

Решаю выглянуть в окно. Так я и делаю. Раздвигаю тяжелую портьеру из бархата. Утро за окном серое, бесцветное и печальное.

И я застываю.

Перед домом, на аккуратной дорожке из серой плитки, что ведет от калитки до крыльца, моя мама о чем-то горячо и взволнованно спорит с Русланом.

Она стоит к дому спиной, Яростно жестикулирует. Ее тонкие, с безупречным маникюром пальцы, сжимаются в кулаки, потом разжимаются.

Тут она, похоже, чувствует мой взгляд на себе, резко оборачивается, видит в окне мое лицо. Гнев сменяется паникой. Она начинает суетливо и торопливо толкать Руслана в грудь, вынуждая его медленно отступать по направлению к калитке.

Что-то тут подозрительное происходит. Что-то очень нехорошее.

Я отпускаю штору.

Какого черта Руслан посмел приехать в дом моей матери? Что, блин, происходит?

Быстро выхожу в прихожую, на ходу накидывая на плечи мое пальто. Не застегиваю. Распахиваю тяжелую входную дверь.

Холодный утренний воздух бьет в лицо, пахнет влажной землей.

– Мам! – говорю я уже на повышенных тонах, сходя с крыльца.

Мама замирает, все еще упершись ладонями в грудь Руслана. Тот не шевелится, его поза выражает скорее раздраженное терпение. Затем он медленно переводит взгляд на меня. А мама, наконец, отдергивает руки, будто обожглась.

– Доброе утро, сынок, – говорит она, и голос ее слаб, а лицо… лицо такое, будто она крупно нашкодила.

В ее глазах мечется страх и какая-то детская вина.

Я спускаюсь по ступеням крыльца. Теперь я обращаюсь к Руслану. В горле першит от сдержанной ярости.

– Можно поинтересоваться, какого черта ты тут забыл? – мой голос низкий, рычащий. Я делаю несколько шагов к ним, сокращая дистанцию. Ноги сами несут меня, будто на бой. – Допустим, я еще могу как-то понять, почему ты ошиваешься в доме моей бывшей жены, но что ты забыл в доме у моей матери?

Я делаю паузу, сжимаю кулаки в карманах пальто.

А Руслан уже не уходит. Напротив. Он выходит вперед, навстречу мне, с тем самым наглым вызовом прищуривается и коротко хмыкает.

Надо признаться, я сейчас безумно рад тому, что он решил остаться. Возможно, у меня будет повод начистить ему рожу.

– Мы с твоей мамой, по сути, были деловыми партнерами до сегодняшнего дня, – Руслан улыбается широко и приветливо, но в его глазах нет ни капли тепла.

Одна лишь холодная, расчетливая насмешка.

– Вот же козел, – тихо, но внятно шипит позади него моя мама и накрывает лицо ладонью, будто пытаясь спрятаться.

Руслан оглядывается на нее через плечо и вздыхает, как уставший воспитатель:

– Полина все равно уже все знает. Знают ваши внуки. И я думаю, что Арсений тоже скоро, довольно скоро, все узнает. Так, может быть, ему лучше все от нас напрямую узнать?

– Ты был небрежен! – неожиданно агрессивно рявкает мама на Руслана, опуская руку. Ее глаза горят уже не страхом, а злостью на него, на этого неудобного, вышедшего из-под контроля актера.

– Узнать что? – спрашиваю я и делаю еще два шага.

Мы стоим почти вплотную.

– Узнать то, что твоя мама, – Руслан тоже бесстрашно делает шаг ко мне, его лицо теперь серьезно, в нем нет и тени уютной добродушности, – разыграла для тебя и для Полины удивительный спектакль, в котором главную роль играл я.

Руслан театрально разводит руками, и я понимаю, что сейчас вижу перед собой какого-то другого человека.

Совсем не того Руслана, тихого, хозяйственного, «уютного», с которым я познакомился вчера. Это уверенный в себе циник, и он сейчас наслаждается моментом.

Я смотрю на мать. Она Поджимает губы и гордо вскидывает подбородок.

– Какой… спектакль? – выдавливаю я.

– Я должен был влюбить в себя твою бывшую жену, – Руслан скалится в улыбке. – И у меня это получилось.

– Но ты был небрежен! – вскрикивает моя мама. – Как ты мог допустить, чтобы она тебя подслушала, а?

Попытки Полины начать новую жизнь, моя собственная, дикая, неконтролируемая ревность – все это оказалось… Постановкой, режиссером которой была моя собственная мать.

– Мам… – я шумно выдыхаю, – зачем?

– И мы по этому поводу вчера с Полиной немного повздорили, – Руслан вздыхает, – но я все еще думаю, что у нас есть шанс.