Текст книги "Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

22

Я делаю глоток терпкого кофе, и его знакомый, горьковатый вкус на секунду отвлекает от нарастающей тревоги.

В ожидании смотрю на бывшую свекровь. Елена Ивановна сидит на краю моей кровати, немного суетливо поправляет складки своего стеганого халата цвета увядшей лаванды.

Ее пальцы, с безупречным маникюром, нервно теребят мягкую ткань. Затем она делает глубокий, шумный вдох, будто готовясь к прыжку, и заявляет:

– Мне здесь не нравится.

Я опускаю чашку, придерживая ее теплые бока у самых губ, чувствуя исходящий от нее жар.

– Да мы тут даже суток ещё не провели, – осторожно замечаю я.

– А мне не нравится, – упрямо, как капризный ребенок, повторяет она. Ее глаза сверкают решительным неприятием. – Тут серо, мокро, промозгло. Не нравится мне тут, и моё первое впечатление всегда правдиво.

Комната и правда залита серым, безжизненным светом. За окном, затянутым плотной пеленой тумана и дождя, смутно угадываются силуэты чужих домов.

Уныленько.

– Ну, допустим, – медленно киваю я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

Павлик прячется под одеялом с головой. Что-то ворчит. С другой стороны Аришка, словно чувствуя нарастающее напряжение, сонно причмокивает и ныряет глубже, прижимаясь ко мне холодным носом.

– И жить я тут точно не смогу, – категорично заявляет Елена Ивановна, с резким движением поправляет седые волосы, выбившиеся из-под капюшона, и сердито отворачивается, уставившись в запотевшее окно.

Я пока не совсем понимаю, к чему она ведет этот странный, полный скрытого смысла монолог. Поэтому не перебиваю, а просто внимательно слушаю и пью кофе.

Каждый глоток – капля спокойствия, капля Арсения.

– Плюс ко всему, здесь все на этом английском разговаривают, – фыркает она, закатывая глаза с таким драматизмом, будто ей предложили выучить язык марсиан. – А я уже старая для того, чтобы учиться чему-то новому

– Так… – медленно тяну я, чувствуя, как тревога начинает шевелиться в груди тяжелым, холодным камнем.

Елена Ивановна вновь резко разворачивается ко мне, и я невольно вздрагиваю от неожиданности, едва не расплескав кофе.

– Если мы с тобой не вмешаемся, – она понижает голос до сдавленного, интимного шепота, и ее глаза становятся круглыми от ужаса перед некой грядущей катастрофой, – то они тут останутся жить насовсем.

Я в недоумении приподнимаю бровь. Снаружи я – невозмутимость, лед.

Но внутри, в груди, нарастает паника, резкая и тошная. Теперь понятно, к чему была вся эта злая речь о том, что ей невыносим Лондон. Похоже, Арсений с Настей вынашивают планы остаться здесь навсегда и начали уговаривать Елену Ивановну пожить тут, с ними.

– Полгода – так сяк, я смогла бы прожить без своего сыночка, – продолжает она, вглядываясь в мои глаза, будто пытаясь прочесть в них согласие. – Я его отпустила на полгода. Я приняла то, что моему сыну нужно отвлечься после развода, нужно начать новую жизнь, сделать новый шаг, немножко перезагрузиться. Я все это приняла и поняла, поэтому отпустила. Но… – она возмущенно качает головой, и ее губы складываются в тонкую линию. – Если они здесь останутся навсегда, я – против.

Я молчу и медленно дышу, заставляя воздух заполнять легкие, вытесняя панику. Подхватываю пальцами печенье с шоколадной крошкой и откусываю маленький кусочек. Сладкое тесто хрустит на зубах, шоколад тает на языке, но вкус кажется пресным, пепельным. Я должна успокоиться. Я должна вести себя невозмутимо и уверенно. Для детей. Для себя.

– Я Настю приняла спокойно и без лишней истерики, – продолжает Елена Ивановна, и в ее голосе вдруг пробиваются нотки неподдельной обиды и усталости. – Понимаешь, я её никогда не сравнивала с тобой. Я никогда не говорила ей ни слова против и не говорила о том, что она разбила вашу семью. Я была… очень понимающей, адекватной женщиной. – Ее голос вздрагивает от сдерживаемой злости. – Но, видимо, зря.

Она делает паузу, давая мне осознать всю глубину ее «жертвы».

– Теперь она будет делать все, чтобы мой сын остался тут навсегда. И чтобы я осталась без сына, – моя бывшая свекровь внезапно всхлипывает, смахивает с щеки единственную, но очень эффектную слезинку.

И зажмуривается, вновь делает глубокий вдох и выдох, выравнивает дыхание. Потом капризным жестом скидывает с головы капюшон, скрещивает руки на груди, и ее взгляд становится стальным, полным решимости:

– Поэтому мы должны сломать все её планы.

– Простите? – хрипло отзываюсь я, и мой голос звучит чужим.

Она смотрит на меня как на неразумную девочку, которую ей приходится учить премудростям этой сложной жизни.

– Настя сейчас ему мозги пудрит, что ей надо по-женски полечиться. Нужно рассмотреть возможность ЭКО. Ведь тут ЭКО делают лучше, чем в России. Или предлагает даже рассмотреть вопрос суррогатного материнства. И суррогатное материнство здесь, – она делает многозначительную паузу, – легче оформить.

От ее слов по моему телу разливается ледяной ужас. Я продолжаю молчать, но пальцы так сильно сжимают чашку, что ручка вот-вот треснет.

Теперь я знаю, что у Насти есть проблемы по женской части, и что они с Арсением все равно планируют завести общих детей.

Да, это настоящая катастрофа. Новый ребенок…

Это повод для ревности Аришки и Павлика, которые из-за своего врожденного упрямства могут решить, что вот-вот потеряют отца с рождением братика или сестрички.

И из-за этих мыслей они могут решить остаться рядом с отцом во что бы то ни стало. Лишь бы не потерять его любовь. Лишь бы не потерять его заботу. И все выльется в то, что они останутся жить с папой в Лондоне на многие-многие годы, и наши встречи с ними будут редкими и невероятно болезненными. Раз в год на две недели.

Я умру.

– Сейчас мы должны играть в команде, – Елена Ивановна продолжает смотреть на меня прямо и пристально, ее глаза требуют ответа. – Я, ты и дети. Мы должны добиться того, чтобы Арсений вернулся в Россию. – Она прижимает пальцы к вискам и начинает их массировать с закрытыми глазами, будто отгоняя навязчивую мигрень.

– Я должна… увезти с собой Аришку и Павлика, – тихо, едва слышно, отзываюсь я и делаю еще один укус печенья.

Сладкое тесто приятно хрустит на зубах, но глотается с трудом. Царапает

– В верном направлении мыслишь, Поля, – одобрительно кивает бывшая свекровь, и в ее глазах вспыхивает огонек надежды. – Мы должны их увезти. И он вернётся в Россию. За детьми.

– А если нет? – из-под одеяла, прямо у моего бока, раздается сиплый, сонный, но полный тревоги голос Павлика. Он выглядывает одним глазом, сердитым и ревнивым. – Вдруг все равно останутся тут?

23

Мы сидим за большим столом из красного лакированного дерева.

Настя шустрит вокруг, как белочка-хозяюшка.

Ее движения ловки, отточены, будто она отрепетировала этот утренний спектакль. Перед каждым она ставит белые фарфоровые тарелки, на которых румяные, пышные оладушки лежат идеальными стопками, щедро политые густым ягодным соусом.

Воздух в столовой густой и сладкий. Пахнет поджаристым тестом, ванилью, корицей и кислинкой ягод.

Этот аппетитный коктейль должен бы согревать душу, но за огромным панорамным окном – привычный уже лондонский пейзаж: серое небо, мокрые крыши и противный, назойливый дождь, что тихо накрапывает по стеклу. От этого уныния не спасают даже яркие аппетитные пятна оладий.

– Вот и твоя порция, Полечка, – Настя ставит тарелку и передо мной.

Наши взгляды встречаются. Ее глаза – чистые, голубые, сияют наигранной и лживой добротой.

Я хотела ей помочь, рука уже потянулась к ножу, но она мягко, но решительно отказала: «Спасибо, я сама прекрасно справлюсь!».

Конечно, справляется. Ей важно сейчас быть единственной, полноправной хозяйкой у этой плиты, в этом доме. Ей нужно доказать это всем. И в первую очередь – мне.

– Ты такая милая, – воркует она, расплываясь в широкой улыбке. – Сонная, опухшая и растрёпанная.

Я непроизвольно вскидываю бровь. Вот это комплимент так комплимент. Умилила и… обосрала с ног до головы.

Но ее слова срабатывают. Мои пальцы сами тянутся к волосам, суетливо пытаясь пригладить непослушные пряди.

В растерянности лихорадочно соображаю: я ведь расчесывалась? Да. умылась, почистила зубы, расчесалась…

И как я могу быть опухшей? Нет, когда я умывалась в ванной, я еще отметила свое отражение: лицо довольно свежее, без синяков под глазами и отеков. Какая же она ласковая, ядовитая змея.

Настя тем временем грациозно наливает в стакан Арсения апельсиновый сок из высокого стеклянного графина. Продолжает улыбаться мне, будто мы закадычные подружки.

Рядом со мной Аришка с настоящим волчьим аппетитом разрушает стопку оладий. Разрезает их на идеальные кусочки, обмакивает в соус и отправляет в рот, с удовольствием чавкая.

В моей груди тут же вспыхивает искра ревности. С таким же удовольствием она когда-то ела только мои блинчики!

Значит, Настя за эти месяцы не просто играла в Золушку – она реально научилась готовить. И преуспела. Я с силой сжимаю вилку.

– Да тут с такого холода весь и опухнешь, – тяжело вздыхает напротив Елена Ивановна.

– Да, здесь есть явные проблемы с отоплением, – спокойно, деловито вступает Арсений.

Он приглаживает рукой идеально уложенные волосы. На меня он не смотрит. Не смотрел вообще в это утро.

Только кивок на мое «доброе утро» и всё. Но я-то знаю. Знаю, что тот утренний кофе, что согрел мне душу, был сварен его рукой. Специально для меня.

– Мы уже несколько раз вызывали мастера. Он что-то подкручивает, стучит, но толку мало. Это проблема всего района, – недовольно цыкает Арсений.

– И что теперь, в такой холодрыге детям жить? – Елена Ивановна бросает на меня быстрый, но очень выразительный взгляд.

Это сигнал. Знак, что я должна немедленно вступить в бой, возмутиться, закричать, что не позволю своим детям мерзнуть и болеть.

Меня опережает Арсений.

– Я сейчас занят вопросом поиска нового дома.

Новый дом. Большой, теплый. Для них. Для нее. Для их будущих детей. План, выстроенный четко и неумолимо: жить-поживать и добра наживать.

На чужбине. Вдали от меня.

– Несколько вариантов уже мне очень понравились, – подхватывает Настя, очаровательно щебеча. – Надо бы с вами тоже поездить и оценить некоторые варианты.

Она адресует улыбку Елене Ивановне, но та в ответ медленно и с явной угрозой пережевывает кусок оладушка.

Я молчу. Боюсь, что из груди вырвется не слово, а оглушительный, дикий крик.

– А один дом похож на настоящий замок! – восторженно вставляет Аришка, смотря на меня сияющими глазами.

По моему телу пробегает дрожь, холодная и липкая. Чтобы скрыть панику, я отламываю кусочек оладушка и отправляю его в рот. Он будто ватный, безвкусный.

– Ясно, – тихо бурчу я, едва разжимая губы.

– А другой сдают рядом с друзьями Павлика, – поясняет Настя, переводя взгляд на моего сына.

Тот в ответ залпом выпивает свой стакан воды, глядя в окно на унылый дождь.

– Так, ну хватит! – не выдерживает моя бывшая свекровь.

Она с силой отставляет тарелку, и фарфор громко стучит о дерево стола. Затем она с размаху хлопает ладонью по столешнице. Серебряные ножи и вилки вздрагивают и звякают. Тарелки подпрыгивают. От этого внезапного выпада агрессии замирают все.

Арсений тут же напрягается, его брови сдвигаются.

– Мама, что такое?

– Что такое? – на повышенных, визгливых тонах переспрашивает Елена Ивановна и поворачивает ко мне разгневанное, багровеющее лицо. – А ты почему молчишь?!

24

– Хватит! – Елена Ивановна с силой бросает на стол салфетку. Ее лицо, обычно безупречно-спокойное, искажается гримасой ярости. – Я сказала, хватит! Мне здесь не нравится! Совсем!

Яркие оладьи на тарелках кажутся бутафорскими, ненастоящими.

Все же сдали нервы у моей бывшей свекрови.

Она вскакивает, ее стул с громким скрежетом отъезжает назад, царапая лакированный паркет.

– Шесть месяцев! Всего шесть месяцев я была готова отпустить тебя, Арсений! На перезагрузку, на то, чтобы ты отвлекся! Но не навсегда! Я не смогу здесь жить! Я не хочу переезжать из России, бросать все! Я не хочу дышать этим промозглым воздухом и смотреть на это вечное серое небо!

Она тяжело дышит, ее грудь высоко вздымается под стеганым халатом. Ее пальцы, с безупречным маникюром, впиваются в спинку стула, костяшки белеют.

– И все это… все это задумала она! – Елена Ивановна пронзительным взглядом, полным ненависти, впивается в Настю. – Эта коварная, хитрая девчонка! Она решила оторвать тебя от семьи, от матери, от твоих корней! Чтобы ты принадлежал только ей!

Настя, сидевшая напротив меня, вся съеживается.

Она вздрагивает, как от удара током, ее большие голубые глаза наполняются мгновенными, обильными слезами.

Она испуганно всхлипывает, закрывает лицо ладонями. Я вижу, как мелко-мелко дрожат ее плечи, вижу, как по ее пальцам стекают настоящие, соленые капли.

Но что-то внутри меня, какой-то холодный, беспристрастный внутренний наблюдатель, остается непоколебим. Этим слезам я не верю. В них слишком много театральности, слишком точного попадания в образ несчастной жертвы.

– Замолчи, мама! Немедленно!

Голос Арсения – не крик, а низкий, грубый рык, полный такой ярости, что по моей спине пробегает озноб.

Он с силой бьет кулаком по столу.

Аришка и Павлик замирают. Они переглядываются, настороженные.

Они молчат, затаив дыхание, два маленьких островка в эпицентре чужого взрослого урагана.

– Ты должен вернуться домой! – вскрикивает Елена Ивановна, и в ее голосе слышны уже не только злость, но и отчаяние. – Неужели ты не понимаешь? Здесь ты чужой! Я по тебе скучаю!

– Я сам решу, где мой дом! – рявкает Арсений в ответ.

И я понимаю, что это не просто ответная агрессия на материнские истерику. Это – срыв.

Из Арсения сейчас вырвалось то напряжение, которое копилось все эти месяцы под серым, унылым, давящим небом Лондона.

Усталость от чужой страны, от необходимости начинать все с нуля, от постоянного чувства, что ты не на своем месте.

– Зачем ты обвиняешь Настю? – он переходит на повышенные тона, его взгляд. – Это было не ее решение уехать сюда! Это было мое решение! Мое!

– Ну, может быть, твое решение было уехать! – ее голос срывается на визг. – Но сейчас! Сейчас это явно она подговаривает тебя остаться! Чтобы вашему семейному счастью никто не мешал! Ни я… – ее взгляд, полный последней надежды, обращается ко мне, – ни твоя бывшая жена!

– Настя не видит никакой угрозы ни в тебе, ни в Поле!

Елена Ивановна хочет втянуть меня в этот скандал.

Она ждет, что я подхвачу ее крики, что встану на ее сторону и обрушу на Арсения и Настю всю свою накопленную боль. Но они бессмысленны.

Они только укрепят Арсения в его упрямстве, заставят его утвердиться в своем решении остаться тут.

– Зачем вы меня обижаете? – Настя убирает руки с заплаканного, но все равно прекрасного лица и смотрит на Елену Ивановну взглядом, полным разочарования и боли.

– О, я знаю, что ты задумала! – Елена Ивановна смеется, коротко и ядовито. Слова цедит сквозь сжатые зубы. – Ты решила прибрать к рукам не только Арсения, но и моих внуков!

– Их никто тут силой не держит! – пытается возразить Настя, ее голос прерывается новым всхлипом. – И никто силой их сюда не увозил! Им здесь было с нами хорошо и спокойно! И… и за это время никто не поднимал голоса, не было ни единой ссоры! Пока… пока вы не приехали!

Она хватает со стола тканевую салфетку, прижимает ее к дрожащим губам, громко всхлипывает и, поднявшись, почти бегом выбегает из столовой. Ее легкие шаги быстро затихают в глубине холодного дома.

– Ну надо же! – Елена Ивановна напряженно смеется, сплеснув руками. – Какие мы нежные!

Она зло садится на стул, с громким скрипом придвигая его к столу. Яростно хватает вилку, отламывает огромный кусок от своего оладушка и с ненавидящим выражением лица отправляет его в рот.

– Мама, да что на тебя нашло? – возмущенно восклицает Арсений, все еще стоя и тяжело дыша.

Долгий, медленный выдох, будто пытаюсь выпустить из себя всю горечь, всю тоску, всю ревность, что клокочет внутри. Я медленно разворачиваюсь к нему. Мой голос, когда я начинаю говорить, тихий, ровный.

– Ты сейчас должен не с мамой выяснять отношения, – говорю я, глядя ему прямо в глаза. – А пойти за Настей.

Арсений смотрит на меня с недоумением и растерянностью. Он, кажется, даже не заметил, как его любимая в истерике убежала.

Я снисходительно, почти по-матерински, вздыхаю.

– Иди. И успокой Настю.

– Ты что творишь? – ахает моя бывшая свекровь и со стуком откладывает вилку. – Ты сейчас… ты сейчас прямо вредишь сама себе!

Я перевожу на нее свой спокойный, усталый взгляд. – Дайте-ка я вам кое-что объясню, Елена Ивановна, – говорю я тихо, но так, чтобы слышали все. – Я не заинтересована в том, чтобы возвращать Арсения.

Она замирает с открытым ртом. Арсений смотрит на меня с непониманием.

– Он взрослый мужчина. И он сам может решить, где ему жить. И если он хочет быть с Настей, завести с ней детей… – я делаю крошечную паузу, – то сейчас ему стоит подняться и пойти за своей женщиной. Успокоить ее.

Я перевожу взгляд на Арсения.

– Иди.

Затем я смотрю на своих детей. Аришка смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Павлик, мрачный и нахмуренный, наливает себе новый стакан воды. Его пальцы слегка дрожат.

– И мои дети, – продолжаю я, и мой голос становится еще тише, почти шепотом, – они тоже уже довольно взрослые. И если они захотят остаться здесь… то мне тоже придется это принять.

А мой сын Павлик ставит стакан на стол с тихим, но четким стуком.

– Лично я, – говорит он глухо, глядя в свою тарелку, – хочу уже домой.

– Домой? – обескураженно переспрашивает Арсений.

Павлик твердо, почти сердито, кивает, но на отца не смотрит.

– Да, – он отодвигает свою тарелку с почти нетронутыми оладьями. – С мамой. Домой.

Елена Ивановна тайком улыбается.

25

– Что же, – тихо, почти беззвучно, говорит Арсений, – Теперь я побуду в твоей шкуре.

Мы сидим в малой гостиной перед горящим камином. Он не греет, этот огонь, лишь рисует зловещие, пляшущие тени на стенах и на лице Арсения.

Всполохи пламени ясно выхватывают высокие скулы, упрямый подбородок, плотно сжатые губы.

Он не смотрит на меня, его взгляд прикован к огню, будто ищет в нем ответа.

Я кутаюсь поглубже в тёплый, клетчатый плед, но дрожь идет изнутри, от самого сердца.

Вчерашний завтрак закончился слезами Аришки и новыми криками моей бывшей свекрови. Затем моя доченька пришла ко мне в комнату. Горько поплакала у меня на плече, всхлипывая о том, как ей жалко папу, как она будет скучать, но… тоже решила вернуться домой.

И по всей логике, я должна сейчас ликовать. Дети едут со мной. Возвращаются в наш дом, в Россию. Я выиграла эту тихую, изматывающую войну без единого выстрела.

Но в груди у меня нет ликования. Нет победы. Там, за ребрами, растеклась темная, бесконечная печаль. Она заполняет меня всю. Каждую клеточку.

Вместе с моими детьми из Лондона, от Арсения, улетит и последняя моя частичка.

Та, что тайно надеялась, цеплялась, верила в чудо. Наверное, именно это и будет той самой окончательной точкой в наших отношениях.

Не развод, не его новая женщина. Мои дети сознательно оставляют его с Настей. Будто приняли свое поражение в борьбе за отца и согласились с тем, что папе стоит строить свою новую, отдельную жизнь. Без прошлого. Без нас.

Да, именно поэтому мне так невыносимо грустно. Даже мои дети отказались от борьбы. Они отпускают его. И если они готовы его отпустить, то и мне… пора. Пора наконец захлопнуть дверь в прошлое.

– Ты, наверное, рада тому, что улетишь из этого противного и холодного Лондона вместе с Аришкой и Павликом? – вздыхает Арсений, не поворачивая головы.

Если Арсений сейчас в моей шкуре, то теперь и я… тоже ненадолго примерю его. Теперь моя очередь успокаивать, говорить пустые слова: «ты все еще их отец», «они будут звонить», «приедут на каникулы».

Но я-то знаю, какое это слабое утешение. Я это пережила. Я знаю, каково это – остаться без громких и упрямых детей.

– Нет, – качаю головой, и голос мой звучит хрипло. Я замолкаю, снова на несколько секунд, и криво улыбаюсь Арсения в полумраке. – Мне грустно.

Я замечаю, как вздрагивают крылья его носа. Он медленно разворачивается в мою сторону. Тени и блики от огня в камине превратили его лицо в зловещую маску отчаяния и боли. Я даже на секунду пугаюсь его чёрного, тяжёлого взгляда.

– Почему ты такая? – глухо спрашивает он.

Я хмурюсь, не понимая его вопроса.

– Какая «такая»? – слабо улыбаюсь я.

Арсений хмурится, его брови сходятся к переносице. Он тихо поясняет:

– Знаешь, Поля… мне бы тоже было бы намного легче и проще, если бы ты злорадствовала. Если бы ты кричала, когда я увозил наших детей. Если бы ты проклинала меня, если бы ты кидалась на меня с кулаками и устраивала громкие, некрасивые истерики… Мне было бы проще.

Он усмехается. Горько, беззвучно.

– И сейчас мне было бы легче, если бы ты позлорадствовала. Если бы ты… – он издает короткий, бессильный смешок, – если бы ты сейчас сказала, что теперь я не увижу детей. Что ты увозишь их навсегда и надолго, что теперь они точно меня забудут. Да, – он кивает, не спуская с меня горящего взгляда, – мне было бы намного легче от этих угроз. Я бы мог злиться на тебя. Ненавидеть. Ответить тоже агрессией, а так…

У меня к глазам подступают горячие слезы. Я тяжело сглатываю ком боли, что распирает грудь.

– Ты не вступаешь в грязную борьбу за наших детей, – он скалится в обречённой улыбке, и в ней столько муки, что мне хочется вскрикнуть. – Ты их просто любишь. Ты их… по любви отпустила. Теперь по любви… увезешь.

Я сжимаю бархатные подлокотники кресла так крепко, что у меня начинают ныть суставы. От камина на меня доходит волна жара.

– Но я… – хрипло, почти шепотом, спрашивает Арсений, и его голос внезапно срывается. Он подается в мою сторону, и я вижу, как в уголках его глаз, на ресницах, вспыхивают слезы. – Я так смогу?

Передо мной не бывший муж, а отец, который теряет своих детей. И который не знает, как с этим жить. И мне вместе с ним больно.

Я с усилием воли отрываю одну ладонь от подлокотника. Рука дрожит. Я протягиваю ее к его лицу и прижимаю к его щеке. Кожа горячая, обжигающая, будто он и правда в лихорадке. Он замирает, не отстраняясь.

Я слабо улыбаюсь, чувствуя, как по моим щекам ручьем текут тихие, горькие слезы.

– А у тебя нет выбора, – шепчу я. – Тебе придется. Если ты не хочешь их потерять окончательно.

Моя ладонь на его щеке – это прикосновение к призраку нашего прошлого.

Это мое окончательное прощание с нашим прошлым.

В тишине комнаты, под треск огня, мы сидим и оба понимаем, что мы больше не муж и жена.

– И как мне быть, Поля? – сдавленно спрашивает Арсений. – Я сейчас хочу лишь кричать, всем угрожать, что никто никуда не полетит и к чертовой матери всех запер бы…

Я смеюсь, смахиваю слезы и отвечаю:

– Для начала ты должен вместе с Аришкой собрать ее чемоданы. Не я, не твоя мама, не Настя, а ты…

Арсений хрипло с надрывом выдыхает и накрывает лицо рукой:

– Я не смогу.

– А нет выбора, – я шмыгаю и прижимаю пальцы к мокрым от слез глазам в попытке успокоиться. – Готовься, будет много слез, но отпустить надо. С любовью, Арс.