Текст книги "Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

50

Я втыкаю совок в землю. Ладони в садовых перчатках вспотели. Солнце припекает спину через тонкую хлопковую футболку, а внутри меня – холодно и пусто.

– Вот знаешь, англичане мне сразу не понравились, – заявляет моя бывшая свекровь.

Я молчу, с силой тяну корни сорной травы, опутавшей корни молодой чайной розы. Не поднимаю взгляда на Елену Ивановну. Ее тень, длинная и худая, падает на цветник, заслоняя солнце.

– Ведь понимаешь, что творят? – она продолжает разоряться. – Раз Арсений русский и гражданин России, то он ничего не может доказать в суде!

Она тяжело вздыхает и качает головой, продолжая внимательно следить за мной. Я чувствую ее взгляд на своей щеке, цепкий и внимательный.

– Ну, знаешь, Арсений не отступает, – её тон становится одобрительным, почти гордым. – Сейчас его адвокаты выяснили, что в этой клинике было уже несколько похожих историй с подменой эмбрионов, представляешь? И даже… – она понижает голос до театрального шёпота, – с незаконной продажей эмбрионов. Ты представляешь, Полина?

Она неожиданно резво, для своих лет, присаживается на корточки рядом со мной. Я слышу, как тихо похрустывают её колени, но она не обращает на это внимание.

Она заглядывает в моё лицо.

– Ты представляешь, да?

Я медленно поворачиваю к ней лицо. Солнце бьет мне в глаза, и я щурюсь, пытаясь растянуть губы в подобии улыбки.

– Да, – говорю я, и мой голос звучит хрипло от долгого молчания. – История жуткая.

Я тянусь к небольшому синему совку и набираю из открытого пакета немного сероватого, пахнущего пылью фосфорного удобрения.

– Подлость людей не знает границ, – тихо, с неподдельным осуждением, отвечает мне бывшая свекровь.

Я вновь на неё смотрю и хмыкаю.

– Уж вам-то ли это не знать, Елена Ивановна.

Она прищуривается на меня. Переходит на шёпот.

– О-о, ты до сих пор злишься на меня из-за Русланчика?

– Ну что вы, – хмыкаю я с откровенной издёвкой. – Разве я могу злиться на вас?

– Вот и не надо на меня злиться. Я действовала во благо, а не во вред.

– Уходите, – медленно, отчеканивая каждый слог, проговариваю я и крепче сжимаю совок с удобрениями. – Иначе вместо роз я удобрю ваше лицо. Я читала, что фосфор очень полезен для молодости кожи.

Елена Ивановна прищуривается сильнее, от чего её морщины в уголках глаз становятся глубже и отчетливее.

Я на секунду пугаюсь её взгляда, в котором вспыхивает настоящая, женская ярость и обида за мои слова о «молодости кожи», но она неожиданно расплывается в хитренькой улыбке и резко поддается в мою сторону.

– Ты меня уже прогоняешь и даже чаем не напоишь? – шипит она.

– Да, я вас прогоняю. И чая от меня не ждите.

– О-о, – тянет она, округлив свои тонкие, подведенные карандашом губы. – А я ведь не все новости тебе рассказала.

В груди у меня вздрагивает холодное, тяжелое и очень нехорошее предчувствие.

Понимаю, что Елена Ивановна пришла ко мне в гости не для того, чтобы поделиться последними новостями о сыночке. Нет. Она пришла рассказать мне что-то другое. Но что именно? Какую отраву она принесла в мой тихий, хрупкий мир сегодня?

– Говорите, – тихо, но твердо командую я.

Елена Ивановна, прищурившись, скользит оценивающим взглядом по моему лицу, а затем, внимательно всматриваясь в мои глаза, говорит:

– Для начала я задам тебе один вопрос.

– Какой?

– А почему ты перестала ходить на сессии со своим психологом?

Воздух вырывается из моих легких одним резким, беззвучным выдохом. Я несдержанно, почти по-детски, отшвыриваю от себя совок с удобрениями. Он падает на землю, рассыпая серую пыль.

Я отворачиваюсь от Елены Ивановны и крепко сжимаю челюсти так крепко, что острая боль охватывает нижнюю часть лица. Я шумно выдыхаю, пытаясь загнать обратно ярость и панику.

Елена Ивановна встаёт, с изяществом, не свойственным ее возрасту, отряхивает подол своего строгого скромного платья из бежевой шерсти и цыкает:

– Значит, ты уже все знаешь. Да?

Я поднимаю взгляд на Елену Ивановну и поджимаю губы, чувствуя, как они дрожат. А она продолжает, и ее голос теперь звучит обиженно и в то же время торжествующе:

– Знаешь что, ваш семейный психолог постарался для Насти? Что она тесно дружит с ее мамочкой?

Таких подробностей, конечно, я не знала, но теперь все пазлы сходятся в ее мерзком плане.

Она приглаживает кончиками пальцев с безупречным маникюром свою идеальную прическу и скрещивает руки на груди, смотря на меня сверху вниз с видом судьи.

– Ты бы могла мне хотя бы сказать! Я бы не стала тратиться на детектива! – она с осуждением хмурится. – Ты знаешь, сколько сейчас стоит нанять хорошего детектива?

Она наклоняется ко мне снова, нарушая все границы моего личного пространства, и возмущённо шепчет:

– Очень, очень дорого! И мне ещё пришлось нескольких сменить, пока один из них все же не докопался до правды. Остальные были мошенниками, как ваш семейный психолог.

Я тоже поднимаюсь на ноги, снимаю с рук запачканные землей перчатки. Ткань отлипает от пальцев. Затем я отряхиваю колени. Земля осыпается с джинсов мелкими комочками.

Я распрямляюсь во весь рост, мы смотрим друг другу в глаза, и я с горькой насмешкой спрашиваю мою бывшую свекровь:

– И что? Что эта правда исправит?

– Правда ничего и никогда не исправляет, – Елена Ивановна делает ко мне шаг и встаёт вплотную. – Всё всегда исправляют только люди и только они, – говорит она тихо, но очень четко. Ее глаза не моргают. – Правда лишь помогает понять, хочется ли все исправить… или нет.

51

Я иду по парковой дорожке, и новые туфли безжалостно натирают кожу у косточек. Каждый шаг – это настойчивый укус боли.

Я уже жалею, что надела новые туфли сегодня, но хотелось выглядеть… не знаю, собранной.

Сильной.

Уверенной. Красивой.

Арсений вернулся в Россию пару дней назад.

Сегодня попросил о встрече. Я согласилась. В конце концов, мне есть что с ним обсудить. Например, предстоящие каникулы наших детей. Планы, билеты в лагерь на море, и множество других мелочей, из которых и складывается теперь наше общение.

Арсений идет рядом. Воздух майский, теплый, пьянящий запахом скошенной травы, цветущей сирени и далекого костра. Солнце играет в листве молодых кленов, рисуя на асфальте кружевные, пляшущие тени. Идиллия, в которой мне не хватает дыхания.

– Мой биоматериал, – тихо говорит Арсений, смотрит вперед угрюмо и, не мигая, – оказался испорченным по вине клиники. – Вздыхает. – Неправильное хранение.

Я киваю, хотя он этого не видит. Смотрю на его профиль: резко очерченную линию скулы, плотно сжатые губы, тень от длинных ресниц на щеке. Он похудел. И выглядит… разбитым.

Не физически, а изнутри.

– Клиника это выяснила на этапе оплодотворения яйцеклетки и решила не ставить меня в известность, – он продолжает ровным, лишенным интонаций голосом, будто зачитывает сухой протокол. – Потому что это понесло бы репутационные риски и денежные потери.

Арсений хмурится и ускоряет шаг. Я вижу, как напряглись мышцы его челюсти, как побелели костяшки на сжатых в кулаках руках. Он злится. Злится так, как умеют только те, кто годами копил раздражение и вдруг обнаружил, что оно вылилось не туда, куда нужно.

Что его использовали, обвели вокруг пальца, сыграли на его же собственной уверенности.

Я, почти не думая, касаюсь его руки – просто кончиками пальцев, едва касаясь рукава его серой рубашки из тонкого хлопка.

Он вздрагивает, как от удара током, и резко останавливается.

– Прости, – бормочу я, отдергивая руку. – Просто… не надо так быстро.

Арсений все же замедляется и усмехается. Усмешка кривая, безрадостная.

– Сотрудники клиники позвонили Насте, а она… предложила как-то этот вопрос решить без моего участия. Ведь на второй раз сдачи биоматериала я мог и не согласиться. Да и времени у нее не было, чтобы всё решать сейчас по правилам. Они не растерялись и взяли биоматериал из другой пробирки.

– Вот так просто? – удивляюсь я, и мой голос звучит глупо в этой солнечной, пахнущей жизнью тишине.

Арсений пожимает плечами, и этот жест полон такой усталой безнадежности, что у меня в горле встает ком.

– Все всегда довольно просто, Поля, когда человек не хочет брать ответственность за свои косяки. – Его усмешка становится острее и горше.

Мы снова идем, но теперь медленнее. Я чувствую, как натертая кожа на мизинце горит огнем.

– А с ребёнком теперь что? – тихо уточняю я, и в груди начинает сжиматься сердце от беспокойства за малыша, который сейчас, по сути, оказался никому не нужен.

Он ещё не пришёл в этот мир, а у него уже нет ни мамы, ни папы.

– Связались с биологическим отцом, – Арсений нервно проводит ладонью по волосам. – Теперь у Майкла Скотта будет не один малыш, а два.

Я делаю глубокий вдох, и тёплый майский воздух заполняет лёгкие сладковатой свежестью молодой листвы и травы, но в нем нет облегчения.

Я останавливаюсь, чтобы перевести дух, а после шагаю к скамье под раскидистым ясенем. На полпути оглядываюсь на Арсения и слабо улыбаюсь:

– Пойдём, присядем. А то я себе немного ноги натёрла. Решила на прогулку надеть новые туфли. – Пытаюсь засмеяться, и звук выходит фальшивым и надтреснутым. – Зря.

Лучи майского солнца пробиваются через листву и освещают высокую, широкоплечую фигуру Арсения, но образ его от этого не становится жизнерадостным или светлым.

Нет. Он всё ещё мрачен и… зловещ.

Арсений медленно кивает и следует за мной. Я сажусь на нагретую деревянную скамью, копаясь в сумке в поисках упаковки с пластырями. Пальцы скользят по коже кошелька, ключам, пачке салфеток.

– Значит, биологический отец не отказался от малыша, – я наконец выхватываю из нутра сумки помятую упаковку пластырей. – Значит… – я поднимаю взгляд на Арсения, который не торопится садиться рядом, – у малыша будет мама и папа.

Арсений кивает и глухо отвечает:

– Да. Будет мама и папа.

Затем он, неожиданно мягко, выхватывает упаковку с пластырями из моих рук и садится передо мной на корточки.

Я не понимаю, что происходит. Ровно до того момента, как он ловко и умело стягивает с моей левой ступни туфлю. Острая, освобождающая боль.

Он прихватывает мою щиколотку тёплой, широкой ладонью и внимательно осматривает натёртые мозоли: у косточки у большого пальца, над пяткой и на мизинце. Его прикосновение обжигает. Не болью. Чем-то другим. Чем-то таким давно забытым, от чего внутри всё обрывается тоской.

Я от неожиданности не могу пошевелиться. Не могу ни слова сказать. Только смотрю на его склоненную голову, на тёмные, аккуратно подстриженные волосы, на затылок, который я часто гладила.

Арсений тем временем достаёт из упаковки несколько полосок пластырей, прячет саму упаковку в нагрудный карман своей рубашки и начинает медленно отрывать от одного пластыря бумажку.

Затем он аккуратно, но ловко наклеивает пластырь на мозоль у большого пальца, аккуратно его приглаживает подушечкой большого пальца. Я вздрагиваю. Он поднимает взгляд. Глаза его темные, глубокие.

– Извини, – говорит он тихо.

Не за что извиняться, но я киваю.

Он раскрывает вторую полоску пластыря и клеит его на мизинец.

Я закусываю кончик языка до боли и не дышу. В груди что-то огромное и тяжелое колотится, пытаясь вырваться наружу.

Это не сердце. Это вся накопленная тоска, все несказанные слова, вся ревность и обида, которые я так тщательно хоронила в себе все эти месяцы.

– Ну, если бы биологический отец отказался от ребёнка, то… – он делает паузу и хмурится, наклеивая третий пластырь на мозоль над пяткой. Его пальцы уверенные, бережные. – То тогда бы я взял на себя ответственность за этого малыша.

– Это было бы правильно, – шёпотом отвечаю я.

Голос мой звучит чужим, сдавленным.

Арсений заводит руки мне за щиколотку, чтобы лучше приклеить пластырь. Его ладони шершавые, тёплые. Я едва могу дышать. Я была не готова к этому физическому контакту. Совсем не готова.

Мне неловко. Мне… волнительно. Мне хочется вырвать ногу, вскочить и убежать, ведь эти прикосновения напоминают о близости, которая была. О доверии. О любви. О том, что когда-то этот человек знал моё тело лучше, чем я сама.

Он опускает мою ступню, но я продолжаю держать её на весу, ошеломленная. Он, не говоря ни слова, подхватывает вторую ногу, снимает туфлю. Воздух остужает горящую кожу. И тоже внимательно осматривает. Тут у меня только две мозоли: на большом пальце и над пяткой.

– Мне мама сказала, что ты хотела мне что-то рассказать, – говорит он, доставая из кармана рубашки ту же упаковку. Он размещает мою ступню на своем колене и, развернув очередной пластырь, поднимает взгляд. – О чём ты хотела поговорить?

– Твоя мама, – прерывисто отвечаю я, – как всегда…

– …лезет не в своё дело, – заканчивает за меня Арсений, хмыкает. – Ничего нового.

Достаёт из упаковки два пластыря. Я кусаю губу до боли и все же тихо признаюсь:

– Но да. Я должна была с тобой кое о чём поговорить.

– О чём? – Арсений вновь смотрит на меня, и в его глазах наконец проскальзывает лёгкая, быстрая смешинка. Что-то живое, из того прошлого, когда он мог шутить. – Ты опять хочешь меня познакомить со своим новым мужчиной?

– Нет, – я хмурюсь, и смешинка в его глазах гаснет. Он видит, что я не намерена шутить, и тоже становится серьёзным. Я вздыхаю, закрываю глаза на несколько секунд, а после тихо проговариваю, – Наш семейный психолог и твоя Настя в одной команде.

Он несколько секунд молчит. Я слышу, как под его пальцами шуршит бумажная полоска, которую он отрывает от пластыря. Вижу, как его глаза темнеют, становятся совсем чёрными. П

о лицу пробегает тень гнева – быстрая, как молния. Но он медленно, очень медленно выдыхает и возвращается к пластырям. Аккуратно приклеивает один на мой большой палец.

– Я не удивлён, – говорит он наконец. Голос ровный, но в нём слышится холодная ярость.

– Наверное, стоило сказать раньше, – едва слышно отзываюсь я. – Нет… не так… Не стоило нам… к психологу идти… Нам стоило самим всё понять, решить, исправить… Самим… Ты и я…

Арсений молчит. Наклеивает последний пластырь над пяткой, приглаживает его.

Затем он поднимает взгляд и смотрит на меня прямо. В его глазах нет упрёка. Только усталое понимание и такая же, как у меня, горечь от осознания собственной глупости.

– Я не думаю, что с тем мной можно было что-то решить, Поля, – он слабо улыбается. Улыбка печальная, беззлобная. – Я бы сам с тем собой ни о чём бы не смог договориться. Ничего бы я сам с собой не решил.

Он достает из карман брюк носовой платок, аккуратно раскладывает его на брусчатке.

Он отпускает мою ногу, аккуратно ставит её на платок, рядом с туфлями. Поднимается, чуть потирая затекшее колено. Стоит передо мной, заслоняя солнце. Высокий, чужой, и в то же время до боли родной.

– И что теперь? – спрашиваю я, глядя на свои заклеенные ноги.

– Теперь… – Арсений выдерживает задумчивую паузу. Где-то вдалеке смеётся ребёнок, каркает ворона. – Раз уж я вопрос с клиникой решил, добился суда, то теперь займусь и нашей Ольгой Викторовной. – Он делает паузу, смотрит на мои туфли, потом на моё лицо. И в его взгляде появляется что-то… почти нежное. Устало-нежное. – Но перед этим мне надо тебе кроссовки купить. Поля, это ведь не туфли, а какие-то колодки для пыток.

– Для красивых пыток, – улыбаюсь я.

И он тоже улыбается. И на секунду его улыбка становится беззаботной, ласковой и теплой, но лишь на секунду.

Вот что у нас осталось.

Лишь секунды, когда мы забываем о реальности, в которой мы бывший муж и жена.

Он протягивает руку, чтобы помочь мне встать. Я смотрю на его ладонь – широкую, с знакомыми линиями.

И медленно, очень медленно, вкладываю в неё свою.

Затем следует уверенный рывок, и Арсений подхватывает меня на руки. Я ойкаю и обвиваю его шею рукой:

– Ты чего творишь?

– Ты эти туфли больше не наденешь. и босиком не пойдешь, – серьезно смотрит на меня. – Придется донести тебя до магазина с кроссовками.

– Ты шутишь?

– А есть еще варианты? – Арсений делает шаг вперед.

– Ты оставил мои туфли!

– Пусть стоят красивые.

Шагает дальше.

Я выглядываю из-за плеча Арсений. У скамьи лежит белый платок и стоят бежевые туфли на высоком каблуке. На них падает золотой солнечный луч майского солнца.

Очень загадочная картина и ведь никто не догадается, что случилось в этом уголке парка.

Как так произошло, что женщина оставила свои красивые новые туфли?

52

– Девочки, здравствуйте, как у вас дела?

Я захожу в главный зал моего магазинчика косметики и улыбаюсь двум очаровательным, милым продавщицам, которые со мной уже почти целый год работают – Юле и Кате.

В воздухе пахнет немного сладкой ванилью, через которую пробиваются свежие нотки французского мыла и итальянских шампуней.

Свет из большой витрины льется теплыми прямоугольниками на светлый деревянный пол, подсвечивая пылинки, танцующие в ленивых лучах.

На полках ровными рядами стоят склянки с маслами, баночки с кремами, элегантные флаконы духов – весь мой маленький, пахнущий мир.

Но что-то не так.

Юля и Катя как-то напряжённо улыбаются за прилавком. Улыбки у них натянутые, губы подрагивают. Глаза – большие, встревоженные.

– Так, что-то все же случилось? – говорю я, подходя ближе, и мои девочки взглядами показывают направо. Быстро, почти незаметно.

Я медленно оглядываюсь и замираю.

У окна, в двух плюшевых креслах у низкого столика с журналами о красоте, притаились две хищницы.

Ольга Викторовна и Мать Насти. Анна.

Они очень с дочерью похожи – та же мягкая миловидность, светлые волосы, уложенные в аккуратную волну, пронзительно-голубые глаза.

Ледяная волна прокатывается от макушки до пят. Пальцы непроизвольно сжимают ремешок сумки.

– Мы позвонили вашему мужу, – шепотом, едва шевеля губами, делится Катя. Она продолжает улыбаться, стараясь не привлекать к себе лишних подозрений двух незваных гостей. – Он на днях заходил к нам и просил, что если будут какие-то проблемы, чтобы мы ему звонили. Вот мы и позвонили.

Юля пихает её в бок. Катя ойкает и поправляется:

– Бывшему мужу. Прости.

– Он сказал, что скоро будет, – Юля так напряжённо улыбается, что у неё начинают дрожать уголки губ. – Полина, скажите, что нам нужно делать? Они такие жуткие.

Я постукиваю подушечками пальцев по прохладному стеклу прилавка.

– Ничего, девочки, продолжайте работу.

Делаю несколько шагов в сторону гостей.

Ольга Викторовна подаётся в сторону матери Насти и говорит тихо, но я слышу:

– Главное – спокойно. Скандалы нам сейчас ни к чему. Нужно быть уверенными и без агрессии.

Затем она встаёт, приглаживает узкую юбку на бёдрах и поправляет очки в тонкой золотистой оправе на носу. Всё в ней – от безупречного каре до тёмно-синего костюма – кричит о контроле, о продуманности, о холодной, отточенной женственности.

– Здравствуйте, Полина, – она сдержанно улыбается. Голос ровный, бархатный, профессиональный. – Я прошу нас извинить, что мы решили навестить вас именно здесь. Но я предположила, что лучше нам встретиться на вашей территории.

Она, как всегда, невероятно отстранённая, вежливая и улыбчивая. Только в глазах, за стёклами очков, я вижу вспышки злости и недовольства. Конечно. Конечно, сейчас она рискует потерять лицензию психотерапевта. Ей грозит суд с большими штрафами. И её безупречный, выстроенный мир даёт трещину.

– Зачем вы пришли? – задаю я тихий, но спокойный вопрос.

– Она ещё и спрашивает, зачем мы пришли! – не выдерживает мама Насти. Анна. Она вскакивает, оттолкнувшись от подлокотников кресла. Её миловидное лицо искажает гримаса обиды и злобы. – У тебя ещё хватает совести задавать такой вопрос? Ты прекрасно знаешь, зачем мы пришли! Моя дочь осталась ни с чем! Ее обвиняют в мошенничестве, наложили запрет на въезд во многие страны!

– Анна, – Ольга Викторовна переводит на подругу сердитый взгляд. – Вдох, выдох. Мы же с тобой обсуждали, что агрессия ничего не решит.

– Тут ничего вам не поможет, – говорю я, скрещивая руки на груди. – Ни агрессия, ни просьбы, ни сладкие речи.

– Это несправедливо – обвинять меня в вашем с Арсением разводе, – говорит Ольга Викторовна. Улыбка не сходит с её губ, но глаза сухие и колючие. – Я понимаю, что вы сейчас злитесь, и эмоции у вас через край. Вы ведь очень чувствительная женщина. Но ваши фантазии, – она делает микроскопическую паузу, – всё же остаются фантазиями.

– Вы об этом скажите в суде, – тихо отвечаю я.

– Ты разрушила жизнь моей дочери! – Анна выходит вперёд и почти кричит на меня. Её голубые глаза горят слезами ярости. – Как тебе не стыдно? Это всё твоя поганая зависть виновата! И Настя совершенно ни при чём, что Арсений ушёл от тебя, бросил тебя! – Она вновь повышает голос до крика. – Да любой мужик от тебя ушёл бы! Ты же ненормальная! Моя Настя не уводила твоего Арсения! Они даже не спали!

– Естественно, не спали, – я перевожу насмешливый взгляд на Анну. Голос остаётся ровным. – Ведь моему мужу был нужен прежде всего не постельные забавы.

Я вновь смотрю на Ольгу Викторовну.

– Ведь так? Моему мужу была нужна эмоциональная поддержка. И было нужно, чтобы новая женщина заглядывала в рот, наивно хлопала ресничками, а не лезла в ширинку.

Делаю шаг к Ольге Викторовне и прищуриваюсь.

– Если бы Настенька полезла в ширинку к Арсению, то у неё ничего бы не получилось.

Я расплываюсь в улыбке и вновь смотрю на Анну.

– Стратегия была хорошо продуманная. И её я понимаю лишь потому, что со мной провернули такую же схему. Мне на практике показали, как оно может быть. Как может другой человек очаровать, обмануть, влюбить в себя и стать особенным.

– Это не вернёт ваш брак, – самонадеянно заявляет Ольга Викторовна, и наконец в ней прорывается та надменность, которая её и толкнула на эксперименты с моей семьёй. Она усмехается. – Ваша песенка спета.

Она не моргает.

– Моя дочь не делала тебе зла! – вновь вклинивается Анна, и я устало на неё смотрю.

– Вот как? Не делала зла? – медленно моргаю и, хмыкая, качаю головой. – Ну что ж, пусть будет так. Спорить я с вами не стану.

В этот момент звенит колокольчик над входной дверью.

Я оглядываюсь.

Заходит Арсений.

Он в тёмных джинсах и простой чёрной футболке, лицо мрачное, сосредоточенное. Взгляд сразу находит меня, потом скользит к двум женщинам у окна. В его позе – сдержанная, но читаемая готовность.

– Арсений, милый! – воркует Анна и кидается в его сторону, забыв о всех приличиях. – Нам надо с тобой поговорить! Я понимаю, ты обижен и зол на Настю, но она же тебя любит! Всё же можно обсудить, решить и забыть…

Она останавливается на полпути, потому что за Арсением в магазин заходят двое крепких парней. Они без лишних разговоров направляются к Анне и Ольге Викторовне и, подхватив их под локти, уверенно разворачивают к выходу.

– Я вас просил не трогать Полину, – чётко и зловеще проговаривает Арсений, провожая взглядом Ольгу Викторовну и Анну. – И предупреждал.

– Ловко ты нашёл виноватого, – Ольга Викторовна оглядывается на Арсения через плечо. Её голос дрожит от злости, маска окончательно спала. – Но подпись о заявлении на развод и на свидетельстве о разводе ставила не я, а ты. Это было только твоё решение уйти из семьи, бросить жену и детей. Только твоё.

Арсений не вступает в диалог, не спорит, не опровергает. Он лишь хмурится, как будто от резкой боли. Затем медленно, с усилием, проводит рукой по лицу, массирует переносицу.

Колокольчик над дверью снова звенит. Ольгу Викторовну и Анну увели.

Юля и Катя замерли за прилавком, затаив дыхание.