Текст книги "Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

46

– Признавайся, – говорю я и ставлю перед мрачным Арсением чашку с чаем, поднимаю на него взгляд. – Пришёл позлорадствовать.

Он молчит, подхватывает чашку за ручку, делает медленный глоток, не спуская с меня взгляда. Под левой щекой у него распухшая, багровая ссадина. Под глазом – глубокий синяк, цветом от сливового до жёлто-зелёного. Веки заплыли, и глаз почти не открывается. Осталась только тонкая щель, из которой смотрит на меня усталый, знакомый зрачок.

– Это ты можешь позлорадствовать тому, что твой ненастоящий ухажёр врезал мне, – Арсений с мужской, глупой обидой отставляет чашку, тяжело вздыхает и смотрит уцелевшим глазом в сторону окна кухни, за которым на подоконнике копошатся воробьи.

– А ты ему достойно ответил? – спрашиваю я и сажусь за стол, смахиваю со столешницы воображаемые крошки.

Поверхность холодная и гладкая под пальцами.

– Я драку и начал, – говорит Арсений. Пытается нахмуриться, но я вижу, как его чуть вздрагивает от боли. Он вновь смотрит на меня. – Я думаю, что я твоему Русланчику нос сломал.

– Можно узнать, за что ты ему нос сломал? – я клоню голову немного набок и прищуриваюсь, жду ответа.

Сейчас в Арсении нет ревности, нет ярости, нет отчаяния. Я сейчас вижу в нём лишь уставшего мужика с синяком под глазом, который пришёл на бывшую кухню, как на исповедь.

– Он сказал, что у вас якобы все ещё есть шанс, – Арсений пытается усмехнуться, но у него выходит очень жуткая и страшная ухмылка. – А потом попросил подсобить ему. В вашем примирении. Тут я не выдержал.

– И дал в нос, – уточняю я.

– Да, дал в нос, а мне дали в глаз.

Несколько секунд молчания, а после я начинаю смеяться. Потому что я в красках представила, как Арсений и Руслан начинают драку у дома Елены Ивановны, которая бегает вокруг них и криками просит, чтобы они успокоились.

– Это правда смешно, – Арсений тихо соглашается и вновь делает глоток чая, хмыкает, и у него наконец получается улыбнуться.

Но меня после смеха охватывает женская печаль и разочарование. Я подпираю лицо кулаком, тяжело вздыхаю и шепчу:

– И ведь я ему поверила. Поверила на все сто процентов. У меня даже мысль не проскользнула, что он может быть подосланным.

Качаю головой и тоже смотрю в окно кухни. За окном пролетает несколько воробьёв, беззаботных и чужих.

– Я поверила, – повторяю, я и сама внимательно вслушиваюсь в своё признание. – Поверила. И он мне нравился. – Перевожу взгляд на Арсения. И усмехаюсь. – Так понравился, что я была готова его поцеловать.

Я не знаю, зачем говорю все это Арсению, не знаю, почему решила с ним сейчас быть честной. Но остановиться не могу. Наверное, все же я продолжаю в нём видеть самого близкого человека. Того, кто может принять мою грусть и может принять мои признания.

– И я поверил, – честно отвечает Арсений, молчит несколько секунд, вглядываясь в мои глаза, и тоже тихо признаётся: – Поверил так, что начал ревновать.

Ещё одна секунда напряжённого молчания, и следует новое признание:

– И сейчас ревную. Ревную за то, что ты хотела его поцеловать.

– Разве ты можешь меня ревновать? – слабо улыбаюсь я. – Арсений, какая ревность…

Я кусаю губу и закрываю глаза, вновь качаю головой, отказываюсь верить его словам.

– Ты не можешь меня ревновать. Ты ведь… – я открываю глаза и смотрю на Арсения в упор. – Разлюбил меня. Ты помнишь?

– Помню, – отвечает он и кивает. – Но это не отменяет того, что я ревную.

– Ты говоришь какие-то глупости, Арсений, – я не выдерживаю его взгляда и слишком резко встаю. Ножки стула неприятно и громко скрипят о кафель. Я встряхиваю волосами и подхожу к окну, стою спиной к Арсению, хмурюсь, а после и вовсе зажмуриваюсь.

В груди вновь нарастает всепоглощающая тоска. Тоска по прошлому. Сожаление о том, что мы не смогли сохранить нашу семью. И разочарование в будущем, в котором мы не будем вместе.

В котором нет «нас». А есть только я и Арсений, и только отдельно.

– Я сегодня улетаю в Лондон, – говорит Арсений. – Я хочу сегодня попрощаться с детьми. Но через пару месяцев… мы вернёмся в Россию.

Я удивлённо оглядываюсь и спрашиваю:

– Зачем?

– Затем, что я хочу вернуться на родину, – Арсений смотрит на меня исподлобья. – Затем, что там я несчастлив.

– Ты думаешь, будешь счастлив здесь? – я хмыкаю. – Я напоминаю тебе, что ты и здесь был несчастлив. Особенно несчастлив со мной. И ты был так несчастлив, что решил сбежать. И ты опять сбегаешь? – Прищуриваюсь.

Арсений качает головой и упрямо отвечает:

– Я возвращаюсь. Сейчас я не сбегаю, а возвращаюсь, – чётко повторяет он, не спуская с меня тяжёлого взгляда. – Это две разные вещи.

– Как замечательно, – я разворачиваюсь к Арсению. – Вернёшься и вновь будешь хвастаться тем, как у тебя все замечательно, как вы сильно друг друга любите с Настей и какая у вас красивая и дружная семья. – Я расплываюсь в жуткой улыбке. – Потом у вас родится малыш, и вы станете ещё счастливее, чем были. – Я делаю шаг к столу с угрозой. – А я что? А меня и любить никто не может, только если денег заплатят, и то надолго купленного мужика не хватает! – я вновь смеюсь, но теперь этот смех злой и отчаянный. – Зато у тебя – да! Любовь настоящая, Настя настоящая! И любит она тебя по-настоящему!

Делаю вдох.

– У тебя все по-настоящему! – я срываюсь на крик. – И это ко мне могут подсылать человека за деньги! А у тебя с Настей случилась реальная, настоящая любовь, и никто к тебе Настю не подсылал!

Я неожиданно даже для самой себя резко замолкаю, замираю перед Арсением и не моргаю. И он не шевелится. И тоже не моргает. Мы смотрим друг на друга и молчим.

Только сердце моё так бешено стучит, будто я сейчас открыла какую-то страшную тайну, но я сама ещё не поняла, какую. И Арсений не понял. Но он что-то почувствовал в моих словах. Почуял, как и я.

По моему телу проходит дрожь, и я зябко кутаюсь в кардиган. Я словно в своих криках нащупала ледяную нить правды, и она меня обожгла, напугала.

И сейчас я отступаю и тихо говорю:

– Арсений. Тебе пора. – Хмурюсь. – С детьми, конечно, пообщайся, попрощайся, но без моего участия.

Арсений не говорит ни «да», ни «нет». Он продолжает молчать и продолжает смотреть на меня, не моргая.

– Почему тебе понравился Руслан? – тихо и прерывисто спрашивает Арсений.

Я хочу сейчас психануть, опять накричать на него и потребовать уйти, но меня останавливает взгляд Арсения. Он не просто вопрошающий. Он мрачно ожидающий.

– Он был идеальным, – тихо отвечаю я. – Он был… тем, кто мне был нужен. Да. – Я делаю паузу. Выдыхаю. – Нужен в этот период жизни. Такой… – я вновь делаю вдох, – будто кто-то его создал по всем моим… хотелкам. По всем моим страхам перед мужчинами. По моим разочарованиям. По моим надеждам. По моим… по моим ожиданиям. Ни одного минуса. Не подкопаться, – Я говорю всё тише и тише.

– Как и Настя, – также тихо отвечает Арсений. И отворачивается от меня, смотрит в стену, продолжая не моргать. – Как и Настя.

– Арс… – хрипло отзываюсь я. – Это уже какая-то паранойя.

– Думаешь? – Он поворачивает ко мне лицо и сводит брови. В его единственном глазу, том, что может видеть, – не боль, не злость. Там – леденящее, медленное прозрение.

Оно страшнее любой ярости.

Я не отвечаю. Я просто стою и смотрю на своего бывшего мужа, на его разбитое лицо.

Не только Руслан был иллюзией?

– Я… – сглатываю, – тебе… уезжай, Арсений. Я тебя прошу. И не надумывай лишнего.

47

– Ну, Полина, рассказывай. – Ольга Викторовна, как обычно, смотрит на меня с бесстрастной и отстранённой улыбкой.

Она поправляет на коленях свой блокнот, в который она делает «заметки», и немного клонит голову в ожидании.

Я сижу в глубоком бежевом кресле, вжавшись в него, будто пытаясь спрятаться. Пальцы бесцельно теребят бахрому пледа, который она всегда предлагает клиентам.

Да, я продолжаю ходить к нашему семейному психологу. Не так часто, как раньше, в первые месяцы после развода.

Тогда я бегала сюда раз в неделю, задыхаясь от боли. Сейчас наши встречи сократились до одной в месяц.

Ольга Викторовна сказала, что на данный момент такой график будет для нас «оптимальным». Я с ней согласилась. Потому что одной встречи в месяц мне всегда хватало, чтобы отчитаться о своих «успехах», рассказать о чувствах, которые потихоньку остывали к Арсению, и пожаловаться на мелкие жизненные неурядицы.

– Что у тебя нового? – напоминает о себе Ольга Викторовна, и я слышу в её голосе твёрдую настойчивость, которая меня неожиданно напрягает.

– Мой бывший муж… вернулся. На несколько дней. Из Лондона, – тихо выдыхаю я.

– Так, – говорит Ольга Викторовна, и я замечаю, как она едва заметно прищуривается и чуть подаётся в мою сторону, словно напряжённая, голодная хищница.

Я сглатываю и замолкаю, будто почуяв серьёзную опасность.

Почему? Что происходит? Я выдыхаю и хочу открыть рот, чтобы, как обычно, излить поток слов, поделиться смятением, гневом, обидой – всем тем негативом, но вместо этого я крепко смыкаю губы.

Внутри что-то кричит: «Заткнись! Ничего не говори ей!»

– Вижу, Полина, этот визит для вас был сюрпризом, – медленно и чётко проговаривает Ольга Викторовна, не спуская с меня взгляда. – Ну, вы же понимаете, что все свои чувства нужно прежде всего проговорить, чтобы их пережить. Ведь именно для этого вы здесь.

То ли Руслан виноват в моей подозрительности, то ли слова Арсения о том, что и Настя могла быть обманщицей… Но я чую в Ольге Викторовне подвох. Чувствую исходящую от неё опасность, и у меня аж по спине пробегает ледяной холодок.

– Мне сейчас… нужно собраться с мыслями, – сдавленно и с большими паузами между словами говорю я. – Пару минут.

– Я могу предложить воды? – спрашивает Ольга Викторовна.

Я в ответ лишь качаю головой, встаю с кресла. Ноги ватные, но несу меня к большому окну. Отворачиваюсь от психолога и смотрю невидящим взглядом на улицу. За стеклом – голые ветки деревьев, мокрый асфальт, куски грязного снега на клумбах.

Да, мне надо собраться с мыслями. Успокоить свою паранойю. Мне не стоит видеть в каждом потенциального врага, но в голову лезут нехорошие подозрения, и вместе с ними мысли становятся всё мрачнее, всё чётче.

Мы пришли с Арсением к Ольге Викторовне с надеждой, что сможем преодолеть кризис.

Я верила ей. Она казалась мне профессионалом. Перед тем как прийти, я изучила всё – её дипломы, отзывы, публикации. Всё было настоящим. Она действительно была дипломированным, высококлассным психологом, с которым мне сначала было спокойно говорить о своих проблемах.

Но сейчас мои воспоминания цепляются за детали. За то, что на наших совместных сессиях она всегда делала акцент на том, чтобы мы проговаривали все свои негативные эмоции. Именно негативные.

Тогда это казалось логичным. Она объясняла: «Если проговорить, прожить весь негатив, скопившийся за годы брака, вы сможете шагнуть вперёд. Оставить его позади и продолжить путь вместе обновлёнными».

Я верила.

И на каждой сессии она выводила нас на разговоры о том, что нас не устраивает и чаще всего обращалась именно к Арсению. «Что вас тревожит, Арсений? Что вам не нравится в браке с Полиной? Что вас раздражает?»

Он никогда не отвечал. Лишь угрюмо молчал.

Но теперь я понимаю – на все эти вопросы он отвечал самому себе и каждый раз, когда мы оставались наедине, он возвращался к этим жутким вопросам.

Она провоцировала нас на выплеск подавленной агрессии, недовольства, но ни разу за все наши сессии мы не поговорили о том, почему мы были вместе. Что мы любили друг в друге? Почему влюбились? Почему решились на брак, на детей?

Мы никогда не акцентировали внимание на приятных воспоминаниях, на тех мгновениях, когда мы были по-настоящему счастливы.

Не было у нас в этом кабинете радости. Было только разочарование.

А ведь за всем этим выплеснутым негативом во мне таилось столько прекрасного, яркого, доброго, уютного!

Во мне была не только обида, но и любовь. Любовь к Арсению, но в этих стенах, под её ненавязчивым руководством, Арсений слышал от меня в основном претензии.

И сам в душе, день за днём, неделя за неделей, вынашивал глухое раздражение. Отвращение. Ко мне.

Я оглядываюсь на Ольгу Викторовну. Она по-прежнему сидит с идеально прямой спиной, её ухоженные пальцы лежат на закрытом блокноте. Она медленно приподнимает бровь.

– Вы готовы поговорить?

За этой маской бесстрастности я теперь отчётливо вижу хищную и любопытную женщину. И сейчас я понимаю – она была в курсе. Она знала, что Арсений вернулся.

Знала!

А теперь ей нужны подробности, но не для того, чтобы помочь мне. Для чего-то другого.

Или для кого-то?

По моему телу пробегает мощная дрожь. Во рту становится горько и кисло одновременно.

В голове вспыхивает ослепительная, чёткая и ужасающая мысль.

Ольга Викторовна и Настя связаны.

Они связаны так же, как Руслан с моей бывшей свекровью. Только Ольга Викторовна на несколько уровней выше Елены Ивановны в манипуляциях и хитрости. В конце концов, она – дипломированный психолог.

И все наши встречи не были направлены на борьбу за семью.

От Ольги Викторовны всегда, уже на личных сессиях, звучала одна и та же заезженная пластинка: «Бороться за мёртвый брак бессмысленно».

Но наш брак с Арсением не был мёртвым! Он болел, он кашлял, он хромал, но он дышал!

Мы могли наш брак реанимировать.

И каждая наша личная сессия всегда, всегда приходила к одному и тому же выводу: я должна забыть Арсения. Отпустить Арсения. Жить дальше. Не быть «глупой истеричкой», которая борется за то, что «уже не стоит того».

«Арсений ушёл. Ты должна жить дальше».

И ведь не подкопаешься.

Если разбирать каждую сессию по отдельности – она говорила правильные, логичные, даже добрые слова, но если сложить все наши встречи, все многочасовые беседы, все мои слёзы и угрюмое молчание Арсения – через них протянется красной нитью её главная цель.

Оторвать нас друг от друга. Убедить, что между нами ничего не осталось. Что мы – чужие люди, которые давно разлюбили друг друга.

– Полина, – ровным, как скальпель, голосом повторяет моё имя Ольга Викторовна.

Мы были ее экспериментом. Она возомнила себя вершителем чужих судеб.

Я поворачиваюсь к ней лицом. Комната плывёт перед глазами от слёз, которые я не могу и не хочу сдерживать.

– Вы чудовище, – тихо, почти беззвучно, говорю я. – Вы самое настоящее чудовище.

48

От них сейчас начинает слегка подташнивать. Я стою у зеркала в раме из темного дерева, с силой стягиваю с шеи галстук. Шелк скользит между пальцами, оставляя ощущение удушья.

Я вернулся в Лондон. Я вернулся в мой личный ад.

– Не, мы не можем вот так взять и вернуться в Россию, – шепчет Настя.

Ее голос дрожит, и я вижу, как она хочет закричать, затопать ножками в настоящей истерике, но сдерживается. Ей нельзя. Ей надо играть свою роль – роль понимающей, нежной женщины, которая должна во всем поддерживать мужчину.

– Можем, – отвечаю я, отбрасывая галстук на стул. Голос мой хриплый, я говорю односложно.

Если дать волю словам, меня прорвет. Прорвет такой лавиной ярости и агрессии, что я смету все на своем пути.

В этот момент я понимаю тех мужчин, которые в припадке безумия крушат все вокруг и калечат тех, кого, казалось бы, любят. Калечат и даже убивают.

Настя делает шаг ко мне, ее руки тянутся, чтобы обнять, прижаться, успокоить своим телом. Я резко отхожу в сторону, в проем гардеробной. Не хочу я сейчас ее прикосновений.

– Арсений… – она следует за мной взволнованной, тревожной тенью, ее бледное лицо в полумраке комнаты кажется маской. – Ведь у тебя здесь так все хорошо получается!

– В России получится еще лучше, – отвечаю я, расстегивая пуговицы на манжетах. Ткань хлопка жесткая под пальцами.

– Но как же Лиззи? Ты о ней подумал?

– Я обсужу этот вопрос с клиникой, с юристами. Мы решим, как нам всем будет лучше.

Поворачиваюсь к Насте, встречаю ее широко раскрытые, полные слез глаза. Они такие красивые, такие невинные. И такие лживые.

– Никаких нерешаемых проблем нет, – добавляю я тихо, но четко. – Любой вопрос я смогу решить.

– У тебя все так просто! – Настя всхлипывает, и по ее идеальным, фарфоровым щекам катятся две крупные, по-киношному красивые слезы. – Я не хочу возвращаться в Россию! Мне здесь хорошо! И тебе здесь хорошо!

Я прищуриваюсь. Чувствую, как напрягаются мышцы челюсти.

– Нет. Мне здесь не хорошо. Я хочу обратно домой. На родину. К моим детям.

Она заламывает руки, изображая отчаяние, и делает еще один, решающий шаг.

– Но у нас с тобой будет наш ребёнок! – шепчет она, и в ее голосе должна быть надежда, но слышен только страх.

И тут меня прорывает. Слова, острые и ядовитые, вырываются сами, прежде чем мозг успевает их обдумать.

– Я теперь уже и сомневаюсь в том, что это мой ребёнок.

В комнате повисает гробовая тишина.

Настя замирает передо мной, ее глаза становятся огромными. Я вижу, как на глазах расширяются ее зрачки. Она испугалась. Испугалась не моего гнева, а того, что паутина, которую она так долго плела, начинает рваться у нее на глазах.

Она невнятно лопочет, прижимая пальцы к губам:

– Арсений, что ты такое говоришь? Как такое возможно? Это все Поля тебя настроила? Или твоя мама?

Я делаю шаг к ней. Она, вся сжавшись, отступает.

Насколько возможно, что Лиззи вынашивает не моего ребёнка? Насколько возможно, что обман и ложь Насти вышли на такой уровень, что все бумаги о моем отцовстве, все договоры с клиникой – по сути, тоже фальшивка? Подлог?

Настя пытается что-то сказать, но издает лишь жалкий, захлебывающийся звук.

– Конечно, – продолжаю я, наслаждаясь ее паникой, – мы в Англии, в цивилизованной стране, но в этой стране каждый год происходят скандалы. Медработники убивают пациентов, путают анализы, назначают ненужные процедуры, лишь бы сорвать денег со страховки, – Я приближаюсь к Насте почти вплотную. – А я – просто русский тупой мужик, которого можно легко обмануть. Главное – выдать ему побольше красивых бумажек с печатями, с анализами. А милая Настенька заполирует все это лаской и любовью. Да?

Я хватаю ее за запястье. Она пытается вырваться, но мой захват слишком силен. Я притягиваю ее к себе, заглядываю в глаза, в эти бездонные, полные лжи.

– Лиззи вынашивает не моего ребёнка. Верно? – тихо шиплю я в лицо Насти.

Она икает от страха, прерывисто дышит.

– Ты совсем сошел с ума! Что с тобой произошло в России? Как ты можешь такие глупости говорить? У нас же… Мы же в клинику обратились! Там все серьезно! Как тебя могли там обмануть?

– Да, очень просто, – я улыбаюсь. – И знаешь, я даже знаю, как они все объяснят, когда правда всплывет. Знаешь, как, Настя?

Она смотрит на меня, не в силах вымолвить ни слова.

– Они оформят все как врачебную ошибку. Скажут, мол, просто перепутали эмбрионы. – Я отпускаю ее руку, и она, пошатываясь, отступает, потирая покрасневшее запястье. – Так и будет.

– Ты сошел с ума, – громко, на грани истерики, всхлипывает она. – Мне страшно! Ты меня пугаешь!

– Да, милая моя, – выдыхаю я, чувствуя, как вся ярость сменяется ледяной, всепоглощающей усталостью. – Я сошел с ума. И, видимо, сошел с ума давно. В тот самый день, когда решил развестись.

Я разворачиваюсь и выхожу из спальни, оставляя ее одну в центре комнаты, среди дорогой мебели и давящей роскоши, с ее красивыми, бесполезными слезами и страхом разоблачения.

– Ты бессовестный! – Настя бежит за мной. – Как ты можешь вот так поступать со мной?!

Я резко останавливаюсь, оглядываюсь и смеюсь – Как так? – поднимаю брови в наигранном удивлении. – И почему ты так кричишь? А чего ты ожидала? Я с женой развелся и меня не остановили даже дети, хотя я прекрасно знал, что им будет страшно и больно, но я решил, что так будет правильно. Да ты и сама не раз об этом говорила, верно? Вот интересно, кто тебя всем этим словам-то научил?

49

Я отставляю вымытую тарелку на решётку сушилки и медленно вытираю руки полотенцем, пахнущим свежестью и цветочным кондиционером.

Ткань мягкая, ворсистая.

Смотрю в окно: за стеклом поздний апрель вошёл во вкус. Птички заливаются, не умолкая, солнце ярко светит, слепит глаза, и в саду уже пробиваются из темной земли первые нежные листочки и островки сочной, яркой травы. Вся эта картина такая живая, такая полная надежды, что на ее фоне моё внутреннее опустошение кажется особенно горьким.

– Я теперь считаю, что вы с папой точно помиритесь, – говорит Аришка.

Я оглядываюсь. Она сидит за кухонным столом, деловито делает глоток сладкого чая из моей любимой кружки с котятами, откусывает овсяное печенье и тщательно его прожёвывает. Глотает. И прикладывает ладонь к своей худенькой груди в футболке с единорогом.

– Сердце моё так чувствует, – философски заявляет она, и в её глазах – такая непоколебимая, детская вера, что у меня внутри всё сжимается.

Рядом с ней, в своей тарелке, в гречке, ковыряется ложкой задумчивый Павлик. Он поднимает на меня свой угрюмый, взрослый взгляд и тяжело вздыхает.

– Я сегодня сам починю свой шкаф.

– Аллилуйя, – хмыкаю я. – Ты уже месяц со сломанным шкафом живёшь.

– Это всё потому, что его сердце тоже почувствовало! – Аришка вновь прикладывает руку к сердцу и сияет улыбкой, – что надо чинить шкаф.

Я слабо улыбаюсь.

– Какое у тебя сердце чувствительное, Арина.

А после я вновь отворачиваюсь к окну. Никого я не буду ни в чём разубеждать. У меня не осталось сил доказывать нашим детям, что у нас с Арсением больше нет шанса.

Просто нет сил.

Я даже с Ольгой Викторовной, нашим семейным психологом, не стала громко ссориться.

Не стала ни в чём её обвинять, не стала громко и истерично всё обсуждать. Я просто забрала свою сумку в прошлый раз и ушла, и больше возвращаться к ней не планирую.

Как и не планирую поднимать скандал. Не хочу.

И я не стану Арсению говорить про Ольгу Викторовну и про то, что именно она привела в нашу жизнь его распрекрасную и милую Настю.

Зачем?

Что это изменит?

Ничего. Это только покажет отчасти и мою вину в том, что я причастна к появлению Насти в жизни Арсения.

Ведь именно я горячо и твёрдо настаивала на том, чтобы мы с Арсением пошли к психологу. Я его долго и упрямо уговаривала и даже обвиняла в том, что он, что если он не согласится на семейного психолога, то значит, что он не готов спасать наш брак.

А он идти к Ольге Викторовне не хотел. Он как раз из тех мужчин, которые совершенно не верят психологам, но ради меня Арсений уступил.

И в итоге мы развелись.

Да, я не хочу признавать свою неправоту. Сейчас на это у меня нет никаких эмоциональных сил.

Пусть Арсений успокоится рядом с Настей. Пусть Настя вновь его очарует своими манипуляциями и убедит в том, что именно она ему сейчас нужна. И пусть, пусть жизнь идёт своим чередом. Такая, какая есть.

Я сдаюсь.

Я аккуратно складываю влажное ручное полотенце в аккуратный квадрат и кладу его на столешницу. Движения мои медленные, заторможенные.

– Хочешь, я тебе помогу починить шкаф? – предлагает Арина Павлику. – Мне кажется, я точно умею чинить шкафы.

– Это тебе тоже сердце подсказало? – усмехается Паша, не поднимая головы от тарелки.

Я вздрагиваю. На столе, рядом с графином воды, вибрирует мой телефон, а на экране вспыхивает имя – «Анастасия».

Я хмурюсь. Горький привкус появляется во рту. И нехотя протягиваю руку к телефону. Моя ладонь зависает над смартфоном на несколько секунд, но я всё же принимаю звонок. Я даже не успеваю сказать в микрофон смартфона «Алло», как на меня обрушивается шквал истерических воплей.

– Это ты! Ты виновата! Ты довольна? Скажи, ты довольна? Ты мою жизнь разрушила!

Голос Насти – визгливый, надрывный, полный такой настоящей, женской боли, что я на секунду теряю дар речи. Я удивлённо молчу и растерянно вслушиваюсь в её крики.

– Я столько сил потратила! Столько времени! И всё впустую! Ты хочешь сказать, что всё это зря? Вот ответь мне! Ты довольна? Ты всё-таки добилась своего! Ты победила!

Она рыдает. Её прерывистые, хриплые всхлипы оглушают

– Неужели ты никак не можешь понять, что ваш брак закончился? – продолжает кричать Настя. – Это ведь очевидно! Что ж ты никак не успокоишься, стерва?

Вдруг её речь обрывается, и я слышу мрачный и глухой голос Арсения, от которого у меня сердце подпрыгивает к горлу и там начинает бешено и сильно стучать.

Не могу ни вдохнуть, ни сглотнуть.

– Оставь ты уже эти истерики, Настя, – говорит Арсений на той стороне. – Они меня уже утомили.

А потом он уже угрюмо обращается ко мне.

– Извини, Полина, за этот звонок. Не уследил.

У меня руки дрожат. Я крепко зажмуриваюсь, прикусываю кончик языка до боли и тихо спрашиваю:

– Что у вас там произошло?

Но имею ли я право на такой вопрос, если сама утаила важную информацию об Ольге Викторовне?

Неужели Арсений сам добился от Насти честности и правды?

И как тогда мне быть? Сыграть в удивление, когда он признается, что узнал о хитром плане Ольги Викторовны разрушить нашу семью? Прикинуться дурочкой?

– У меня тут возникли кое-какие сложности, – невесело хмыкает мой бывший муж.

Его голос звучит уставшим и каким-то обреченным.

– Какие? – шёпотом спрашиваю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Я подаю в суд. На клинику, – отстранённо отвечает Арсений. – Ребенок, который вынашивает наша суррогатная мать… не имеет ко мне никакого отношения.

Я растеряна. Хлопаю ресницами. А затем хмурюсь и озадаченно потираю лоб. Спрашиваю, и мой голос звучит слабо и неубедительно:

– Как так?

– Ну вот так, – отвечает Арсений. – Настенька решила меня отыметь по полной.

– Неправда! – кричит где-то на заднем фоне отчаянно Настя. – Я просто люблю тебя, слышишь, Арсений? Это всё из-за любви!

И сейчас я понимаю, что должна признаться Арсению. Должна рассказать про Ольгу Викторовну. Про то, что Настя появилась в нашей жизни с её помощью. Но… Я не могу. Не могу раскрыть рот и рассказать правду.

– Ну, всё, это не твоя забота, Полина, – говорит Арсений, и его голос неожиданно смягчается. – Ещё раз извини за этот звонок. Я обещаю, что больше подобного не повторится.

Я должна ему сейчас всё рассказать. Я должна сейчас признать, что моя идея с психологом запустила цепочку необратимых последствий. Я должна. Ему сказать. Должна.

Я открываю рот, но вместо правды говорю Арсению безликое и тихое:

– Мне жаль.

И сбрасываю звонок.

Откладываю телефон, упираясь руками о край холодной столешницы, опускаю голову и закрываю глаза. Делаю медленный вдох и выдох. Воздух пахнет чаем, печеньем и солнечной весной – запахами простого, мирного утра.

Я струсила. И, возможно, поэтому у нашего семейного психолога и у Насти всё и получилось с их мерзким планом.

Я не хотела сама лично решать семейные проблемы и назревший кризис. Лично с Арсением.

Я всё надеялась, что кто-то нам поможет, что кто-то всё исправит, но истина в том, что исправить всё должны были мы сами.

И я этого испугалась. Испугалась, что сами мы ничего не сможем.

– Как у папы дела? Это же был папа? – спрашивает Аришка.

– Похоже, не очень хорошо, – отвечает Павлик.

Я оборачиваюсь и встречаю взгляд Павлика. Он смотрит на меня не отрываясь. Его тёмные, точь-в-точь отцовские глаза, будто видят меня насквозь.

Видят всю мою трусость, всё моё горе, всю мою беспомощность.

Он ничего не говорит. Просто смотрит. И в его молчании – больше понимания и боли, чем во всех криках Насти и во всех уставших словах Арсения.

А за окном, предательски беззаботное, продолжается весна.

– Мам, давай я налью тебе чай? – спрашивает Павлик.