Текст книги "Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

38

Я ставлю двух запечённых куриц в центр стола. От них исходит божественный аромат – сладковатый жирок, куркума, тмин, паприка.

Выглядят мои курочки тоже как с картинки: золотисто-коричневые, с пузырящейся карамельной корочкой, аппетитные и румяные.

Я дышу этим запахом, пытаясь унять дрожь в коленях. Я правда постаралась сегодня, и наш спектакль теперь будет не только зрелищным, но и вкусным.

Все рассаживаются за столом. Воздух густой, наэлектризованный молчаливой враждой.

Я чувствую на себе взгляд Арсения – тяжёлый, испепеляющий. Арина ёрзает на стуле в предвкушении, Павлик откровенно пялится на Руслана, а Елена Ивановна, моя дорогая бывшая свекровь, раскладывает по тарелкам овощной салат с видом режиссёра, наблюдающего за удачным спектаклем.

И тут происходит то, от чего у меня замирает сердце.

Арсений, по привычке, не осознавая самого себя, встаёт со стула. Его рука тянется к знакомой деревянной подставке, где лежат нож и разделочная вилка – те самые, с резными ручками, что он купил когда-то на турецком рынке в наш отпуск.

В нашем доме, все эти годы, разделывать запечённую птицу и раскладывать её по тарелкам было его негласной, хозяйской обязанностью.

И сейчас, не думая, он снова вживается в эту роль. Отца. Главы семьи. Хозяина за этим столом.

Проходит всего две секунды. Наши взгляды встречаются.

Он замирает с ножом в руке, и я вижу, как в его тёмных глазах проносится целая буря: осознание, растерянность, досада.

Он понимает. Понимает, что взял на себя лишние права и обязательства на моей кухне, в моём доме.

Но Арсений не из тех, кто отступает. Он не теряется. Вместо этого в его взгляде вспыхивает вызов. Он с угрозой прищуривается на меня, и в его позе читается агрессия, когда он втыкает разделочную вилку в хрустящую грудку первой курицы.

– Придвинь, пожалуйста, ко мне курицу ближе, – говорит он тихо.

Я молча пододвигаю тяжёлое блюдо. Он с силой отрезает от тушки сочную ножку. Ловким, отработанным движением он аккуратно переносит её на тарелку Аришки. Он всегда начинал с младших.

Сначала свою порцию получают дети, и только потом – взрослые.

Арина счастливо мычит, отщипывает пальчиками маленький кусочек золотистой корочки и отправляет в рот. Она прикрывает глаза, улыбаясь.

– Вкусненько, – шепчет она, и это единственный светлый, искренний звук за всем столом.

– Кому соуса? – милым голоском нарушает тягостную паузу Елена Ивановна, поднимаясь с соусником, который наполнен клюквенным соусом.

Её духи, тяжёлые, цветочные, вступают в борьбу с ароматом курицы.

– Мне соуса! – Аришка поднимает тарелку.

Арсений тем временем уже кладет вторую ножку на тарелку Павлика. Наш сын не спускает тёмного, злющего взгляда с Руслана, сидящего напротив. Его пальцы сжаты в кулаки на коленях.

Руслан, чувствуя себя неуютно под этим взглядом, решает поучаствовать в общей суете. Он подхватывает графин с апельсиновым соком.

– Если бы взглядом можно было убить, – он смеётся, нервно поглядывая на Павлика, – то я бы уже был раз десять мёртв.

– Такие, как ты, Руслан, живучие, – парирует Арсений, с силой отрезая окорочок от второй курицы и швыряя его в тарелку Руслана.

– А я почему живучий? – Руслан с добродушной, натянутой улыбкой расставляет стаканы с соком. – Потому что жизнь у меня хорошая, – он улыбается шире, бросая взгляд на меня, а потом на Арсения. – А сегодня она стала ещё лучше.

– Да ты что? – Арсений хрипло усмехается, отрезая последнюю ножку и кладя её себе. Он принимается за крылышки, которые в нашей семье всегда любили я и Елена Ивановна. – Поделись секретом счастья.

– Я сегодня, наконец, познакомился с детьми Полины, – отвечает Руслан.

Он снова смотрит в глаза Арсению, и я чувствую, как между ними проскакивает та самая агрессивная, мужская искра соперничества. Я украдкой слежу за бывшей свекровью.

Она не может скрыть довольной улыбки, хотя и пытается изобразить неловкость. Она явно кайфует от происходящего.

Она садится рядом со мной, со стуком отставляет соусник в сторону.

– Мальчики, прекращайте! У нас тут всё же ужин, а не прелюдия к дракам.

– Да и какая причина может быть для драки? – я медленно опускаюсь на стул, посылая Арсению очаровательную, лживую улыбку. – Мы с Арсением остались хорошими друзьями после развода. И он, конечно же, рад тому, что сегодня за столом со мной сидит достойный мужчина.

Я делаю акцент на слове “достойный”, чтобы Елене Ивановне и самому Руслану стало стыдно за их подлый обман.

Если бы взглядом можно было убить, то я бы сейчас была Арсением убита наповал. Он переводит на меня такой взгляд – полный боли, ярости и такого немого вопроса, что у меня внутри всё вздрагивает, переворачивается и скукоживается. Он никогда так на меня не смотрел.

Он крепче сжимает ручку ножа. И через пару секунд с таким презрением, с таким усилием буквально кидает в мою тарелку первое куриное крылышко, что брызги горячего жира летят на скатерть.

– О да, – говорит он, и я понимаю, что он сейчас сам не осознаёт своей злости, агрессии и той дикой ревности, что сквозит в каждом его слове. – Я невероятно рад за тебя.

Он совершенно не понимает, что ведёт себя некрасиво, невоспитанно и слишком грубо для того успешного, сдержанного мужчины, которым всегда был.

Руслан усаживается на стул по другую сторону от меня и наклоняется ко мне так близко, что я чувствую тепло от его дыхания.

– Да уж, – шепчет он так, чтобы слышала только я. – Кажется, твой бывший муж не в духе. Похоже, ревнует.

– Ой, Руслан, – беззаботно смеётся моя бывшая свекровь, перехватывая игру. – У моего сына есть любимая женщина! Так что вряд ли это ревность. – Её смех становится выше, фальшивее. – Там действительно очень большая любовь. Мой сыночек так счастлив с Настенькой.

Я вижу, как вздрагивают крылья носа у Арсения. Он кидает беглый, злой взгляд на мать.

‍– И очень жаль, – продолжает Елена Ивановна, делая вид, что не заметила его взгляда, – что Настенька вместе с тобой не приехала. – Она смотрит на сына наигранно-печальным взором. – Сынок, ты почему один приехал? Что-то случилось?

– Да, – вместо Арсения звонко отвечает Арина. Она отрывает новый кусочек куриной кожицы, макает в соус и отправляет его в рот, медленно рассасывает и говорит, улыбаясь во весь рот, – У папы с Настей будет ребёночек.

39

Лицо Павлика меняется.

Его глаза, всегда такие живые и упрямые, вдруг округляются, становясь огромными, полными непонимания.

Он смотрит куда-то в пространство перед собой, за стеклянный графин с соком, но не видит ничего. Он задерживает дыхание.

И затем – резкий, оглушительный скрежет ножек стула о паркет. Он вскакивает так стремительно, что его стул с грохотом опрокидывается назад.

– Паша! – голос Арсения, низкий и властный.

Но Павлик уже не слышит. Он – вихрь, ураган из боли и гнева. Он выбегает из столовой, и я слышу, как его стремительные шаги затихают в глубине дома.

Арсений с силой отодвигает свой стул.

Опять скрипят ножки стула о паркет. Арсений посылает мне уничижительный и полный ярости взгляд. В этом взгляде – вся наша разрушенная жизнь, вся его злость на меня, на ситуацию, на самого себя.

Он встаёт, смахивает тяжёлую льняную салфетку со стола, и она падает на пол белым пятном. Широким, размашистым шагом он выходит вслед за сыном.

– Павел! – его крик эхом разносится из коридора, громкий и бессильный.

А напротив меня Аришка, не обращая внимания на бурю, с довольным видом подхватывает свою куриную ножку, смачно обмакивает её в густой клюквенный соус и голодно впивается в неё зубами. По её нежному, детскому подбородку стекает блестящая, жирная капелька сока. Она словно в другом измерении, где есть только «вкусно» и «не вкусно».

Я заставляю себя перевести дыхание. Чувствую, как дрожат кончики пальцев, спрятанные под столешницей. Медленно, с невероятным усилием, я перевожу максимально спокойный взгляд на Елену Ивановну. Растягиваю губы в подобии улыбки.

– Поздравляю, – говорю я тихо, и мой голос звучит чужим и ровным. – Вы опять станете бабушкой.

Но Елена Ивановна не отвечает. Она сидит с идеально прямой спиной аристократки, руки сложены на столешнице. Её лицо – маска. Лишь глаза выдают шок. Она не моргает. Такого поворота она, стратег и кукловод, действительно не ожидала.

Проходит несколько томительных секунд, прежде чем она поворачивает ко мне своё лицо. Оно стало внезапно бледным, и все морщины, которые она так тщательно скрывала, проступили резко и глубоко, будто её за ночь состарили на десять лет.

– Как это получилось? – шепчет она, и в её шёпоте слышен настоящий, животный ужас. – У Насти… вроде бы… проблемы…

– А Насте и папе другая тётенька родит, – жизнерадостно вставляет Арина, откусывая новый кусок курицы.

Она торопливо вытирает салфеткой клюквенный соус, отпечатавшийся на её щеке, и смачно, с большим удовольствием, облизывается.

Вот кто поистине наслаждается этим ужином.

– Суррогатное материнство, – поясняю я.

Руслан рядом отпивает глоток апельсинового сока и тяжело вздыхает. Он хмурится, изображая участие.

– Реакция Паши была ожидаема, – говорит он, качая головой. – Ему сейчас очень непросто.

Затем он переводит взгляд на Аришку, которая с невероятным аппетитом жуёт курицу и уже подхватывает с тарелки дольку запечённого картофеля, хрустящую и золотистую.

– А Аришка, я смотрю, ко всему готова. И ко всему относится философски, – он улыбается моей дочке своей поддельной, дружелюбной улыбкой. – Главное – покушать, да?

– Я своё отгрустила, – серьёзно отвечает Арина, вновь отрывая от ножки шмат сочного мяса. Она жуёт, глотает и смотрит на удивлённого Руслана с взрослой, почти снисходительной мудростью. – Я поняла, что папа не вернётся к маме. – Она пожимает плечиками, и этот жест такой беззащитный, что у меня трескается сердце. – Такое бывает. Я больше не хочу плакать. Мне надоело.

Моя бывшая свекровь вновь смотрит перед собой, в одну точку, и даже забывает моргать.

Я подхватываю с тарелки своё куриное крылышко, то самое, что с такой яростью бросил мне Арсений. Аромат корицы и чеснока щекочет ноздри.

– Да, – соглашаюсь я с дочкой, и в голосе моём – вся усталость мира. – Мне, в принципе, тоже надоело грустить.

Откусываю небольшой кусочек. Мясо тает во рту, корочка солёная, хрустящая. И, прикрывая на секунду глаза, думаю с горькой иронией – курица и правда получилась божественной.

– А Паша… – Арина продолжает, словно рассуждая вслух, и смотрит на Руслана, – просто мальчик. Мальчики другие. До мальчиков очень долго доходит.

Она прижимает плечами, а затем пальчиком собирает с тарелки каплю клюквенного соуса и слизывает её.

– То есть у меня будет… третий внук, – произносит Елена Ивановна. Она выдерживает небольшую, тягучую паузу. Её голос становится ещё более растерянным и старым. – Или… внучка?

– А потом у дяди Руслана и мамы тоже будет ребёночек! – с детской, незамутнённой наивностью заявляет Арина. Она смотрит на Руслана широко раскрытыми глазами, будто он уже сейчас ответственен за рождение её нового братика или сестричку. – Когда это будет?

Вот тут Руслан все же теряется. Видимо, именно это детское, прямое любопытство пробивает его броню лжи и наигранности. Он на несколько секунд замирает, мечтательно моргает, кидает взгляд на Елену Ивановну – мол, помогите! – а затем неловко и слишком громко смеётся.

И резко замолкает. Его взгляд встречается с моим. И вдруг, неожиданно, в его глазах – этих глазах обманщика – я вижу вспыхнувший огонёк… надежды? Наивный идиот.

Он что, правда решил, что у нас может быть что-то общее? Я прищуриваюсь.

Руслан явно заигрался и потерял контроль. А значит, этот контроль пора вернуть себе.

Я с мягкой, но неумолимой улыбкой обращаюсь к Иришке.

– Ты же знаешь, милая, что детки рождаются только по очень, очень большой любви, – говорю я тихо.

Арина кивает, её глаза серьёзны.

– А мы с Русланом только в начале пути, – продолжаю я, и каждое слово – это гвоздь в гроб его наивных фантазий. – И мы пока не знаем, куда этот путь нас заведёт.

– Я думаю, что этот путь заведёт к любви, – Руслан, опомнившись, вновь обретает самоконтроль. Он ласково улыбается мне, и в его улыбке теперь – вызов. – По крайней мере, я на это очень и очень надеюсь.

– Достаточно! – Елена Ивановна не выдерживает. Она с силой бьёт прямой ладонью по столу.

Посуда звенит, вздрагивая на скатерти. Она медленно выдыхает, сжимает кулак на столешнице и закрывает глаза. Потом снова открывает их. И смотрит прямо на меня. От прежнего дружелюбия и доброты не осталось и следа.

– Может быть, тебе стоит пойти к сыну? – её голос стальной, полный неоспоримого приказа. – Я думаю, ты сейчас очень нужна своему сыну.

Я упрямо качаю головой, не разрывая с ней зрительного контакта. Моя улыбка становится острой, почти зловещей.

– Я думаю, что сейчас ему нужен отец, – говорю я чётко, отчеканивая каждое слово. – Пусть отец сейчас поговорит с ним. И наконец-таки объяснит, что у папы начинается новый этап в жизни под названием «отцовство».

– Ты же прекрасно понимаешь… – Елена Ивановна неожиданно резко поддается ко мне через стол, и её голос срывается на повышенные тоны, в нём слышится отчаяние и злоба, – он её не любит!

– А зачем папе врать, что он любит Настю? – удивлённо вопрошает Аришка, отправляя в рот кусочек картошки. Она смотрит на бабушку с искренним непониманием. – Он совсем, что ли, дурак?

И от этого вопроса внутри рождается такая бесконечная, всепоглощающая тоска, что хочется выть.

Да, дурак.

Но я остаюсь сидеть с прямой спиной, с горькой улыбкой на лице, разгрызая косточку своего крылышка, вздыхая:

– Ох, Елена Ивановна, не говорите глупостей. Он любит Настю. Он же ради нее со мной развелся.

40

Комната Павлика – это хаос. Учебники, тетради, футболки и одинокий кроссовок разбросаны по полу.

Я стою у окна, скрестив руки на груди, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Передо мной – буря. Мой сын мечется по комнате, как раненый зверей, срывая с полок всё, что попадается под руку. Его дыхание – хриплые, прерывистые всхлипы.

– Я думал! Я думал, что ты всё равно вернёшься к маме! Однажды! – его голос, срывающийся на крик, от которого вибрирует воздух.

Он снова подбегает к несчастному шкафу, дверца которого висит на одной петле, и с размаху бьёт по ней кулаком. Дерево с глухим стуком поддаётся, но держится. Он бьёт снова. И снова.

Я стою и терпеливо жду, делая медленные, размеренные вдохи. Если честно, я и сам хочу бегать и крушить все вокруг.

Снаружи я – холодный и спокойный отец, но внутри меня бушует тёмная, густая злость.

Не на него. На себя. Только на себя. За то что, сам себя загнал а тупик, из которого нет выхода.

Я был так уверен. Всего несколько месяцев назад я был твёрдо уверен в своём выборе.

Я думал, что поступаю правильно, когда разводился с Полиной.

Я был уверен, что избавляю нас обоих от нелюбви, которая рано или поздно переросла бы в тихую, удушливую ненависть.

Я был так глуп.

– Я думал! – Павлик снова разворачивается ко мне. Его лицо залито багровыми пятнами, шея напряжена. В глазах – море горячих, несправедливых слёз. Его голос становится выше, пронзительнее. – Я думал, что мама тебя ждёт! Что она тебя любит и ждёт!

Он пинает свой рюкзак. Тот летит в стену, не долетает и с глухим ударом приземляется на ковёр.

– А она замуж собралась! – он вскидывает руку, указывая в сторону столовой, где остались Полина и этот… Руслан. Потом другую руку – на меня. – А ты опять станешь папочкой?

Аришка смирилась. Моя умная дочка приняла этот мир таким, каков он есть, и теперь учится быть в нем счастливой девочкой. Без полной семьи.

А мой сын… мой сын, поняв, что прошлое не вернуть, вспыхнул. Яростно, отчаянно, по-мужски. Когда у мужчин наступает прозрение, они не плачут. Они крушат всё вокруг.

Я делаю медленный вдох. Мне не нужно прозрение, ведь я поступил правильно.

Я ведь помню. Помню свои же слова: «Я её разлюбил». Помню это тягостное, давящее ощущение рядом с Полей, когда она ложилась ко мне в нашу кровать, ища близости.

Я терпел. Терпел её разговоры, в которые уже не вслушивался. Терпел её обиды, её тихие вздохи. Терпел, терпел, терпел, пока моя терпелка не лопнула. И психолог… да, этот чёртов психолог лишь подвёл черту, убедив меня, что нам не стоит быть вместе. Ведь любви больше нет. Разве нет?

– Ты должен был вернуться к маме! – рёв Павлика вырывает меня из водоворота воспоминаний.

Он стоит, широко расставив ноги. он тяжело дышит.

– Но теперь поздно! – он вскидывает руки, и этот жест полон такого отчаяния, что у меня сжимается горло. – Она влюбилась! И теперь у меня будет отчим!

Его крик срывается в натужный, истеричный смех. Он снова пинает дверцу шкафа, и на этот раз она не выдерживает – с оглушительным грохотом падает на пол.

Павлик набрасывается на ящики, начинает вышвыривать из них вещи, слепые в своей ярости.

– А я возьму и свалю из дома! – вдруг заявляет он, сжимая в руках синий джемпер. Его глаза горят мрачным, решительным огнём. – Просто куда-нибудь свалю! К тебе я больше не поеду! А здесь жить не стану!

Он переводит на меня взгляд, полный ненависти и боли.

– Вы оба… – его голос снова срывается на крик, хриплый, раздирающий душу, – предатели!

Это слово бьёт меня прямо в сердце, и вся моя выстроенная защита, всё моё ложное спокойствие рушится. Опадает осколками.

– Мы просто живем дальше… – с прерывистым выдохом говорю я.

И вдруг, сквозь пелену собственного гнева и растерянности, до меня доносятся тихие знакомые шаги.

Я замираю. Павлик застывает, прислушиваясь.

– Павлик, если ты опять сломал шкаф, то теперь точно будешь сам его чинить, – усталый голос Полины лети по коридору, – или будешь жить со сломанным. Или вообще без шкафа.

Её шаги приближаются к двери.

– Да пошла ты! – рявкает Павлик.

– А ну, не смей так с матерью разговаривать, – вот тут уже я повышаю голос, – рот прикрыл!

Павлик замолкает, медленно переводит на меня взгляд. Я жду, что и меня сейчас пошлют далеко и надолго, но в его глазах уже нет ярости.

Только бесконечная, детская вопросительность. И надежда. Слабая, умирающая искорка надежды, что папа всё исправит. Что папа – волшебник.

Мой выпад на его агрессию он расценил как проявление защиты в сторону Полины. Раз я его так яростно одергиваю, то для нашей семьи есть шанс.

Дверь в комнату тихо открывается. На пороге стоит Полина. Она окидывает взглядом разгром, её глаза останавливаются на упавшей дверце шкафа, потом на моём напряжённом лице, а затем на заплаканном лице сына.

– Знаешь, Паша, чужой труд надо уважать, – она прищуривается. – Руслан на совесть починил твой шкаф. Ты бы хоть что-то другое сломал.

– Мне не нравится Руслан, – рычит мой сын.

И мне тоже. Очень не нравится. так не нравится, что я готов его вышвырнуть на улицу и отпинать ногами, но…

Но я ведь сам желал Полине достойного мужчину.

– Я буду без шкафа жить, а ты без Руслана! – глупо и наивно заявляет Паша.

Эмоции мешают ему сейчас правильно выстраивать логическую цепочку своих угроз. И мне они тоже сейчас мешают.

Я хочу попросить Полину не беспокоиться о Паше и что нам нужно еще некоторое время, чтобы успокоиться, но вместо этого я говорю:

– Я сегодня ночую здесь.

– Ты обалдел, Арсений?! – охает в чистом изумлении и открытом возмущении Полина.

И в этот момент своего женского гнева Полина бесконечно прекрасна.

41

– Ты здесь не останешься, Арс.

Слова вырываются у меня хриплым, надорванным шепотом. Я торопливо спускаюсь на несколько ступеней, придерживаясь за перила. Я

Я останавливаюсь, оглядываюсь на Арсения. Он замер наверху лестницы, высокая, темная тень на фоне приглушенного света второго этажа.

Его лицо – маска из мрака и непримиримости.

– Ты уедешь. Сейчас же, – добавляю я, и голос звучит громче, одновременно требуя, умоляя, приказывая.

Он медленно спускается на одну ступеньку, потом на другую. Каждый его шаг – тяжелый и мерный, отдается глухим стуком в моей груди.

Воздух густеет, им тяжело дышать.

– В тебе нет ни капли гостеприимства, – произносит Арсений, и его низкий бас вибрирует в пространстве между нами.

Он спускается еще на одну ступеньку. Я вижу каждую черточку его лица: тень щетины на щеках, заострившиеся скулы, плотно сжатые губы и глаза – темные, горящие, полные такой немой ярости, что мне хочется отшатнуться.

– В Лондоне ты осталась в моём доме, – напоминает он.

Не могу сдержать в себе надрывного, хриплого, лающего смеха. Он вырывается из горла слишком громко. Слишком зло.

– Ты же настоял на том, чтобы я осталась в твоём новом доме под одной крышей с Настей, чтобы похвастаться, как у тебя всё распрекрасно в жизни!

– А тебе что, нечем похвастаться? – Арсений криво усмехается, спускается ещё на одну ступеньку.

Теперь мы стоим вплотную. Он на ступеньку выше. Я чувствую исходящее от него тепло, чувствую напряжение.

Из гостиной выходит Руслан. Он замирает внизу, в тени, прячет руки в карманы джинс. Его лицо выражает натянутую озабоченность.

– Я всё же вмешаюсь и прерву вашу напряжённую беседу, – говорит он тихо, но твёрдо.

Я игнорирую его. Арсений тоже не смотрит на него. Для нас обоих в эту секунду не существует никого.

– Почему же мне нечем хвастаться? – выдыхаю я, и голос мой дрожит от сдерживаемых слез и ярости. – У меня наконец-то жизнь налаживается! Я наконец-таки смеюсь, улыбаюсь. Я дышу спокойно! Но ты как почувствовал! – Горькая улыбка растягивает мои губы. – Ты опять появился в моей жизни! Ты опять всё хочешь испортить?

– А что я могу испортить? – голос Арсения взрывается, переходя на громовый, яростный бас. Он наклоняется ко мне так близко, что я чувствую его дыхание на своем лице. – Разве можно взять и испортить любовь женщины к другому мужчине?

Его улыбка теперь – чистый оскал. Он прищуривается, и в его взгляде читается вызов и какое-то животное, примитивное торжество.

– Нет, я ничего не испортил.

– Ты мотаешь нервы нашим детям! Ты мотаешь нервы мне! – вскрикиваю я в бессилии. – И ты ещё смеешь говорить о том, что якобы останешься здесь! Да кто тебе позволит?

Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Грудь распирает от возмущения, от старой, как мир, обиды.

– Это дом мой! Это дом наших детей, но не твой! Ты оставил его, ты бросил! А теперь ты решил, что можешь вот так просто взять и остаться здесь на ночь?

Из гостиной, привлеченная громкими голосами, выходит Елена Ивановна. За ней, словно маленькая тень, семенит Аришка, сжимая в руке недоеденное красное яблоко. Они останавливаются рядом с Русланом, образуя немую, внимательную аудиторию нашего скандала.

Руслан выпрямляется, пытаясь изобразить уверенность и властность.

– Арсений, я думаю, тебе действительно… пора, – говорит он. – Достаточно. Я тебя как мужчина прошу.

Елена Ивановна недовольно зыркает на него, но молчит. Её глаза, острые и цепкие, бегают с меня на Арсения и обратно.

– Ого, – шепчет Аришка. Её большие глаза широко раскрыты. Она с хрустом откусывает от яблока внушительный кусок, медленно пережёвывает и добавляет с набитым ртом: – Мама с папой ругаются. Я уже забыла, что они так могут.

Арсений, кажется, не слышит ничего и никого. Его взгляд прикован ко мне, и в нём – ярость, ненависть, ревность – живые, огненные, разрушительные.

– Ты вообще о детях подумала, когда хахаля себе завела? – рявкает он мне в лицо.

От его агрессивного, полного ненависти вопроса я теряюсь на несколько секунд. Стою с раскрытым ртом и широко распахнутыми глазами. Он давно не был таким… живым.

Таким эмоциональным, даже если эти эмоции – черные и губительные.

Я возвращаюсь в реальность и из меня вырывается тот крик, который должен был выйти из меня в тот момент, когда я узнала о Насте:

– А ты думал о наших детях, когда ушел к другой?! Ты думал?!

– Да! – он не унимается, его дыхание горячее и прерывистое. – Я думал! И знаешь, что я надумал?

Он кричит так, что у меня в ушах звенит.

– Я думал, что детям лучше не видеть того, как муж, как их отец… – он вдруг переходит на сдавленный, страшный шепот, – как их отец терпит сквозь зубы их мать. Терпит. Ты понимаешь?

Последнее слово – как плевок. И следом вновь гром, ярость, сметающая всё на своём пути:

– Я слишком много думал, ясно тебе? Думал, думал, думал! И мы ходили к этому дебильному психологу, у которого я тоже… опять думал и думал!

– Ах, теперь ещё и психолог виноват? – смеюсь я, и смех мой звучит истерично и горько. – У тебя все вокруг виноваты, но только не ты сам!

– Ну, знаешь, милая, – вступает Елена Ивановна, скрестив руки на груди с видом неоспоримого авторитета. – Сейчас очень часто всех этих современных психологов обвиняют в том, что они разрушают семьи. Раньше столько разводов не было. Как и не было всяких ваших психологов. Все они шарлатаны.

Я не реагирую на ее замечание.

Вся моя сущность сосредоточена на человеке передо мной. На его глазах, в которых, сквозь всю ярость, я вдруг, о боже, вижу, наконец, сожаление.

– Ты уйдёшь, – повторяю я уже почти беззвучно, выдыхая последние силы. – Из моего дома. Или тебя Руслан отсюда вышвырнет.

Это пустая угроза, и мы все это знаем, но я не могу ничего другого придумать. Я истощена.

– А после, – добавляю я, находя в себе последние запасы жестокости, – я позвоню твоей Настеньке и расскажу, как ты напрашивался переночевать у меня в гостях. Как ты думаешь, ей такое понравится?

Повисает тягостная, густая тишина. Арсений смотрит на меня. Долго-долго. Его грудь тяжело вздымается. И вдруг ярость в его глазах гаснет, сменяясь чем-то другим. Чем-то усталым, пустым и бесконечно печальным.

– Мне сейчас все равно, что она скажет, – глухо и слишком честно отвечает Арсений.