Текст книги "Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь (СИ)"
Автор книги: Арина Арская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
13
Я медленно опускаюсь в глубокое кресло. Оно мягко принимает мой вес, будто пытается утешить.
Арсений несколько секунд медлит, вглядывается в огромное окно аэропорта, в котором, как в гигантском зеркале, отражаются люди – безликие, спешащие тени. Огни табло, размытые до цветных бликов, плывут у самого потолка.
А после и он сам опускается рядом, в соседнее кресло. Пружины под ним тихо скрипят.
Я сглатываю комок, застрявший в горле, смотрю на него и чувствую его напряжение – оно исходит от него почти физически, как жар.
Он смотрит прямо перед собой, локти уперты в колени. Его пальцы, длинные, с аккуратными ногтями сцеплены в белый от усилия замок.
Несколько раз он нервно дёргает правым коленом, а после резко, почти с раздражением, откидывается на спинку кресла. Закрывает глаза и медленно, с шипением, выдыхает. Воздух пахнет его одеколоном – лёгким, древесным, чужим.
– Ты явно нервничаешь, – тихо заявляю я и тоже откидываюсь назад, кладу ладони на прохладные пластиковые подлокотники.
Пытаюсь на выдохе прогнать грусть и тоску, что подкатили к самому горлу. Тоску по бывшему мужу, который улетает на долгие полгода в другую страну. С чужой женщиной. С моими детьми.
– Нервничаю, – Арсений медленно кивает, не открывая глаз.
Потом всё же поворачивает ко мне лицо. Теперь мы оба смотрим друг на друга. Его глаза тёмные, усталые. В уголках губ – новые, чужие морщинки.
– У тебя всё получится, – обещаю я и слабо улыбаюсь, пытаясь сыграть для него равнодушие и даже лёгкую беззаботность.
Страшно, что он увидит в моих глазах ту самую любовь, которая за всё это время так и не покинула мою душу, так и не погасла.
Мне всё ещё больно. Но да, это уже не острая, режущая боль, а хроническая. Моя душа хронически больна Арсением. Это диагноз на всю оставшуюся жизнь.
Арсений в ответ лишь усмехается, коротко и беззвучно. И в этой усмешке я всё же чувствую его грусть. Похоже, он и сам не особо хочет уезжать так надолго. Похоже, он будет скучать. По родным местам. По привычной жизни. По чему-то, что теперь навсегда останется в прошлом.
– Может быть, настолько получится, что ты решишь остаться там и на несколько лет, – хмыкаю я, в желании вложить в его голову мысль, что ему не стоит возвращаться.
В Россию. Ко мне.
Но затем я пугаюсь собственной мысли – ведь вместе с ним на несколько лет в Англии могут остаться и дети. Я зажмуриваюсь, выдыхаю и вновь смотрю на Арсения.
– Хочешь избавиться от меня? – Арсений смеётся, и в его смехе слышится какая-то горькая нотка. – Ну, ты уж как-нибудь понежнее посылай меня в далёкий путь.
– Жаль, что в этот далёкий путь за тобой могут надолго последовать и наши дети, – честно признаюсь я и пожимаю плечами, делая вид, что мне всё равно. – Так что ладно, давай на полгода, как обещал.
– Я буду скучать, – неожиданно, тихо и чётко, признается Арсений.
И его ладонь – тёплая, сухая, тяжёлая – накрывает мою руку, лежащую на подлокотнике.
Его прикосновение заставляет моё сердце вздрогнуть и закровоточить с новой силой.
Я с усилием воли сглатываю и вспоминаю совет Ольги Викторовны, который та давала мне на одной из последних сессий уже после развода: «Признай свою боль перед тем, с кем тебе тяжело дышать. Скажи ему о ней. И тогда станет легче. Должно стать легче.».
Я делаю глубокий вдох. Воздух аэропорта кажется густым и сладковатым от чужих духов. Выдыхаю. И тихо отвечаю Арсению с той честностью, на которую способны люди лишь перед неминуемой разлукой.
– Увы, Арсений, – я не отвожу взгляда, пусть видит всё – и боль, и тоску, и эту дурацкую, неизбывную любовь. – Я тоже буду скучать.
Он смотрит на меня, и его пальцы слегка сжимают мои. Нежно. Почти по-родственному. От этого ещё больнее.
– Ну, я… я-то понятно, почему буду скучать, – я с грустью усмехаюсь. – А ты? Ты почему будешь скучать по мне?
Он молчит несколько секунд. Его взгляд блуждает по моему лицу, будто ищет что-то знакомое, утерянное.
– По привычке, наверное, – наконец говорит он, и его голос звучит приглушённо. – Четырнадцать лет – это ведь не шутки. Ты стала частью моей жизни, Поля. Даже после развода.
Слово «частью» режет слух. Не «любовью», не «смыслом». Частью. Как аппендикс. Удалили – и вроде жить можно, но что-то иногда напоминает.
– По привычке, – повторяю я, и губы сами растягиваются в горькой улыбке. – Я тебя поняла.
Я осторожно вынимаю свою руку из-под его ладони. Прикосновение становится невыносимым. Оно обжигает надеждой, которой нет и не может быть.
– Пора, – говорю я, глядя куда-то поверх его головы, на табло с мерцающим временем вылета. – Ваш рейс, кажется, начинают объявлять.
Он смотрит на свою опустевшую ладонь, потом поднимает на меня глаза.
– Да, пора, – соглашается он и поднимается. – Береги себя, Поля. И мои юристы в твоем полном распоряжении. Будут трудности с бизнесом, они тебе помогут.
– И ты береги себя, – шепчу я в ответ, уже не глядя на него. – Ради Насти.
14
– Мама, смотри! – голос Арины, немного искажённый связью, но такой родной. Камера дергается, плывет, выхватывая сначала потолок, а потом – огромное, светлое пространство. – Вот моя комната!
Она смеётся, и этот звук наполняет мою тихую спальню призраком её присутствия.
– Да, – продолжает она, и камера медленно проезжает по стенам цвета слоновой кости, по тяжёлым, плотным шторам изумрудного бархата. – Тут у меня комната как у взрослой!
Изображение на секунду смазывается, а потом я вижу её снова – она переключила камеру на селфи и улыбается в объектив во весь рот, её глаза – счастливые.
– А ещё у меня в моей комнате отдельный балкон!
Камера снова дергается, мир за окном телефона кренится. Слышен скрип двери, шум улицы, врывающийся в комнату.
Вот он, балкон – небольшой, кованый, уставленный ящиками с ещё не распустившимися цветами. Арина показывает мне улочку внизу – аккуратную, словно игрушечную, с рядами одинаковых домиков под коричневой черепичной крышей. На улице пасмурно, по стеклу балконной двери стекают редкие, ленивые капли дождя.
– Классно, да? – шепчет она за кадром, и тут же чихает.
Я не могу сдержать улыбки, но она застревает на губах, недоделанная и горькая. На экране снова её восторженная моська.
– Потом я тебе покажу комнату Пашки, когда он проснётся, а сейчас он дрыхнет, как сурок без задних лап! – она закатывает глаза с комичным отчаянием.
И вот она приходит. Страшная, чёрная, нехорошая мысль. Теперь я буду видеть моих детей только так. Через это холодное, мерцающее стекло.
Их улыбки, их обиды, их жизнь – плоскую, лишённую запахов и тактильных ощущений. Я не смогу прижать их к себе, вдохнуть запах детских волос, почувствовать их тёплые, доверчивые ладони в своей.
Ярость, горячая и беспощадная, вскипает во мне. Нет. Нет, чёрт возьми! Я яростно гоню от себя эту мысль, заталкиваю её в самый тёмный угол сознания.
– Очень красиво, солнышко, – говорю я, и голос мой звучит на удивление ровно, почти естественно.
Полгода… шесть месяцев пройдут очень быстро. И я скоро снова буду обнимать свою девочку наяву.
– Ариша, милая? – раздаётся в динамике далекий, но до боли знакомый баритон.
Я вся вздрагиваю, будто меня ударили током.
– Я тут с мамой разговариваю! – кричит Арина, поворачивая голову к двери.
Камера ловит движение в проёме. Там замирает он. Арсений.
Он в простой серой футболке, волосы слегка взъерошены, будто он только что провел рукой. Он стоит на пороге, словно не решаясь нарушить границы её нового пространства, и хмурится. Его взгляд устремлен куда-то вглубь комнаты, мимо экрана.
– Пап, чего ты хотел? – спрашивает Арина, перекрывая микрофон ладошкой. – Тоже хочешь с мамой поговорить?
Он медленно, почти задумчиво, качает головой.
– Там Настя приготовила обед, – тихо говорит он, и его голос кажется таким близким, будто он стоит за моей спиной. – Зовёт тебя покушать.
– А что она приготовила? – оживляется Арина.
– Фрикадельки со спагетти, – отвечает Арсений.
У меня сжимается сердце. Так вот оно как. Она не просто играет в добрую подружку.
Она намеренно, расчетливо начала завоёвывать их. И начала она с самого верного, с самого вреного – с еды. С домашней стряпни.
С того самого тёплого, уютного ощущения, которое рождается не в парках развлечений, а на кухне, за общим столом, за разговорами и смехом. Запах жареного фарша, томатного соуса, свежесваренной пасты… Это запах дома. И она его создаёт. Для моих детей.
– Ух ты, фрикадельки! – восторженно тянет Арина и торопливо шагает к отцу. Изображение на экране бешено вращается, пол, потолок, дверной косяк… И вот он – её рука суёт телефон в руки Арсения. – Ладно, мам, я пошла кушать, а ты поговори с папой!
На экране появляется его лицо. Крупно. Так близко, что я вижу лёгкую щетину на его щеках, тень усталости в уголках глаз. Он смотрит на меня, и на его губах появляется слабая, растерянная улыбка.
– Привет, – говорит он, и его голос звучит уже без искажений, чистый и глубокий. – Ты сама-то пообедала?
– Почему ты… спрашиваешь?
– Боюсь, что ты можешь сейчас в депрессию уйти…
– Не уйду, – глухо обещаю я.
– Я попрошу маму, чтобы она за тобой присмотрела, – вздыхает Арсений, – я волнуюсь.
15
Я заглядываю в духовку, и волна сухого, обжигающего жара опаляет ресницы и веки. Внутри румянится мой яблочный пирог. Он выглядит так, как на картинке в рецепте: золотисто-коричневый, пышный, с карамелизированными пузырьками сока по краям.
Аромат корицы и печеных яблок, такой уютный и домашний, наполняет кухню, обманывая всех, кроме меня.
В руке у меня деревянная шпажка. Я аккуратно, стараясь не помять нежный верх, протыкаю пирог почти в самом центре. Чувствую, как тонкая древесина с усилием проходит сквозь плотную текстуру. Тяну её обратно и с замиранием сердца разглядываю.
И совершенно не понимаю. Она чуть влажная, на ней прилипли крошечные крупинки теста. Это значит готово? Или ещё сыро? В рецепте сказано: «до сухой шпажки». А что такое «сухая»? Совершенно сухая?
Или вот такая, чуть влажноватая? Я так и не научилась определять эту грань.
Будь моя воля, я бы наняла целый штат: домработницу, которая вытрет пыль и разложит вещи по полкам, и повара, самого лучшего, который бы отвечал за то, чтобы на столе всегда стояли вкусные, сложные блюда, а воздух пах не просто «вкусно», а «профессионально, дорого, безупречно».
Я бы с радостью делегировала это всё, освободила бы себя для чего-то более важного. Для карьеры. Для себя. Для Арсения, в конце концов.
Но я не могу. Не сейчас. Сейчас это не роскошь, это предательство самой себя. Потому что мне важно, жизненно важно завоевать их. Аришку и Павлика. Не купить, не ослепить развлечениями, а именно завоевать.
По кирпичику, по крошечному кусочку этого самого яблочного пирога. Через эту дурацкую, наигранную готовку, через совместные ужины, через игру в уютную, любящую домохозяйку, которая всегда встретит с горячим и ароматным обедом.
Если на кухне будет возиться чужой человек, нанятый и безупречный, между мной и детьми никогда не возникнет эта самая родственная связь, эта невидимая нить, которая тянется обычно между мамами и детьми.
С тяжёлым вздохом я захлопываю дверцу духовки. Пирог пусть постоит ещё, мало ли.
Смахиваю со лба выбившийся влажный локон и с раздражением швыряю деревянную шпажку на столешницу из тёмного гранита. Она отскакивает с сухим щелчком и замирает.
Я должна выдержать это испытание. Испытание семьёй, бытом, этой ролью, которая мне так тесна.
Иначе всё зря. Зря я решилась быть с Арсением, зря позволила себе быть такой самоуверенной, зря мысленно посмеивалась над Полиной, её простой едой и её тихой, неприметной жизнью.
Если я сдамся сейчас, это будет означать, что она победила. Просто тем, что умеет определять готовность пирога по дурацкой шпажке.
Слышу мягкие шаги и оборачиваюсь. В дверях кухни застыл Арсений. Он в тёплых мягких штанах цвета тёмного хаки, в простой чёрной футболке, обрисовывающей мощный рельеф его плеч и груди, а поверх накинут уютный шерстяной халат в красно-чёрную клетку.
Он весь такой домашний, расслабленный, милый. От него ведет теплом и спокойствием, и мне так хочется броситься к нему, обвить его руками, прижаться щекой к груди, вдохнуть его запах и зацеловать это немного суровое, но такое родное лицо.
– Привет, милый, – шепчу я, и на губы сами наплывает улыбка.
– Вкусно пахнет, – отвечает он, и его губы растягиваются в лёгкой, одобрительной улыбке.
Он делает несколько шагов внутрь кухни, но почему-то останавливается в паре метров от меня. Не подходит ближе. Не тянется, чтобы обнять.
Что-то не так. Я чётко, как животное, чувствую лёгкое напряжение в его позе, лёгкую тень в глазах.
– Милый, что-то случилось? – спрашиваю я, и голос мой звучит чуть выше обычного.
Арсений слегка хмурится, проводит рукой по своим волосам, взъерошивая их. Он медлит. Эта пауза, длиною в минуту, кажется мне вечностью. Воздух сгущается, и аромат яблок и корицы вдруг становится приторным, давящим.
– Через пару недель прилетит Полина, – тихо, но очень чётко заявляет он.
Я застываю, не в силах издать ни звука. Внутри – мгновенная, ослепляющая реакция: паника, а следом – острая, едкая злость. Нет. Нет, только не это.
Я так надеялась, что мы от неё избавились, что она осталась там, в том старом мире, с её магазинчиком косметики и её тихим страданием. Я не хочу её видеть. Не хочу, чтобы она снова вошла в наше пространство, своим молчаливым присутствием напоминая Арсению о прошлом.
Мне с трудом удаётся сдержать на лице улыбку. Она замирает на губах, кривая и неестественная. Я чувствую, как холодеют кончики пальцев.
– Она… она хочет остановиться в отеле, – продолжает Арсений, наконец подходя ко мне. Он берет мои холодные руки в свои тёплые, большие ладони, внимательно заглядывает в глаза, пытаясь поймать мой взгляд. Его пальцы сжимаются, но это не нежность, а скорее попытка удержать, донести что-то важное:
– Но я хочу предложить ей остаться у нас дома.
16
– Они не отвечают на мои звонки! – вскрикивает моя мама на пороге, её голос.
Она как всегда приехала без приглашения.
Затем она проходит мимо меня, с силой скидывает на паркет туфли на коротком каблуке. Они грохаются, разлетаясь в стороны. Резко разворачивается ко мне. Зло и сердито подбоченивается.
– Это ты их подговорила, чтобы они не отвечали на мои звонки?
В груди нарастает раздражение, густое и усталое.
Начинается. Хочу вытолкнуть мать за дверь. грубо и жестоко.
– Кто? – тихо спрашиваю я, недоумённо вскидывая бровь.
Я носком придвигаю её разбросанную обувь ближе к обувнице. Вздыхаю и всё же наклоняюсь, чтобы поставить туфли ровно, аккуратно.
Распрямляюсь и вновь смотрю на маму в ожидании ответа. Её глаза, тёмные и почти чёрные от злости, прожигают меня насквозь.
– Твои дети! – вскрикивает она и грозит мне пальцем с безупречным маникюром. – Мои внуки! Арина и Павлик! Я им звоню, звоню, звоню каждый день по нескольку раз! Они на мои звонки не отвечают!
– Наверное, не хотят слышать о том, какие они бессовестные предатели, – горько хмыкаю я и медленно прохожу мимо возмущённой матери, направляясь в гостиную.
Наши плечи соприкасаются. Я останавливаюсь, поворачиваю к ней лицо и чувствую, как по губам ползёт холодная, невесёлая улыбка.
– А на мои звонки, – говорю я ровно, – они отвечают.
– А кто они, если не предатели? – раздувает ноздри мама, её лицо искажается гримасой.
Я тяжело вздыхаю и хмурюсь. Усталость накатывает волной, солёной и безрадостной.
– Мама, сначала я для тебя была предательницей, теперь твои внуки стали для тебя предателями. Придумай что-нибудь новое, – я делаю длинную паузу, в надежде, что до неё наконец-таки дойдёт, что она всех утомила.
– Какая мать – такие и дети! – зло плюёт моя мать.
Мелкие брызги её слюны долетают до моего лица. Я чувствую их, словно капли кислоты. Медленно, почти ритуально, поднимаю руку и вытираю кожу пальцами. Пальцы дрожат.
– Мама, у меня нет ни времени, ни желания терпеть твои агрессивные выходки и оскорбления, – говорю я тихо и спокойно.
И вдруг я понимаю. Чётко и ясно. Вместе с отъездом детей, с моим разрешением отпустить их с отцом, со мной случилось что-то важное. Я смогла освободиться. Освободиться от этой вечной, въевшейся в кости вины перед матерью, которая годами гнобила меня словами о том, что я предательница, что я любила отца больше, чем её, что я неблагодарная дочь.
Этот груз свалился с плеч, и теперь я стою перед ней легкая и пустая, готовая отразить любой её удар.
– Это они у тебя научились! – шипит она мне в лицо и внезапно хватает меня за плечи.
Её пальцы, костлявые и сильные, как тиски, впиваются в меня сквозь тонкую ткань блузки, сжимают до боли.
Она зло выдыхает в моё лицо.
– Я надеюсь, что в итоге ты в конце концов останешься одна! Что они действительно тебя бросили, и что они со временем забудут тебя! И тогда не смей приходить ко мне и плакать, что я была права!
Скрипит зубами от бессилия:
– Ты просто терпила… И чему ты учишь детей, а? Что родную мать можно вот так бросить?
Я не отвожу взгляда.
– Через две недели я улетаю, – говорю я, – в гости к Аришке и Павлику.
– Что? – ахает мама, и её пальцы резко разжимаются, будто их ударило током. Она отступает на шаг и бледнеет. – В Англию?
– Да, – я смахиваю с плеч невидимую пыль, ощущая на коже следы её хватки, и перевожу строгий и решительный взгляд на неё. – Слетаю через пару недель. И совмещу приятное с полезным. Там ожидается выставка косметических брендов, где я смогу набраться опыта и интересных знакомств, и поставщиков сырья.
Мама молчит, но я вижу, как по её телу пробегает дрожь – злости, возмущения и, о да, самой настоящей зависти. Затем она вновь делает резкий шаг ко мне и рявкает, тыча пальцем в мою грудь:
– Я полечу с тобой!
– Эту поездку, отель, участие в выставке, самолёт туда-обратно в первом классе… – медленно, наслаждаясь моментом, перечисляю я, – мне оплачивает мой бывший муж.
– Пусть оплатит и мне! – в ярости шепчет мама, её глаза становятся совсем безумными.
Я наклоняюсь к ней, заглядываю в её обескураженные и злые глаза.
– Он не станет тебе ничего оплачивать. А знаешь почему? Потому что ты его детей называешь предателями и доводишь каждый раз до слёз и истерик.
– А у тебя нет ни гордости, ни женской ценности! – кривит губы мама, её голос срывается на визг. – Подачки от бывшего мужа принимаешь!
– Ты сама была только что готова принять подачки от моего сына, – раздаётся с порога бархатный, насмешливый голос.
Входная дверь, которую мама не закрыла, распахнута, и на пороге возникает Елена Ивановна. Моя бывшая свекровь. В её руках – коробка с тортиком.
Ее я тоже не ждала. Проклятье.
Она улыбается, её взгляд скользит по моей матери с лёгким, непередаваемым презрением.
– Но увы… – она делает шаг вперёд, и дом наполняется ароматом её цветочных духов. – Это я полечу с твоей дочерью в Англию. И нам уже готовят гостевые комнаты…
– Я остановлюсь в гостинице, – тихо возражаю я.
– Не знаю, – бывшая свекровь пожимает плечами и гордо плывет мимо моей ошарашенной мамы, – мне Арс сказал, что мы остановимся у него в гостях.
17
Мир сужается до яркого пятна зала прилёта. Гул голосов, скрежет колёс чемоданов по плитке, объявления по-английски – всё это превращается в фоновый шум, словно кто-то вывернул регулятор громкости жизни на ноль.
– Мама, мама! – Ко мне с криками кидается Арина и крепко обнимает так крепко, что выпускает из меня весь воздух.
Её руки, тонкие и сильные, сдавливают меня, а маленькое тело прижимается ко мне, безраздельное и родное.
Пахнет яблочным шампунем и чем-то новым, незнакомым – наверное, влажным лондонским воздухом.
Рядом со мной сердито вздыхает Елена Ивановна, моя бывшая свекровь, которая не очень довольна тем, что Арина в первую очередь кинулась с объятиями ко мне. Она устало и ревниво поправляет волосы, закидывает свободный конец шёлкового шарфа на плечо.
– Ты ж моя хорошая, – шепчу я и обнимаю Арину в ответ, зарываюсь носом в её мягкие, уже чуть отросшие волосы и делаю глубокий вдох, пытаясь запечатлеть этот миг, этот запах.
Нахожу взглядом Павлика. Он мнётся в шаге от меня. Неуклюжий, с новым, взрослым выражением на ещё детском лице. Руки засунуты в карманы узких джинс, взгляд отведён в сторону, но я вижу, как дрожит его поджатая губа.
Протягиваю к нему руку, хватаю за рукав тёплого свитера и рывком притягиваю к себе, чтобы и этого нескладного, недовольного подростка обнять и прижать к себе.
Мне кажется, что он за эти три месяца точно подрос.
Чувствую, как по щекам катятся горячие слезы тоски, которые я так долго сдерживала. Расцеловываю, хаотично, жадно лицо Аришки, её лоб, щёки, и щёки фыркающего Павлика.
Но Павлик, пусть и фыркает, и делает вид, что ему неловко, не отталкивает меня. Его рука неуверенно похлопывает меня по плечу.
– Арсюша, может быть, ты ко мне кинешься со словами «мама, мама»? – вновь недовольно вздыхает рядом Елена Ивановна. – Я завидую.
И сквозь свои всхлипы, сквозь горячий шёпот Аришки о том, что она сильно-сильно соскучилась, и гул аэропорта, я слышу уверенные, знакомые шаги.
Краем глаза вижу, как высокая, тёмная тень наклоняется к Елене Ивановне и со словами «Привет, мама» обнимает её.
– Привет, мой хороший, – сдавленно, но смягчённо отвечает ему Елена Ивановна.
Арина и Павлик отстраняются от меня, отходят на шаг и открывают ко мне путь для Арсения. Он же тоже должен со мной поздороваться.
Арсений разворачивается в мою сторону и улыбается.
И в этот момент мир для меня замирает окончательно. Гул голосов исчезает, растворяется белый свет аэропорта, и я не вижу ничего, кроме него. Сердце подскакивает к корню языка, застревает там на мгновение и падает куда-то в пустой, холодный желудок.
Он гладко выбрит, аккуратно подстрижен, причёсан. Одет в светло-серые брюки и рубашку-поло цвета морской волны, поверх которой накинут тёмно-синий шерстяной кардиган.
Выглядит он уютно, по-домашнему тепло, и я ловлю себя на дикой, стремительной мысли, что хочу нырнуть под этот кардиган, обнять его, вдохнуть терпкий, знакомый запах его тела и кожи, почувствовать его заботливое и безопасное тепло.
Но эта мысль исчезает. Потому что я слышу тихий, сладковатый голосок Насти.
– Наконец-то вы прилетели.
Из-за спины Арсения появляется Настя. В шерстяном клетчатом платье, с такой же неловкой, виноватой улыбкой.
Тут в игру вступает вновь Елена Ивановна, которая торопливо делает выпад в сторону Насти, хватает её за руку и шепчет с деланной паникой:
– Отведи меня, срочно в туалет, а то я обоссусь!
– Но… – пытается ей возразить Настя.
– Милочка, я еле-еле терплю! Покажи мне, где здесь туалет, сама я тут потеряюсь! – Она дёргает на себя Настю, которая обречённо вздыхает, кидает жалостливый, извиняющийся взгляд на Арсения и торопливо уводит мою бывшую свекровь в толпу незнакомых людей.
Мы остаёмся втроём. Вернее, вчетвером. Дети, он и я.
Такой план и был у Елены Ивановны?
Арсений делает шаг ко мне, его руки слегка приподнимаются для приветственного объятия. Инстинктивно, почти рефлекторно, я предотвращаю наше столкновение. Моя рука стремительно выныривает вперед, и я перехватываю его ладонь в сухое, холодное рукопожатие. Неловко улыбаюсь, чувствуя, как губы дребезжат.
– Привет, Арсений. Рада тебя видеть.
Он замирает. Его пальцы на секунду сжимают мои, тёплые и твёрдые. Я вижу, как в его тёмных, всё таких же пронзительных глазах пробегает тень понимания. Понимания, что я не хочу принимать от него объятия. Он слабо улыбается в ответ.
– Я тебя тоже рад видеть.
Но неожиданно его рукопожатие становится крепче, сильнее. Он не отпускает мою руку, и его вторая рука мягко, но настойчиво ложится мне на плечо, приобнимает. Он слегка притягивает меня к себе. Его кардиган пахнет дорогой шерстью и тем самым древесным одеколоном, который он так и не думает менять.
Это его запах.
– Что ж ты как неродная-то, а? – тихо говорит он, и его дыхание касается моего виска. – Это правило нашей семьи. При встрече мы все друг друга обнимаем.
Только я не помню такого правила.
Наверное, его придумала Настя.
