Текст книги "Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

18

Холодный влажный воздух обволакивает меня, пробираясь под воротник пальто.

Я стою под серым навесом аэропорта. На улице – мелкий противный дождь и одновременно туман. Воздух густой, пахнет выхлопными газами, мокрым асфальтом и чужим городом.

Рядом суетятся мрачные, сурового вида водители, загружая гору чемоданов моей бывшей свекрови в багажник черного внедорожника.

Вторая машина, тоже черный внедорожник, уже ждет меня. Я вижу, как Аришка, прилипшая лбом к стеклу, нетерпеливо машет мне рукой. Ее лицо, такое родное и яркое, кажется единственным живым пятном в этом унылом пейзаже.

Настя подходит ко мне. Она смотрит на меня с притворным, до тошноты сладким участием.

– Почему ты не хочешь у нас остановиться? – наивно спрашивает она, округляя свои большие голубые глаза. – У нас большой дом и две гостевые спальни. В одной ты, в другой – мама Арсения.

Я прищуриваюсь, вглядываюсь в ее красивое, улыбчивое лицо, пытаясь найти за ним правду. Какой ее ход? Что она задумала? Не может же она быть настолько святой, чтобы искренне хотеть видеть под своим кровом бывшую жену мужа.

Нет, не верю. В ее глазах, за маской доброты, я замечаю холодный, расчетливый блеск. Она явно что-то задумала.

– Аккуратнее! – рявкает Елена Ивановна на одного из водителей, который с недоумением хмурится на нее.

Арсений, подкатывая очередной чемодан, вздыхает:

– Мама, они по-русски не понимают.

– Ну, так переведи! – нетерпеливо отмахивается она.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как холод сковывает не только пальцы, но и что-то внутри.

Стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно и четко, сквозь нарастающий гул в висках.

– Настя, Арсений может не совсем понимать, что происходит и что он делает сейчас. Что ставит нас в очень неудобное положение друг перед другом. – Я произношу это медленно, четко проговаривая каждое слово. – Мужчины в этом плане не очень умные. Ты это понимаешь?

Настя хмурится, ее бровки домиком. Она берет мою руку в свои теплые, ухоженные пальцы. Ее прикосновение заставляет меня внутренне содрогнуться.

– О каком неудобном положении ты говоришь? – ее голос – милый шепот, полный притворного непонимания. Она расплывается в улыбке. – Я знаю, что ты для него близкий и родной человек. Ты ему, как сестра

Она делает крошечную, в миллисекунду, паузу, но мне ее достаточно. Удар нанесен. Притворяется, что не понимает? Нет. Она дает мне понять мое место. Близкий. Родной. Как сестра.

Я медленно приподнимаю бровь, чувствуя, как по спине бежит холодок ярости.

Вот оно. Она задумала меня унизить, показать, что не видит во мне ни угрозы, ни соперницы. Просто нечто нейтральное, безопасное, почти родственное. И да, это больно. Унизительно больно.

– Раз ты для Арсения как сестра, – тихо, но внятно продолжает Настя, сжимая мою холодную руку чуть крепче, и в ее взгляде проскальзывает тот самый женский вызов, – то и мне ты как сестра. – Она доброжелательно смеется и слегка поддается ко мне, будто делится секретом. – Знаешь, я всегда мечтала о сестре. О старшей сестре.

Какой абсурд. Какая жуткая, нелепая пародия на семью.

– Мама! – из машины доносится голос Аришки. – Мы с Павликом решили, что не отпустим тебя в отель!

– И нечего делать вашей маме в отеле, – строго подключается к разговору Арсений. Его взгляд, тяжелый и знакомый, останавливается на мне. – Тем более, ты же сама никогда не любила отели. Всегда называла их бездушными и очень неуютными.

Он помнит. От этой простой фразы у меня перехватывает дыхание. Он помнит мои глупые слова, мои капризы, а я помню тепло нашего общего дома, которое он теперь дарит другой.

– Конечно, – тут же соглашается Елена Ивановна, задумчиво поправляя свою безупречную укладку. – Вдруг она там себе еще жениха найдет? – Цокая каблуками, она подходит к нам и деловито втискивается между мной и Настей, обнимая каждую за плечи. Ее духи – тяжелые, цветочные – перебивают свежий аромат Насти. – Или вы, девочки, боитесь того, что не поделите Арсения? – Она смотрит то на меня, то на Настю, и ее взгляд – стальной, полный старческого ехидства.

Бабка, похоже, развлекается.

Настя слишком самонадеянно фыркает и отмахивается.

– Ой, вы такая смешная! Я не боюсь.

Она ловко высвобождается из-под руки свекрови и плывет к Арсению. Легко встает на цыпочки и целует его в губы.

Показуха. Откровенная, циничная показуха специально для меня. Он на автомате обнимает ее за талию и целует в ответ, в висок. Моя бывшая свекровь внимательно следит за этой сценой, а затем поворачивает ко мне свое ухоженное лицо, вглядываясь в мой напряженный профиль.

– Или все-таки в отель поедешь? – шепчет она мне, и в ее голосе слышна не просто насмешка, а настоящий азарт.

Я чувствую, как почва уходит из-под ног. Дети ждут в машине. Арсений смотрит на меня с каким-то непонятным ожиданием.

Настя, прильнув к нему, бросает на меня взгляд, полный торжества и скрытой насмешки.

Нет. Я не дам им насладиться моим побегом. Не дам Насте почувствовать, что она меня выжила. Горечь поднимается к горлу, но я глотаю ее.

– Раз хозяйка дома так настаивает на том, чтобы я остановилась под ее крышей, – медленно поворачиваю я лицо к Елене Ивановне и расплываюсь в улыбке, которая должна скрыть всю мою боль, – то кто я такая, чтобы отказаться от такого приглашения? Это было бы невежливо.

Елена Ивановна одобрительно хмыкает и понижает голос до заговорщицкого шепота, наклоняясь ко мне:

– Хочешь довести Настю до того, чтобы она тебя сама с криками выгнала?

Я наклоняюсь к ней в ответ, и моя улыбка становится острой, почти зловещей.

– А может, мне просто любопытно, как теперь живет мой бывший муж. Может, я должна убедиться, что он счастлив и попал в хорошие ручки.

Моя бывшая свекровь расплывается в невозмутимой, хитрой улыбке.

– А если он попал в плохие ручки? – Вопрошает она, прищурившись. – Ну, еще сам этого не понял. То что тогда?

Она смотрит на меня прямо, и в ее глазах читается немой вопрос, полный какого-то старческого, испепеляющего цинизма:

– Будешь спасать моего сыночка?

19

Я не покажу им. Ни за что.

Я не покажу Полине, что ее присутствие здесь, в моем доме, выбешивает меня до красных пятен перед глазами.

Не покажу Арсению, что его предложение «пусть остановится у нас» ударило по моему самолюбию.

Да, я не дам ему и тени сомнения.

Никаких сомнений в его любви ко мне. Никаких сомнений в том, что Полина для него – лишь история.

Пройденный этап. Она – просто очень родной человек, мать его детей. Любая другая могла бы быть на ее месте. В ней нет ничего особенного. Я буду повторять это про себя, как мантру, пока не поверю. Пока все вокруг в это не поверят.

Я делаю глубокий вдох. Воздух в коридоре пахнет едва уловимым ароматом ванили из диффузора – моей старательной попыткой создать уют.

Я выдыхаю, заставляя уголки губ поползти вверх в тренированную, мягкую улыбку. Она должна выглядеть естественно.

Поворачиваю ручку и заглядываю в гостевую комнату. Полина стоит посреди спальни, неуверенная и тихая. Ее пальцы бесцельно теребят край кардигана.

– Я очень рада, что ты согласилась остаться у нас, – говорю я, и мой голос звучит нарочито светло. – У нас тут очень уютно, правда?

Полина вздрагивает и переводит на меня взгляд. Ее глаза, такие же усталые, как и год назад, выдают внутреннюю бурю, но она пытается ей противостоять. Ее губы растягиваются в натянутую, слабую улыбку.

– Да… Спасибо, Настя. Очень мило с твоей стороны.

Она прячет руки за спину, и этот жест такой детский, такой беззащитный, что во мне на секунду шевелится что-то похожее на жалость.

Я тут же гоню это прочь. Нет. Она не заслуживает моей жалости. Она заслуживает того, чтобы видеть мое превосходство. Мой покой.

– Еще я зашла узнать, разбудить ли тебя завтра к завтраку или дать выспаться с дороги? – продолжаю я, делая шаг внутрь.

Мне важно продемонстрировать свое право здесь хозяйничать. Мое право готовить завтраки, которые раньше она готовила.

– Разбуди, если сама не проснусь, – тихо отвечает Полина, опуская глаза на чемодан, стоящий у ног.

Искренне надеюсь, что ей сейчас невероятно неловко. Что она мечтает сбежать из этого дома, где пахнет мной и нашей с Арсением жизнью.

Что она сгорает от зависти, глядя на меня – настоящую хозяйку, которая теперь готовит завтраки для ее детей и для мужчины, который когда-то был ее мужем.

Она обязательно должна увидеть, какими завтраками я научилась радовать Арсения. Она должна оценить мои кулинарные успехи и позавидовать. Позавидовать по-черному.

Внезапно дверь со скрипом приоткрывается, и в проеме возникает Аришка. В одной руке она сжимает лапу потрепанного плюшевого медвежонка, а другой протирает сонные глаза.

– Я с мамой буду спать, – заявляет она деловито и, не обращая на меня внимания, подбегает к кровати, вскарабкивается на нее и утыкается лицом в подушку. Потом поворачивается к Полине, и ее личико озаряется ожиданием. – Ты мне еще сказки должна.

Полина замирает на секунду, а потом неожиданно издает звонкий, почти жизнерадостный смех.

Она садится на край кровати рядом с дочерью, и ее лицо смягчается той самой материнской нежностью, которую не подделать.

– А я думала, ты уже большая для сказок, – с улыбкой говорит она, заглядывая в сонное личико дочери.

Арина сердито трясет головой, и ее тонкие косички разлетаются.

– Вовсе нет! Я люблю сказки!

Я смотрю на эту идиллическую картину, и что-то тяжелое и холодное поворачивается у меня внутри.

Как? Как ей удалось сохранить это? Я так рассчитывала, что она, обиженная женщина, брошенная жена, запретит детям ехать, настроит их против отца, а потом и против себя самой.

Она должна была вести себя как ее мать – оскорбленной, вечно ноющей жертвой, которая душит детей своей болью.

Но в Полине нет этой обиды. А в ее детях – ни капли вины перед ней. Они искренне ждали ее приезда, они рады ей, а она – им.

Сейчас, глядя на них, я чувствую себя чужой. Лишней. И самое горькое – мои месяцы стараний, попыток купить их любовь дорогими игрушками и походами в парки развлечений, не увенчались успехом.

Они относятся ко мне хорошо, но… как к старшей подруге, веселой тете Насте. Не больше. Они никогда не будут смотреть на меня так, как сейчас смотрят на свою мать – с безграничным доверием и обожанием.

И все потому, что Полина оказалась мудрее. Она не стала рвать связь. Не стала отравлять их души упреками. Она переиграла меня. И теперь Аришка с неподдельным восторгом ждет сказки на ночь от мамы, а не от меня.

– Тогда я вам не буду мешать, – говорю я тихо, и мой голос все еще звучит по-доброму, почти нежно.

Я отступаю, медленно, бесшумно закрываю дверь. Когда тяжелая деревянная панель окончательно скрывает от меня трогательную сцену, я позволяю себе наконец сжать кулаки.

Так крепко, что коротко остриженные ногти впиваются в влажные ладони, вызывая острую, ясную боль. Она отрезвляет. Она не дает кричать.

Полина хитра. Но я буду хитрее. Я все равно выведу ее на чистую воду. Заставлю сорваться, закричать, обвинять. Я

разрушу эту идиллию между ней и детьми, и Арсений наконец увидит, какая она на самом деле – не идеальная мать, а просто женщина, которая играет роль. Играет слишком хорошо, но это всего лишь роль.

Сдавленно вздохнув, я иду по темному коридору. Из второй гостевой комнаты доносится недовольный ворчливый голос Елены Ивановны.

– Ох, не нравится мне этот ваш Лондон, – говорит она с нескрываемым раздражением.

Я приоткрываю дверь и заглядываю внутрь. Елена Ивановна, вся в шелках и кружевах, с силой вытряхивает из чемодана ночную сорочку и швыряет ее на кровать. У окна, скрестив руки на груди, стоит мрачный Арсений. Его профиль в полумраке кажется высеченным из камня.

– Вот не нравится он мне, – повторяет свекровь, подходя к сыну. – Дождливо, дышать нечем, промозгло. Все серое! Когда вы уже вернетесь в Россию, а?

Арсений проводит пальцами по переносице, знакомый жест усталого раздражения. Я тихо вхожу в комнату, и мое присутствие заставляет их обоих повернуть головы.

– Наверное, нам придется задержаться здесь немного подольше, чем мы планировали, – говорю я ровным, спокойным голосом, глядя прямо на Арсения.

20

На часах 5:30 утра.

Я ещё не проснулся до конца. В висках тяжёлый, тёплый гул, а в голове – плотный туман, из которого не могу вынырнуть. И сквозь этот туман проступают обрывки сновидений, навязчивые и яркие.

Мне снилась Полина.

Она обнимает меня, и её щека прижата к моей груди. Я чувствую тепло её кожи сквозь тонкую ткань моей старой футболки, тот самый, родной запах – чистого тела и лёгких, едва уловимых духов – что-то простое, легкое, с ноткой ванили.

И я в этих грёзах… я счастлив.

Беззаветно и глупо. Я смеюсь, говорю ей что-то, целую макушку. В этом сне нет Насти.

Совсем. Мой спящий мозг, предательский и жестокий, начисто стёр её, вернув меня в прошлое, где были только я, Полина и ее тёплые и уютные объятия.

В этих объятиях мне всегда было… сладко. И безопасно.

Я с силой провожу рукой по лицу, пытаясь стереть призрачные ощущения. Сердце колотится неровно, предательски сжимаясь от тоски.

Чёрт. Это был всего лишь сон. Но слишком уж реальный.

Сбрасываю с себя одеяло. Прохладный воздух спальни обволакивает разгорячённое тело. Настя спит, повернувшись ко мне спиной, её светлые волосы растрепаны по подушке. Она проснется позже.

Она тихо посапывает. Я осторожно, без лишней возни выбираюсь из кровати и крадусь к двери.

В доме царит предрассветная тишина, густая и звенящая. Пол холодный под босыми ногами. Я иду на кухню, включаю свет.

Яркий луч люстры больно бьёт по глазам. Я щурюсь.

Лезу в один из верхних ящиков, нащупываю знакомую ручку. Моя старая турка, медная, потёртая до блеска. Её вес в руке – привычный.

Начну утро с привычного для меня ритуала.

Подхожу к окну, раздвигаю плотную портьеру. На улице, как и почти всегда здесь, пасмурно и туманно.

Серое небо почти сливается с серыми стенами домов напротив. Мелкий, противный дождик сеет на мокрый асфальт. Я, если честно, уже устал от этой вечно дождливой и мрачной погоды. Она навевает тоску, давит на психику, как тяжёлое, мокрое одеяло.

Перехватываю турку поудобнее. Я никогда не любил кофе из кофемашины. Привычка варить его самому, в настоящей турецкой джезве останется со мной навсегда.

Я считаю, что самый вкусный, самый душистый и бодрящий кофе можно приготовить только так. Это целый ритуал, медитация.

Отставляю в сторону джезву и лезу в нижний ящик. Рука нащупывает ручную кофемолку и банку с зёрнами.

Стараюсь быть бесшумным, ведь весь дом ещё спит.

Да. Я должен выпить кофе. Сейчас. Прямо сейчас. Мне нужно выгнать этим горьким, крепким напитком из головы сладкие, предательские мысли.

Воспоминания о поцелуях жены. О её смехе. О том, как она, бывало, подходила сзади, когда я стоял у плиты, и обнимала меня, прижимаясь щекой к спине.

Да, это был всего лишь сон. Но в нём мне было так хорошо. Тепло. Солнечно. И беззаботно. Я давно уже не испытывал ничего подобного наяву. Обычно мои сны безлики, и я их не запоминаю.

– Папа?

Слышу сонный голосок за спиной. Оборачиваюсь. Моя дочка, Аришка, проскальзывает на кухню. С тихим щелчком, закрывает за собой дверь. Замирает, прислушиваясь к тишине. Она тоже не хочет никого будить.

На цыпочках подходит ко мне и поднимает на меня своё сонное, но уже улыбчивое личико. Глаза, точь-в-точь Полинины, смотрят на меня с безграничным доверием.

– Маме тоже свари кофе, – шепчет она.

Затем трёт кулачком глаза, зевает во весь свой маленький рот и улыбается ещё шире.

– Сваришь, да?

Полина тоже любит пить по утрам кофе.

Да, Поля… Полина обожала мой кофе. Всегда говорила, что ни в одной, даже самой пафосной кофейне, ей никогда не могли сварить «тот самый» кофе, который приятно горчит на языке и с той крепостью, от которой с утра хочется покорять весь мир.

А Настя… Настя крепкий кофе не любит. По утрам она чаще пьёт чай. С молоком.

Нет, она не обязана любить кофе. Я никогда не требовал этого. Но сейчас, глядя на медную турку, во мне вспыхивает острая, режущая тоска по тем утрам. По тем утрам, когда я варил кофе на две чашки. Нас двое. На всю жизнь.

Но оказалось, что не на всю жизнь. Оказалось, что я могу устать от любимой жены.

Оказалось, что ее объятия перестали согревать

– Ты сваришь кофе, а я его отнесу маме, – деловито заявляет Аришка и подтягивается. – С печеньками.

Она приоткрывает ящик у холодильника, где мы храним сладости, и начинает рыться в пачках печенья. Вытаскивает несколько, хмурится, выбирая.

Не знает какое печенье выбрать. С шоколадной крошкой? С овсяными хлопьями? Или с вкраплениями разноцветных драже?

Смотрю на неё, и что-то сжимается у меня внутри, в самой глубине, там, где, казалось, уже ничего не осталось, кроме лёгкой, привычной пустоты.

Мои дети скучали по Полине.

Не просто по маме, а по той, особенной атмосфере, что она приносила с собой. И с её приездом в этот унылый, серый, чужой дом, Полина привезла с собой ту самую, материнскую, безусловную любовь, которая смогла согреть эти холодные лондонские стены за ночь. Я с Настей за несколько месяцев не смогли, а Полина – да.

И я чувствую это всем телом, всей кожей – её присутствие в этом доме. Она не просто в гостевой комнате. Она везде. В воздухе, который теперь пахнет иначе.

Вернулась не просто женщина. Вернулась Мама. И этот дом, наш новый дом с Настей, вдруг снова стал её домом. Пусть и на неделю.

– Папа! – строго говорит Аришка, схватив в итоге пачку печенья с шоколадной крошкой, и поднимает на меня сердитый, нетерпеливый взгляд. – Вари кофе. Мама проснётся, а у нас ничего не готово.

Я медленно киваю. Поворачиваюсь к плите, включаю конфорку. Синее пламя с тихим шипением вырывается навстречу медному дну турки.

Да. Надо варить кофе. Для Полины.

21

Я сплю. В нем нет ни Арсения, ни Насти, ни Лондона – только тишина и забвение. Но что-то нарушает эту хрупкую идиллию.

Сначала скрип двери, едва слышный, а потом – ледяной порыв воздуха под одеялом.

– Холодно, пипец, – сиплым, спросонок голосом бормочет Павлик и ныряет ко мне под одеяло, как неуклюжий олененок.

Он тяжело вздыхает, зевает во весь рот, и я чувствую, как его холодный нос утыкается и зарывается в мои волосы, ища тепла.

Через секунду его дыхание выравнивается, становится глубоким и ровным – он снова проваливается в дремоту, тихо посапывая.

Я приоткрываю один глаз. В комнате серо. Не просто утренней серостью, а промозглой, пронизывающей.

Тусклый свет едва пробивается сквозь плотные портьеры, выхватывая очертания комода, тумбочки, висящей на стуле одежды. И правда, очень холодно. Не спасает даже теплая, фланелевая пижама и, казалось бы, непробиваемо толстое шерстяное одеяло.

Я инстинктивно обнимаю сына, прижимаю его к себе, чувствуя под пижамой колючую ткань его свитера.

– Ты же уже взрослый, – шепчу я, уткнувшись губами в его макушку.

Пахнет сном и мылом.

– Сейчас маленький, – сквозь сон, не открывая глаз, отвечает Павлик и вжимается в меня еще сильнее. – И в такую холодрыгу я маменькин сынок.

Он шмыгает носом и тоже приоткрывает один глаз, влажный и сонный:

– Я сегодня спал в свитере и в теплых носках. Беспредел.

– Вот и пришёл к мамочке согреться, – тихо смеюсь я, и смех выходит сдавленным, горловым. Я натягиваю одеяло, накрывая его плечи, строя из нас маленький, теплый кокон.

– Арина вообще всю ночь с тобой спала, – хмыкает Павлик и закрывает глаза, будто это обвинение требует огромных душевных сил. – Она меня долго упрашивала, чтобы я не мешал. Вот я ей не мешал.

– Соскучился, что ли? – хитро спрашиваю я и улыбаюсь.

Павлик фыркает и неуклюже отворачивается от меня. Прячет ладони под подушку.

– Нет, просто замёрз, – сердито бубнит он.

Я не могу сдержать новый смешок и обнимаю его крепче.

– А я вот соскучилась, – говорю сыну в макушку, и голос мой вдруг становится тихим и серьезным. – Сильно-сильно соскучилась.

И я материнским сердцем, каждой клеткой кожи, чувствую, как Павлик все же улыбается. Не широко, не по-мальчишески дерзко, а потаенно, уголком рта, пряча улыбку в подушку. Но она есть.

И от этого в моей холодной груди расцветает маленький, хрупкий, но такой живой цветок тепла.

В этот момент вновь скрипит дверь. Я оглядываюсь через плечо, и в спальню несмело, на цыпочках, заходит Арина. В руках она держит белый керамический поднос, а на нем, как драгоценность, стоит высокая чашка, из которой в такт ее шагам волнисто валит густой дымок.

И я чувствую его – терпкий, горьковатый, божественный запах кофе. Рот мгновенно заполняется слюной.

– Кофе для мамы, – широко, победоносно улыбается Аришка, и я удивленно вскидываю бровь.

Приподнимаюсь на локте, нечаянно стягивая с плеча Павлика одеяло. Он фыркает, как рассерженный котенок, и натягивает одеяло обратно, бурча в подушку:

– Дайте поспать.

– Вот и иди у себя и спи, – парирует Аришка и чинно, стараясь не расплескать содержимое чашки, топает к кровати. – А у нас сейчас по расписанию кофепитие.

Она подходит, протягивает поднос, и я замечаю, как у нее начинают дрожать руки от напряжения и тяжести. Я торопливо, почти хватаю, забираю чашку с блюдцем.

Горячий фарфор обжигает пальцы. Аришка ставит мне на живот маленькое блюдце с тремя круглыми печеньками, а после, облегченно выдохнув, кладет поднос на прикроватную тумбу.

Она закидывает за плечи две косички с сиреневыми резиночками. Обратно забирается в мою кровать, с другой стороны, и прячется под одеяло, прижимаясь ко мне холодными ногами.

Я подношу чашку к лицу, закрываю глаза и делаю глубокий, медленный вдох. Густой, терпкий аромат с нотками ореха и темного шоколада обволакивает меня изнутри, прогоняет остатки сонливости, обещая пробуждение.

Я подношу чашку к губам, делаю маленький, осторожный глоток и замираю.

Потому что в этом вкусе я узнаю Арсения.

Я не знаю, как объяснить эту магию, но я всегда, всегда узнаю кофе, которое варит мой бывший муж. Будто он в этот простой, бытовой процесс вкладывает какую-то неуловимую частичку самого себя – свою твердость, свою пряность, свою неизменную, пусть и жестокую, прямоту.

Пусть он сам лично не зашёл пожелать мне доброго утра, не обнял, не посмотрел в глаза.

Но я чувствую его присутствие. Теперь, на своем языке, языке вкуса и обоняния. Я делаю новый, более смелый глоток, и о боже, как же я соскучилась по этому кофе.

Все эти месяцы мне отчаянно не хватало в жизни именно этих терпких, горьковатых ноток, этой бодрящей, почти болезненной ясности, которую он дарит.

Новый глоток прогоняет внутренний холод, в груди разливается густое, согревающее тепло. Я хочу закрыть глаза, откинуться на подушки и медленно, смакуя, прожить этот момент, это маленькое тайное свидание с призраком нашего прошлого.

Но дверь снова скрипит, на этот раз резче, и в комнату заглядывает сонная, но уже сердитая Елена Ивановна. О

на торопливо юркает внутрь и с щелчком запирает дверь за собой, будто опасаясь погони. На ней теплый стеганый халат цвета пыльной лаванды, а на голову, поверх идеальной вечерней прически, которая, кажется, не пострадала даже во сне, накинут капюшон.

Шаркая мягкими тапочками, она семенит к кровати. Ее взгляд, острый и всевидящий, скользит сначала по мне с чашкой в руках, потом по выглядывающей из-под одеяла макушке Павлика, потом переводится на Аришку, которая уже сопит, уткнувшись мне в плечо.

Она хмурится, и на ее лице появляется выражение глубокой, почти комической обиды.

– Вы уже взрослые, чтобы спать с мамой, – заявляет она, и в ее голосе слышна неподдельная брезгливость.

– А ты завидуешь, что ли? – тихо и ехидно, прямо в подушку, спрашивает Павлик и зевает так, что слышно, как хрустят его челюсти.

Елена Ивановна молчит, скрестив руки на груди. Ее пальцы, с идеальным маникюром, постукивают по локтю. Затем она честно и сердито отвечает:

– Конечно, завидую. Я ведь тут тоже замёрзла как цуцик.

И, не дожидаясь приглашения, она садится на угол моей кровати. Она вновь нервно поправляет капюшон на своей голове и переводит на меня серьезный, тяжелый взгляд.

– Мне надо с тобой серьезно поговорить, Поля. Я всю ночь не спала.

– Да вы что, – усмехаюсь я в свою чашку, делаю еще один глоток спасительного кофе. Аромат Арсения дает мне силы. – А я вот спала хорошо.

Но ее лицо не меняется. Оно остается мрачным и озабоченным.

– Но это не отменит нашего серьезного разговора, – мрачно заявляет она и разворачивается в мою сторону всем торсом. – Пей кофе и слушай.