Текст книги "Дом со странностями (СИ)"

Автор книги: Аня Саврасова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

13. Прощальное письмо

13.05.26 среда.

Мой дорогой Петер!

Это печальное письмо – моё последнее письмо. Вчера ты был так груб со мной, сказал столько жестоких слов! Я надеюсь, что сейчас тебе стыдно за этот злой, несправедливый порыв. Эта поездка в Нюрнберг очень плохо повлияла на тебя. Ты наслушался столько лживых, клеветнических измышлений про нашу бедную нацию и наших отважных генералов. Неужели ты можешь верить им? Неужели не понимаешь, что все не так однозначно, и не бывает только белого и черного цвета?

Ты говорил про миллионы мертвых советских людей и про 27 работников завода, убитых моим бедным Паулем. Пусть так! И я скорблю за всех павших в этой безжалостной войне и молю деву Марию даровать им покой на небесах. Но разве наш многострадальный немецкий народ не заплатил свою жестокую цену? О, эта цена была высока! Ты не жил под бомбежками, ты не знаешь этого ужаса, леденящего душу, когда воют сирены, а старики и дети жмутся по подвалам. А сколько пало наших солдат! Разве они виноваты, что исполняли свой долг? А мой бедный Пауль, разве он не погиб сам в холодной бесприютной Москве, выполняя секретное задание правительства?

Ты смотришь на все только с одной стороны и не думаешь, что есть и другие стороны. Ты называешь меня глупой и неблагодарной, а ведь я всегда ценила твою душу и все, что ты делал для нас с мамочкой. Что ж, ты сделал свой выбор. Надеюсь, что ты горько о нем пожалеешь.

Прощай!

(Спасибо за последнюю посылку с нейлоновыми чулками и отрезом шелка. Пишу это только для того, чтобы ты не мог снова обвинить меня в неблагодарности.)

Я откинулась на спинку кровати. Нет, это просто невыносимо! Ну какая противная, лицемерная баба. Как хорошо, что это последнее письмо. Надеюсь, разведчику Петру Никифоровичу не придет в голову мириться с этой профурсеткой. По-моему, даже самый затейливый секс не стоит того, чтобы терпеть такую дуру. Из-за любопытства и стыдного интереса я не могла оставлять эти письма без перевода, но и переводить их было мукой.

И вдруг меня что-то кольнуло. Что-то очень знакомое было в этом письме. Я судорожно перечитала свой перевод. Господи, ну конечно! Двадцать семь убитых работников завода. Именно о таком числе рассказывала Ирина Петровна. А двадцать восьмой – немецкий шпион, проникший в заводоуправление с какой-то секретной бомбой. Так вот, кто этот фашист, выполнявший «секретное задание». «Бедный Пауль!» Просто поразительное совпадение. Значит, всё это время я переводила письма женщины, чей муж восемьдесят, нет, восемьдесят пять лет назад был вот в этом самом доме, где я сейчас сижу на кровати, переводя её письма? И не просто был, а взорвал неведомую бомбу, убившую всех, кто тут находился…

Меня распирало от этой находки. Ужасно хотелось обсудить её с кем-нибудь, и я решила позвонить Роме. Наша последняя встреча три дня назад закончилась просто ужасно. Когда он заявил, что незнакомый мне мужик в советской форме – это Денис, парень Оли, я буквально накинулась на него с кулаками.

– Зачем ты мне врешь! Зачем вы все надо мной издеваетесь! Это не смешно!!!

Ничего смешного в этом и правда не было. Мальчику, работавшему за стойкой, пришлось помогать Роме утихомиривать меня и выпроваживать в коридор. Кофейня закрывалась, и кроме нас, там, к счастью, никого не было. Рома чуть не силой затащил меня в мою квартиру.

– Отдохни, пожалуйста. Выспись хорошенько. Тебе нужна помощь, и я тебя без помощи не оставлю. Но сначала хороший отдых и какие-нибудь успокоительные. И алкоголь больше не пей.

– Да я и не пила, – слабо отбивалась я, чувствуя себя усталой и раздавленной. – Только вина один бокал в стендап-клубе.

– Вот ничего больше не пей. Я найду врача, и мы к нему вместе сходим, хорошо? Проблема только в том, что завтра я перевожу вещи к другу, а потом буду усиленно искать съемную квартиру. То есть два-три дня у меня совсем не будет времени. Ты сможешь вести себя хорошо в эти дни? Ничего не предпринимать, не делать резких движений. Травки какие-нибудь пить, я не знаю, что обычно помогает. Я возьму у Машули телефон ее психолога, поговори с ней.

– Да не надо психолога, всё нормально будет. Просто я вижу другого человека. Совсем другого! И судя по его странной одежде, галлюцинации тут именно у меня, а не у вас с Ольгой.

Я почувствовала, что сейчас заплачу, и действительно, предательская влага смочила щеки, и я начала по-дурацки хлюпать и шмыгать носом.

– Ну-ну, прекрати, – Рома обнял меня и неловко похлопал по спине. – Я уверен, что это лечится. Надо только найти хорошего врача. Мозг – такой же орган, что и все остальные. И он тоже может заболеть, поломаться. Сейчас медицина развивается, всё лечат. Главное – не делай глупости, вообще ничего не делай, хорошо?

И он задрал голову и посмотрел на крюк, на котором висела раритетная люстра из ГДР. Я поймала его взгляд, и мне стало жутко. Он боится, что я, как Витя, сойду с ума и повисну на этом крюке. А если он прав? Если этот вид сумасшествия передается… не знаю, каким путем, но через что-то, находящееся в этой квартире? Если я уже заразилась от Виктора и семимильными шагами съезжаю с катушек? Мне стало очень страшно.

– Если что – звони мне. Сразу звони, поняла? – продолжал заботливо увещевать Ромашка. – Я приеду и помогу.

Тут я вспомнила про идею Саши насчет ощупывания Машули и робко поделилась ею с Ромой.

– Ха! Ощупывать Машулю – занятие весьма приятное, не спорю. Сам всегда любил им заниматься, да и сейчас – с большим удовольствием. Она, конечно, тебе согласия не даст, если только во сне, накачав снотворным… Вот только один вопрос, Ася. Если ты не можешь доверять своим глазам, то почему уверена, что можешь доверять рукам? А если у тебя не только зрение поломалось, но и осязание?

– Я ни в чем не уверена, но все же это даст дополнительную информацию. И я, возможно, стану лучше понимать, что со мной творится.

– Сомневаюсь, – пожал он плечами. – Диагноз тебе только врач поставит, после всевозможных обследований. Но если очень хочешь – изволь, постараюсь организовать тебе ощупывание Машули. Но только после переезда, ладно? Завтрашний день у меня уже по минутам расписан.

Ромашка ушел, и с тех пор мы общаемся только в переписке. Вчера он написал, что нашел новую квартиру, и сегодня будет переезжать. Что до меня, то я провела эти дни достаточно спокойно. Галлюцинации ко мне больше не являлись, но и я выбрала добровольное затворничество и из квартиры носу не казала. Хотя, насколько мне известно, для галлюцинаций это не помеха: захотят – явятся и в закрытое помещение, но, на счастье, от этой напасти меня бог миловал. От тоски и мрачных мыслей спасала только работа: портрет семьи Фахриди и перевод мемуаров Петра Никифоровича. Портрет рисовался медленно, и мне не совсем нравилось то, что получается, но я не сдавалась.

А вот мемуары переводились довольно споро, и я каждый день отправляла заказчику новые порции перевода. Правда, была одна проблема. Иван Петрович мне по-прежнему не отвечал. Письма отправлялись, сообщения значились «доставленными» и… всё. Беспокоили меня даже не деньги, которых я не получала за работу от всегда аккуратного и пунктуального заказчика. Денег у меня пока хватало. Помимо аванса за портрет, я внезапно получила платеж от издательства, у которого постоянно болел бухгалтер или ломалась загадочная «система». Бухгалтер выздоровел и система починилась ровно в тот момент, когда я успела не только потерять надежду, но и забыть об этом платеже. И вдруг блям! «Вам поступили на счет…». Специально, что ли, выжидали, чтобы устроить приятный сюрприз? Что ж, им это удалось. Так что переживала я не из-за денег. Просто Иван Петрович уже совсем пожилой человек. Неужели с ним что-то случилось? И неужели он так и не прочтет до конца дневник своего отца, которого почти не знал? Это будет ужасно обидно.

Зато начал писать Саша. Скидывал фотки из Хибин, куда поехал кататься без меня. Сетовал, что отдыхает совсем один, а ведь мы могли бы…Я отвечала что-то дружеское. Наш конфликт из-за этой поездки старалась не вспоминать, ну его. Черт знает, может, и я не совсем была права, когда не отказалась сразу, а дождалась, когда он купит билеты? Но это, конечно, никак не оправдывает его истерики с выливанием чая. Про свои видения я тоже ему не писала, а он, к счастью, и не спрашивал. Наверное, не воспринял мои слова всерьез. И это даже хорошо. Достаточно того, что Рома считает меня свихнувшейся идиоткой и ждет, что я с минуты на минуты повешусь на крюке от люстры. И Альбине опять придется отмывать зеленую табуретку.

Я невольно хихикнула, представив эту трагикомическую сцену. Нет уж, не дождетесь! Буду жить назло всему, и с этим Вязаным Домом разберусь. Развяжу все узлы. Я решительно взяла телефон и позвонила Ромашке.

– Ваш лечащий врач на проводе! – бодро крикнул он в трубку.

– Прекрати, – я поморщилась. Навязчивые намеки на мою ненормальность совсем не казались смешными.

– Виноват, прошу простить. Как делишки?

– Все прекрасно, лучше не бывает!

– Правда? – недоверчиво переспросил он.

– Да! Рома, я нашла очень интересную информацию про наш дом. Читала тут одни архивные документы… В общем, мне совершенно необходимо с тобой поговорить. При чем желательно с глазу на глаз.

– Историей увлеклась? Это очень похвально. Везет мне на женщин, увлеченных историческими источниками. И это, прямо скажем, не худший вариант.

– Это не просто история! Возможно, это ключ ко всему. Ну, вот вся эта чертовщина. Черт, это сложно объяснить, ты должен сам прочесть.

– О, теории заговора пошли! Всё, как я люблю.

– Ты можешь со мной встретиться или нет⁈ – начала я раздражаться. Такой серьезный вопрос, а он паясничает. Еще один стендап-комик, блин.

– Могу. И встречусь. Я сегодня вечером все равно к вам в Свитер собирался.

– Это зачем? – удивилась я.

– Вещи у Машули забрать. Я же квартиру снял, можешь меня поздравить! Не такую классную, как была, конечно, но зато у самого метро. Из подъезда вышел – и уже в поезде едешь.

– Я думала, ты к другу вещи перевез.

– Только самые нужные, а основную часть оставил. Давай так сделаем. Через пару часов я приеду, и мы вместе пообедаем. А то тайны тайнами, а режим питания нарушать нельзя. Только не в кофейне, там, кроме сэндвичей, нормальной еды нет.

– Есть шаурма за углом, – хмыкнула я, вспомнив настоятельную рекомендацию дворника Нурмырзы. – Если Алику сказать, что мы от Нурика, приготовит так, что мы ее с пальцами съедим. По крайней мере, так молва говорит. Ладно, я шу…

– Отлично! Шаурму я люблю.

– Да я пошутила!

– А я нет. И дело не в том, что я отдал все накопления проклятому капиталисту и его риэлтору за квартиру, и мне жалко теперь тратить деньги и вести тебя в хороший ресторан. Хотя денег мне, конечно, жалко.

– Да я сама за себя заплачу, – отбрыкивалась я.

– Давай только без феминизма.

– Да при чем тут…

– Не в том дело. Просто шаурма – она, знаешь ли, прочищает.

– Желудок?

– Мозги. Ну и желудок тоже.

Закончив разговор, я еще раз перечитала письмо Марты. «Погиб, выполняя секретное задание правительства». Что же в нем такого секретного? Ирина Петровна говорила, что документы завода частично сохранились, и сам завод спокойно продолжил работу в эвакуации. Я не большой знаток военной тактики и стратегии, но даже я понимаю, что обычно враги стремятся уничтожить станки, склады боеприпасов или хотя бы заводские помещения. Какой смысл в гибели секретарей или даже директора завода? Ради чего отправлять целого шпиона-смертника с секретным заданием?

Я еще раз проверила переписку с Иваном Петровичем. Сообщения доставлены, но не прочитаны… Решилась даже позвонить, хотя мы еще ни разу не общались по телефону – только в переписке. Увы, только длинные гудки. Что же с ним случилось, черт возьми⁈

Наконец, пришло время идти на встречу с Ромашкой. В нашем доме всего двенадцать квартир: восемь на первом этаже и четыре на втором. В некоторых московских домах только в одном подъезде на одном этаже квартир больше, чем у нас на всё здание! Дом-малютка. Какова же вероятность, выходя из такого дома, кого-нибудь встретить? Она стремится к нулю. И тем не менее я встретила. Правда, не жильца дома, а курьера. Я вышла на улицу, а он стоял снаружи и кричал в трубку:

– Всё, мне открыли! Захожу! Квартира одиннадцать? Хорошо.

Я сразу навострила ушки. В одиннадцатой квартире жили Рома с Машулей. В порыве любопытства прошмыгнула за курьером обратно в подъезд и остановилась у входа, уткнувшись в телефон. Мол, срочно надо что-то посмотреть. Машуля сбежала по лестницы встречать курьера. Она была всё в том же строгом темно-синем костюме, серых колготках и туфлях-лодочках. Неужели она и дома в таком виде ходит⁇ Но зачем? Ей Рома, что ли, не может пижаму купить? Ах да, я же вижу не то, что остальные. Но почему эта галлюцинация всегда такая одинаковая?

Машуля забрала у курьера пакет, скрипуче поблагодарила, и тут наши глаза встретились. Я быстро отвела взгляд и уже хотела вынырнуть на улицу, как вдруг она быстрыми шагами, почти бегом приблизилась ко мне. Подошла вплотную (я опять уперлась взглядом в чертов волосок на груди) и резко спросила:

– Что ты видишь?

– Чего? – не поняла я.

– Что ты видишь? Говори как есть.

– Вижу женщину п-п-пожилую, – от растерянности я начала заикаться, но быстро пришла в себя. – Темно-синий костюм, брошь в виде цветочка…

Машуля молча обернулась и быстро убежала вверх по лестнице. Для седовласой старухи бегала она весьма резво.

Я в смятении вышла из дома и побрела к месту встречи с Ромой, но в задумчивости дважды пропустила поворот. Когда я, наконец, добралась до неприметной палатки с веселой полукруглой вывеской, Рома, перемазанный соусами, вгрызался в последние куски своей шаурмы.

– Извини, не дождался тебя, – бормотал он с набитым ртом. – Ну очень есть хотел!

– А ты сказал, что от Нурика?

– Не, тут и так чудовищно вкусно. Тебя угостить?

– Ни в коем случае, – улыбнулась я. – Если ты наелся, пошли во двор, на скамеечку сядем.

– Сейчас. Эй, брат, чаю еще сделай покрепче, э?

– Ты чего это экаешь? – засмеялась я.

– Это на дагестанском языке, я на стройке выучил. Может, чаю хочешь или кофе? Я угощаю!

– Спасибо большое, но пятьдесят рублей на местный чай даже у меня есть. И я правда не хочу. Лучше скажи, ты что Машуле говорил?

– Насчет чего?

– Ну насчет меня и моих… ну… видений.

– Ничего не говорил. А зачем? Она вообще-то ревнивая. Хоть мы и расстались, но обижать женщину, даже бывшую – себе дороже.

– Странно… Она откуда-то знает. А хоть кому-нибудь говорил?

– Нет.

Я совсем запуталась. К чему тогда был ее вопрос «Что ты видишь?». Может, она спрашивала про что-то другое? Но про что?

Рома получил свой чай в бумажном стаканчике с торчащим хвостиком чайного пакетика, и мы отошли к ближайшей скамейке. Я удивила Рому, опять упаковав себя в любимую позу лотоса.

– Ну, рассказывай, – велел он, дуя на чай. И я начала рассказывать. И про то, что узнала от Кларисы, и про рассказ Ирины Петровны, и про зеленую тетрадку самоубийцы Вити. А самое главное – о прощальном письме немецкой парикмахерши Марты. Ромашка слушал молча, болтая ногой, и лишь иногда задавая уточняющие вопросы – на редкость бестолковые.

В частности, он спросил, как выглядела эта парикмахерша и нет ли в папке с документами фотокарточки. Про Виктора он проблеял только строчку из дурацкой песни: «Вите надо выйти!». Витя и правда не мог выйти из дому, но при чем тут глупая песня? Я уже расстроилась, что Ромашка меня совсем не слушает и не воспринимает всерьез. Но тут он резко выкинул стаканчик с недопитым чаем в мусорку, почесал нос и сказал:

– Кажется, я все понял.

14. Я дошла до ручки

16.05.26, суббота.

Мой режим дня окончательно полетел к чертям. Если бы я просто рисовала по ночам и спала днем – это было бы еще полбеды. Но мой график превратился в какую-то безумную азбуку Морзе: точка, тире… Полночи я рисовала портрет. Я знаю, что правильно говорить – «писала портрет», но для меня это звучит слишком высокопарно, будто я великий мастер или хотя бы настоящий художник. А я просто девушка, которая любит рисовать.

Так вот, полночи я возилась с этим чертовым портретом. Из них битый час – сколупывала мастихином плохо получившийся кусок, а потом снова пыталась нанести правильные мазки. Хуже всего мне давалось лицо Кларисы. Почему-то всё никак не удавалось перенести ее черты на холст: получалась либо усталая взрослая женщина, либо юная свежая девушка. А Клариса – это какой-то слабо уловимый микс: то ли уставшая девушка, то ли свежая женщина. Я пихала тени как положено, как учили в художественной школе, но получалось всё не то, и с каждым этим «не то» я все больше психовала и злилась на свою криворукость и неумелость. И зачем я только согласилась на эту работу? Ах да, мне же было нечем заплатить за квартиру. Ну, теперь меня точно выселят из этого злополучного доходного дома, и это даже, может, и к лучшему.

Дошло до того, что я уронила электрочайник, когда в пятый или шестой раз за ночь наливала себе чай. Кипяток тут же растекся по ламинату, а у пластмассового чайника треснула ручка. Я заорала от неожиданности, но больше – от злости на свою неуклюжесть и на враждебность ко мне этого долбанного мира. Заорала, но тут же похолодела от ужаса. На часах было полпятого утра, и сейчас ко мне сбежится весь разбуженный мною дом: хозяйка, ее риэлтор, кот с символичной кличкой бога сна и все остальные. В итоге никто не сбежался, но я осознала, что уже дошла до ручки (и эта ручка треснула). Надо срочно отдыхать. Кое-как вытерла воду на полу и легла спать.

Каково же было мое удивление, когда в восемь часов утра я проснулась и поняла, что чувствую себя прескверно, но спать больше не могу. В самых мрачных думах я слонялась по крошечному свободному пятачку моей студии, пила воду, изучала содержимое холодильника (как обычно, там не нашлось ничего, вызывающего желание съесть) и разминала затекшую шею. На портрет старалась не глядеть, но один случайный взгляд все же упал на полотно, и при свете утра картина показалась мне вовсе недурной. Местами даже красивой. Клариса смотрела на меня как живая своими умными серыми глазами и как бы говорила: « Жизнь не плохая и не хорошая, Ася. Она просто есть, и скажи ей за это спасибо. Потому что это ненадолго».

Внезапно я взяла ноутбук, примостилась на своем «лежедроме», подперев спину подушками и закутавшись в одеяло, и начала писать. Я описывала историю себя и доходного вязаного дома. Первые фразы давались нелегко, но постепенно темп нарастал, и вот я уже шпарю по клавишам как завзятая машинистка, нарушая утреннюю тишину глухими звуками: тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц… А начала я с первого просмотра квартиры и теперь уже легендарной фразы Альбины: «У вас нет детей и других домашних животных?».

Через пару часов стучания по клавишам я почувствовала, что силы иссякли. Пальцы двигались все медленнее и неуверенней, а мозги шевелились все тяжелее и неповоротливее. Я отодвинула ноутбук на край кровати, свернулась калачиком и снова уснула. Проснулась уже в пятом часу вечера и мрачно пялилась на березу в окне, думая о моем окончательно сбившемся режиме дня. Точка – тире…

Залезла в телефон и обнаружила сообщения от обоих моих ухажеров: Ромашки и бывшего. Оба, что характерно, предлагали встречу.

В тот день, когда мы сидели на скамеечке, мирно притулясь друг к другу, и Рома заявил, что «все понял», я, конечно, вцепилась в него с требованием все мне рассказать. Но он напустил на себя загадочный вид и самодовольно проговорил:

– Это только гипотеза. Мне надо её проверить. Наберись терпения, Асенька.

– Какой ты противный! – возмутилась я. – Ну хоть намекни!

– Хорошо, я намекну, – кивнул Ромашка, – Но сначала скажи мне кое-что. – Он полез в телефон, что-то потыкал и показал мне картинку. Я ахнула. На картинке был изображен мужчина в точно такой же форме, что и ЛжеДенис, и с такой же красно-синей фуражкой. – Оно?

– Да! – воскликнула я. – Так он и выглядел! А что это за форма?

– Форма работников НКВД времен войны. Довольно узнаваемая, кстати. По фильмам о том периоде, старым фото и тому подобное. Но ты, я так понимаю, видишь эту форму в первый раз?

– Ну да. Наверно, – я задумалась. – Может, и видела когда-то, но не запомнила. Я же девочка! Не обращаю внимания на всякие такие штуки.

– Я думал, девочки наоборот интересуются шмотками, – ухмыльнулся Рома.

– Ну, значит, я неправильная девочка. Я на одежду вообще не смотрю. Спроси меня завтра, как ты был одет, ни за что не вспомню. И уж тем более не запоминаю формы всяких мужиков при исполнении.

– Ну здрасьте, – насупился Рома. – На мне прекрасные джинсы и элегантная водолазка цвета сухого асфальта. Давай смотри на меня внимательно и запоминай! Будешь потом экзамен сдавать.

– Ладно, тебя запомню, так и быть, – милостиво согласилась я, осматривая Ромин невзрачный «лук», – Но всякие давно мертвые мужики…

– А вот это ключевой вопрос, – вскинулся он, резко спрыгивая со скамейки и распугивая голубей, доклевывавших остатки несчастной шаурмы. – Мертв или нет? Судя по Олиному пылу, сержант живее всех живых.

– Ты про Дениса? – не поняла я. – Почему сержант? И чего ему умирать?

– Думаю, намеков достаточно, – прищурился Ромашка. – Остальное узнаешь в следующей серии.

Как я только ни возмущалась, упрашивала и даже, в порыве отчаяния, схватила его за руку и не отпускала, но Ромашка только отечески погладил меня по голове и, указав куда-то вдаль, крикнул:

– Ой, смотри!

Я рефлекторно обернулась, а он высвободил руку и довольно засмеялся, приглаживая сбившиеся в кучу вихры.

– Пойдем, дорогая, я тебя провожу. Мне надо навестить свою бывшую. Нельзя так просто взять и расстаться с красивой девушкой. Обязательно нужна серия прощальных сексов, чтобы утихомирить боль разлуки.

– Да ну тебя!

Я сначала ужасно на него разозлилась за эти откровения, но потом вспомнила, что он собирался забрать из Дома-Свитера оставшиеся вещи, и успокоилась. Ладно, подождем «следующую серию». Я же терплю, когда эпизод любимого сериала обрывается на самом интересном месте? Вот и здесь так же. Надо уметь ждать.

Это было три дня назад. С тех пор Ромашка не баловал меня интересными сообщениями. Зато дурацкие смайлики и пожелания доброго утра, спокойной ночи, приятного аппетита и других регулярных радостей сыпались как из рога изобилия. Учитывая, в какую безумную мешанину превратился мой режим дня, эти сообщения выглядели особенно неуместными, но я послушно лайкала каждое и писала подобающие симметричности.

Зачем мужчины вообще шлют эти «добрые утра», если после этого им больше нечего сказать? Обычно приветствие – это вступление к осмысленной беседе, своего рода аперитив перед ужином. Но в данном случае аперитив заменяет первое блюдо, второе и компот. Так и спиться недолго.

Зато я возобновила занятия йогой, хотя места для упражнений было так мало, что я с трудом впихнула коврик между входной дверью и мини-холодильником. И если во время любимых асан я теряла осторожность, то легко могла задеть конечностью хлипкую тумбочку для обуви, репродукцию на стене или ручку двери, ведущей в санузел. И «собака мордой вниз» превращалась в собаку «с ботинком на морде» или в собаку «с синей тетей на попе». В прихожей висела репродукция «Любительницы абсента» Ван Гога, так что синяя (во всех смыслах) тетя падала на меня неоднократно. Что, впрочем, вполне нормально для женщины, злоупотребляющей выпивкой.

Саша, напротив, с нашей последней встречи ничего не писал. Конечно, я понимала, что мы расстались, это было мое решение, и ждать в такой ситуации сообщений – все равно что закопать в огороде камень и ждать, что из него прорастет роза. А всё-таки было тревожно. На последней встрече он просил прощения, и я думала, что это очередная попытка примирения, за которой будет еще много других телодвижений, которые если и не приведут к свадьбе и любви до гроба, то хотя бы повысят мне самооценку и напоят сердце сладкой патокой мести…

А оказывается – он просто попросил прощения. На прощание. Это было обидно. И опять мучали сомнения. Правильно ли я поступила? И глобально, когда принимала решение расстаться, и локально – когда уехала с последнего свидания, дав понять, что… Что? Что дверь закрыта и шансов нет? А они разве есть? И чего я, собственно, хочу? Ах, если бы можно было всегда хотеть одного и не хотеть прямо противоположного! Но женское сердце не создано для такой скукоты.

И вот – маленькая победа женского самолюбия. Сообщения от двух мужчин, каждый из которых хочет со мной переспать (и это как минимум). По крайней мере, я надеюсь, что хотят они именно этого. Что совершенно не означает, что я хочу того же. Нет, я просто хочу, чтобы они хотели.

Саша предлагал «где-нибудь поужинать, если я не занята», а Ромашка приглашал в бар, чтобы «не только культурно провести время за чашечкой сакэ, но и пообщаться с умными людьми, которые могут рассказать кое-что интересное». Я не сразу сообразила, что он имеет в виду тот самый бар 'Амбар, находящийся в особняке, принадлежащем Стасу с Клариссой, и известный своим двухсотлетним котом. А когда поняла, немедленно согласилась. Меня уже давно распирало любопытство по поводу этого легендарного заведения, но заявляться в бар одной было как-то неловко.

На ужин с Сашей я тоже согласилась. Почему бы не скоротать субботний вечер с вкусной едой и знакомым стендап-комиком? Конечно, ужиная с бывшим, вы всегда рискуете повредить себе психику, разреветься, впасть в депрессию или переспать с ним. Но ведь есть и шанс просто приятно провести время, а риск лишь делает жизнь острее и увлекательней. В общем, я чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы назначить на вечер два свидания подряд.

Я приняла душ, налила в турку воды, высыпала из банки остатки кофе и с ужасом поняла, что этого не хватит. Чтобы взбодриться после моего невнятного и прерывистого сна, нужна лошадиная доза кофеина. Или хотя бы человеческая. А не жалкая щепотка, встретившая меня на дне жестяной банки. Я натянула домашнее платье с зайчиками и отправилась в кофейню.

За стойкой стоял Боря, а напротив него – Ирина Петровна в вязаном кардигане и домашних тапках. Морфей сидел на подоконнике и охотился за голубями, бродившими за стеклом. Его круглая морда выражала тигриную сосредоточенность, а толстый пушистый зад подрагивал в такт лапке, бестолково колотящей по стеклу.

– Здравствуйте! – сказала я всем и потрепала кошачью шею. – Привет, Морфеус!

– О, Асенька, здравствуй! – обрадовалась Ирина Петровна. – Как твои дела?

– Да потихоньку, вашими молитвами, – улыбнулась я. – Портрет продвигается, до конца месяца думаю закончить.

– Вот и славно, – кивнула хозяйка, – А мы тут с Боренькой обсуждаем расширение пространства.

– В каком смысле? – удивилась я. На секунду я представила, как наш Вязаный дом расширяется по мановению волшебной палочки и в нем появляются новые квартиры. И эта перспектива совсем не показалась мне невозможной. Кажется, в этом удивительном доме возможно все. И даже больше.

– Нам согласовали летнюю веранду, – пояснил Боря. – Сейчас привезут столики и зонтики, и можно будет пить кофе на свежем воздухе. Насколько, конечно, в промзоне может быть свежий воздух…

– Здесь лучший воздух в Москве! – возмущенно перебила его незаметно подошедшая Альбина. – Сам ты промзона!

Боря, конечно, и не подумал спорить с этим нелепым обвинением. Вместо этого он расплылся в счастливой улыбке и протянул через стойку руки, чтобы захватить в них конечность своей ненаглядной и расцеловать эту конечность у всех на виду. Альбина притворно наморщилась и отдернула руку.

Пока бородатый бариста готовил нам кофе, рыжая риэлторша с хозяйкой доходного дома бурно обсуждали, как лучше расставить уличные столики и как быть с прогнозом погоды, который обещал в ближайшие дни ливни, грозы, громы, молнии и чуть ли не сход снежной лавины. «Люблю грозу в середине мая!» – декламировала Ирина Петровна, пока Альбина озабоченно открывала все погодные сайты подряд в поисках хоть одного благоприятного прогноза.

Пришел Нурмырза, который, оказывается, подрядился собрать и установить новую мебель. Узнав, что доставка еще не приехала, дворник попросил чайку и принялся гоняться за котом, чтобы вручить ему какое-то заготовленное угощение. Кот, однако, угощением манкировал и в руки Нурмырзе не давался.

– Кыс-кыс-кыс, котик, – повторял дворник, – Иди к Нурику, животное, Нурик котиков любит!

– От паразит! – качала головой Ирина Петровна. – Ну не стыдно, а?

– Он самодостаточный, – защищала кота Альбина. – Ему никто не нужен. Кроме корма.

Боря поставил на стойку два стаканчика с капучино – мне и Альбине. Я достала телефон, чтобы заплатить куар-кодом, но он дружелюбно сказал:

– За счет заведения, – и показал на мое милое платьишко. – Зайчикам бесплатно.

– Ты так заведение разоришь, – недовольно пробурчала Альбина. – Вам через три дня аренду платить.

– Да я заплачу, – остановила я спор.

Альбина удовлетворенно кивнула. Платить за свой кофе она, конечно, и не подумала.

– Доставка приехала! – вскрикнула Ирина Петровна, и они с Борей и Нурмырзой выскочили на улицу встречать газель. Мы с Альбиной остались вдвоем. Кроме нас, в кафе был только какой-то мужик, уткнувшийся в телефон, но и он вскоре вышел. Остался только Морфей, примостившийся в коробке от кексов.

– Как дела? – спросила я.

– Хорошо, – тряхнула она рыжим хвостом. – Ты видела, какие все деревья зеленые?

– Ну да, – согласилась я. – Лето же скоро.

– Я в шоке, – заявила Альбина, и я даже немного позавидовала ее способности шокироваться от смены времен года.

– Я люблю лето, – продолжила я нашу бессвязную беседу.

– Да, – согласилась она. – Можно без носков ходить. А то каждый раз: надень, сними, в стирку кинь. Потом развешивать еще.

Я никогда не думала о носочном аспекте применительно к временам года, но рассуждения Альбины показались вполне разумными, и я охотно поддакнула.

– Как там наши соседи? – спросила я, в надежде на какую-нибудь новую сплетню.

– Никто не хочет работать, – вдруг проворчала она. – Одна я тут пашу как мама Карло. Как будут аренду платить – непонятно.

– Это ты про кого? – уточнила я.

В этот момент в кофейню вошла пожилая пара, и Альбина резво забежала за стойку. Пара заказала американо и чай.

– Возьмите еще пирожное, – посоветовала риэлтор-бариста. – У нас «наполеон» вкусный. Он всем пенсионерам нравится.

Я чуть своим кофе не подавилась от таких заявлений.

– Почему пенсионерам? – строго спросил пожилой мужчина.

– Молодые любят «чизкейки», – ответила Альбина таким тоном, словно это совершенно очевидно.