Текст книги "Дом со странностями (СИ)"

Автор книги: Аня Саврасова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

«Надо съезжать, – подумала я. – Срочно съезжать. Вот я дура! Нашла „недорогую уютную квартиру“! Нет, с этим вязаным домом точно пора завязывать!»

Я решительно встала, намереваясь отправиться домой, но в этот момент вся публика восторженно закричала и обступила какого-то человека. Мне стало любопытно, и я тоже подошла.

Оказывается, это приехали те самые Максик с Масиком. Максик – сын Стаса с Кларисой и внук Ирины Петровны, а Масик – свежеродившийся сын этого сына (внук и правнук соответственно). Его тоже зовут Максим, но размером он пока меньше кота Морфея.

– Господи, тощий-то какой! – кружила вокруг внука Ирина Петровна. – Иди ешь! Куда ж тебя посадить? Куда, куда…

– Мам, не кудахчи, – урезонивал Стас. – Растёт еще ребёнок, вытягивается.

Я посмотрела на «ребёнка» под два метра ростом и подумала, что быть толстым ему совершенно не в кого. Родители стройны как кипарисы, да и бабушка не толстая. Упитанный в их семье только кот. Который, кажется, упитывается один за всех.

Наверное, хорошо иметь такую вот дружную семью, подумалось мне. Когда четыре поколения собираются на одной крыше. Правда, глядя на Кларису со Стасом, мне совсем не верилось, что у них уже есть внук. Уж очень молодо они выглядели, и дело даже не в отсутствии морщин, а в огоньках радости и интереса к жизни, сверкающих в их глазах.

Максима усадили за столик, выдали еды и бокал с вином. Масик тем временем пошёл по рукам. Казалось, у всех девушек нашего дома, кроме меня, вдруг проснулся отчаянный материнский инстинкт. Его так тискали и тетешкали, что даже кот-именинник почувствовал себя забытым и уязвленным. Он демонстративно разлёгся на качелях, растянувшись так, чтобы никто не смог сесть рядом. И тут по всей крыше пошёл шёпот: «Тост, тост! Сейчас будет тост! У кого не налито?».

Пить мне уже не хотелось, но делать нечего. Пришлось встать в очередь к Ромашке за очередной порцией алкоголя. Недопитое белое вино я где-то оставила в уголке и теперь не могла найти. Ромашка не стал возиться с коктейлем и просто налил мне красного. Все сгрудились вокруг Стаса с Кларисой. Стас откашлялся и заговорил:

– Когда я купил этот дом, это была разваливающаяся, разбомбленная изнутри, никому не нужная хибара. И в таком виде она простояла восемьдесят лет. Как её не снесли – великая загадка. Вообще вся территория этого завода – отличная площадка для какого-нибудь комплекса многоэтажек с подземным паркингом и торговым центром, но боженька, или уж не знаю кто, уберёг ее от лап алчных девелоперов и сохранил для нас с вами. Я восстанавливал этот дом буквально по кирпичику. По старым фотографиям восстановил чудесный, сказочный орнамент архитектора Родионова. Скажу честно, было непросто.

– Это еще мягко сказано! – поддакнула Клариса, опрокидывая в себя бокал.

– Вот, жена подтверждает. Работы длились больше года. Нам всё время что-то мешало, как будто сам дом сопротивлялся своей же реконструкции.

– Или наоборот – слишком жаждал её, – вставила Клариса.

– Что ты имеешь в виду, дорогая? – обернулся к ней муж.

– Ты же сам знаешь, милый: когда чего-то слишком сильно желаешь, начинаешь нервничать, спешить и ненароком всё портишь.

– Моя жена чудовищно умная, – сказал Стас, и народ вокруг одобрительно засмеялся. – Даже прожив с ней двадцать семь лет, я не всегда её понимаю. Но тем и интереснее. Никакой тебе скуки и бытовухи, только бесконечное удивление и восторг.

Супруги чмокнулись в губы, и все радостно захлопали, а их сын, успевший съесть шашлык и выпить, кажется, не один бокал, крикнул: «Горько, родоки!».

– Двадцать четыре, – поправила Клариса, пристально глядя мужу в глаза.

– Учитывая, что тебе всё еще восемнадцать, даже это непозволительно много, – отшутился муж.

Я не поняла смысл их пикировки. Они что, не могут посчитать, сколько лет прожили вместе? А сколько сыну, интересно? Вряд ли меньше двадцати пяти, учитывая жену и ребенка. Впрочем, личная жизнь домовладельцев меня мало волновала, а вот история дома – очень даже. Жаль, что Клариса оборвала рассказ мужа, и я так и не услышала, что происходило во время ремонта и чем им так «мешал» этот дом.

Люди всё еще стояли с поднятыми бокалами, но тут какой-то лысый мужчина крикнул:

– За наш дом!

Все стали чокаться, что-то кричать, обниматься. Кто-то опять крикнул «Горько!» и пары начали целоваться. Я увидела целующихся Заю с Котиком, Марию с каким-то хмырем. Увидела Альбину, одной рукой обнимавшуюся с Борей, а другой прижимающую и тискающую шипяще-взъерошенного Морфея. А вот седовласой Машули всё еще не было, так что зрелища, которого я так боялась, удалось избежать. Ромашка с бокалом подошёл ко мне:

– Выпьем на брудершафт?

– Это же потом целоваться надо будет?

– Обязательно!

– А твоя «девушка» не будет против?

– Это же невинный соседский поцелуй.

– Типа как дружеский секс?

– Заметь, не я это сказал!

Я хихикнула. Определенно, он был милый, но не настолько, чтобы целоваться с ним после столь немудреного подката.

– Я боюсь, твоя Машуля на меня порчу нашлет. Она ведь сейчас где-то там, под нами. Небось, всё видит через крышу насквозь и уже проклинает нас.

– Значит, придётся нам сходить на свидание, – не растерялся мой кавалер.

– Или подождать, пока на свидание уйдет она, – попыталась я его поддеть. Надеюсь, он в курсе, что измена – не мужское священное право, и может стать обоюдной.

– Она никуда не ходит, – неожиданно брякнул он.

– Как это? Вообще никуда?

– В последнее время да. Она вообще странная стала. Ладно, не хочешь целоваться – не надо. Твоё здоровье!

Он протянул бокал, мы чокнулись, и он пошел к своему барменскому столику. А на крыше тем временем образовался танцпол. Из колонок доносился свежий приставучий хит от набитой силиконом блогерши:

Ты прекрасно знаешь мой обычный ответ:

Без денег – нет, е–е–е! Без денег – нет!

Танцующие разухабисто извивались и дрыгали конечностями, но мне танцевать совершенно не хотелось. Я легла на качели и качалась, глядя на беззвёздное, затянутое пленкой тумана московское небо. Я в этом доме только третий день, а уже увидела и услышала столько странного! Кажется, я даже забыла свою личную драму, настолько глубоко погрузилась в эту странную, притягательную и немного пугающую атмосферу.

Что-то явно не так с этим домом. Слишком много катышек на этом Вязаном Доме–Свитере. И ни одной зацепки. Но я их найду. Не зря же я здесь оказалась?

Тут мне на горло навалилось что-то тяжелое. Я всхрипнула, задыхаясь. Голова закружилась, я не могла вдохнуть, но всё же из последних сил протянула руки и отодвинула жирного кота, который примостился всей тушей прямо мне на шею. Кот громогласно заурчал и выгнул спинку, показывая, в каком месте я обязана погладить. Я охотно выполнила его требование.

– Ты же наверняка всё знаешь, Морфейчик. – проговорила я, почесывая пушистую морду. – Все разгадки всех загадок. Но как всякий умный человек, предпочитаешь помалкивать.

Кот внимательно посмотрел мне в глаза, широко открыл пасть и сладко зевнул.

5. Напряженный разговор

30.04.26 четверг

Мой милый, добрый Петер! Спасибо за твои чудесные гостинцы! Такую вкусную колбасу мы с мамочкой, кажется, не ели с 42 года. Если бы ты только смог достать для нас хороший, турецкий кофе! По карточкам нам выдают какую-то отраву, а на черном рынке цены задрали до невозможности. Также нам очень не хватает твердого сыра и жирного сливочного масла.

Ты пишешь, что не можешь приехать из-за болезни сына, маленького Иоана. Это большая жалость, и я от всего сердца молюсь за скорейшее выздоровление крошки Иоанхена. Да хранит его дева Мария и святой Бонифаций. Но, может, ты смог бы прислать посылку с курьером? Я говорю про того молодого солдата, который приносит твои письма. Ты бы очень помог нам с мамочкой выжить. Этот голод – сущее наказание! Больно смотреть, как страдают невинные дети и старики, не имея вдоволь пищи, чтобы насытиться, и одежды, чтобы согреться.

С болью в сердце и камнем на душе прочла я твою выписку о гибели моего несчастного Пауля в далекой и холодной Москве. Ты можешь думать иначе, и тебя нельзя за это винить, но я горжусь, что мой муж умер как герой, выполняя священный долг сына своей Родины. Верю, что он смотрит на нас с небес и радуется, что мы живы и храним вечную память о нем.

Спасибо тебе, милый Петер, за все благодеяния, которыми ты нас одариваешь. Молюсь за тебя каждый день и жду ответного письма.

Твоя верная Matreshka .

От писем этой слащавой лицемерки меня чуть не тошнило. За работу по их переводу мне должны еще дополнительно молоко давать – за вредность. Но ирония заключалась в том, что я по-прежнему не решалась отправлять эти послания Ивану Петровичу («крошке Иоанхену, ха–ха») и, соответственно, не получала за них никакой оплаты. Но не могла просто взять и отложить в сторону исписанные аккуратным ажурным почерком листы, всё равно переводила. Противно, но интересно. Guilty pleasure*.

Интересно, понимал ли Петр Никифорович, что фройляйн Марта его просто использует? Думаю, да, он ведь не был глупым человеком. В своих воспоминаниях он о ней ничего не писал. Наверное, всё понимал, но цена такой «любви» его устраивала. Колбаса и кофе – недорого за молодую девушку. Хотя в те времена, судя по всему, это было целое сокровище. Может, эта Марта была очень красивой или искусной в постели? Мужчины вообще странные. Никогда не поймешь, чем их так привлекла та или иная женщина. Он может восхищаться стройностью одной девушки, а потом вдруг полюбить толстуху, которую всегда терпеть не мог и считал тупой.

Тут я, конечно же, опять начала думать про своего бывшего парня и бывшую подругу, ибо это вечный крест фрилансера – делать что угодно и размышлять о чем угодно, лишь бы не работать. Мне, как и многим, нужен надсмотрщик с бичом, чтобы работать эффективно и не отвлекаться каждые пять минут. И в то же время я всегда ужасно боялась такого надсмотрщика, поэтому даже под угрозой безденежья не хотела устраиваться на постоянную работу с жестким графиком и ежемесячными выплатами.

А между тем, приближался день очередной оплаты за мою новую студию. Хотя уже не такую новую, а вполне обжитую. За три недели я купила разных уютных мелочей для дома: яркую посуду, горшок с сиреневым суккулентом и придверный коврик с лягушатами. На березе в окне появились первые листочки и повисли желтые сережки. Даже к шепоту канализационных труб я привыкла и сладко спала под их заунывное «идубуду… идубуду…»

Решилась я и навестить бывшего, чтобы забрать турецкую турку, две старинные английские тарелки, зимнюю одежду и другие вещи, которые хоть и не нужны были прямо сейчас, но лучше уж закрыть этот вопрос раз и навсегда, окончательно и бесповоротно. Отрезать все пути к отступлению.

С такими мыслями я и приехала неделю назад в нашу (но теперь уже не нашу) квартиру. Саша встретил меня равнодушно, сказал с усмешкой: «Забирай всё, что хочешь – не жалко!» и уселся обратно за комп. Комната была завалена пустыми пивными бутылками и коробками из-под пиццы. Больше всего я боялась, что найду там еще и пачки от презервативов или еще какие-то следы пребывания Тани, но от этих сюрпризов судьба меня уберегла. В общем, пока я ходила по квартире, собирала вещи и еле сдерживалась, чтобы не разреветься от тоски и утраченных надежд, Саша сидел за компом, играл в свою игрушку и делал вид, что всё происходящее ему глубоко безразлично.

В холодильнике я нашла контейнеры с какими-то пирогами, бутербродиками-канапе и кусок свадебного торта. Я поняла, что Саша недавно вел очередную свадьбу (а именно свадьбы и другие праздники, а вовсе не стендап–выступления были его основным заработком) и, как водится, забрал невостребованную еду. Другой еды в холодильнике не было, только заплесневелый кусок сыра, купленный еще мной, в доразрывные времена. Стало быть, запеченная курица с лимоном в попе и другие кулинарные изыски забыты, и бывший теперь питается стыренными пирогами, пивом и пиццей. Пи, пи и пи. Какой-то мышиный писк, а не еда.

Трудно сказать, зачем я вообще полезла в Сашин холодильник, но это зрелище меня очень растрогало. Стало его жаль почему-то. Значит, я ему небезразлична, раз забил и на правильное питание, и на уборку. Переживает.

А я… Не совершаю ли я гигантскую ошибку прямо сейчас? Столько лет обустраивали эту квартиру, обустраивали нашу жизнь, наши отношения. И вот так все разрушить из-за одной ссоры?

Тут я представила, как мы миримся, Саша клянется больше никогда на меня не орать и не выливать чай, просит у меня руку, сердце и трех детей, покупает билеты на южное море вместо северных гор, и мы живем долго и счастливо, в любви и сексуальной гармонии…

В этот момент предмет моих грёз зашёл на кухню, ухмыльнулся и сказал:

– Проголодалась? Скушай канапешечку.

– Да нет, – вздрогнула я и захлопнула холодильник. – Просто смотрю, не забыла ли чего.

– Кушай, кушай, там и с рыбкой есть. Ты же, наверно, хочешь и рыбку съесть, и…

Я не удержалась от смешка.

– Спасибо, что-то не хочется.

– Ну тогда садись, дорогая, поговорим, – и он плюхнулся на стул и похлопал ногой по другому стулу, как бы приглашая меня сесть.

Я села.

– Может, пивка?

Я покачала головой. Он помолчал. Видимо, это стендап-выступление не было подготовлено заранее. Потом он вытянул губы уточкой, будто разминая их перед речью, и сказал:

– Асенька, мы вроде взрослые люди, да?

– Вроде да, – согласилась я.

– И все эти игры нам уже не нужны, согласись?

– Соглашусь, – согласилась я.

– Ну, и тогда долго ты еще дурить собираешься?

– В каком смысле?

– Да вот эти все твои уезды, приезды, переезды… Мелодраматичные сцены со сбором тарелок. Долго это еще будет длиться?

– Недолго, – сказала я. – Я уже всё собрала.

Он поднял глаза к потолку, будто досадуя, что вынужден объяснять высшую математику неразумного младенцу.

– Будем ждать, пока у тебя деньги кончатся? Или все же проявим благоразумие и сейчас решим вопрос?

– Саша, – медленно сказала я, пытаясь собрать в кучку разбегающиеся мысли. – Даже если у меня кончатся все деньги и я буду лежать при смерти, я всё равно к тебе не вернусь.

– Почему? – спросил он, как будто с интересом.

– А вот поэтому! – вскипела я. – Именно потому, что ты так самодовольно уверен, что я никуда не денусь, я скорее руку себе отгрызу, чем оправлю тебе этой рукой сообщение о примирении! Ты меня не уважаешь, считаешь слабой и зависимой от тебя. Может, я такой и была раньше, но теперь нет. Больше не хочу такой быть. И не буду. Если бы ты не пытался решать всё время за меня, а дал мне право самой выбирать, я бы, может, первая предложила помириться. Но ты слишком уверен, что я без тебя никто. А я кто.

– Кто? – с ироничной усмешкой уточнил он.

– Человек, – ответила я, чувствуя, что несу какую-то высокопарную банальность. – И у меня есть гордость.

В его глазах вспыхнул огонёк, и мне показалось, что я впервые за долгое время удивила его.

– Скажи мне, пожалуйста, – проговорил он, картинно закидывая ногу на ногу. – Верно ли я понимаю, что наша встреча была ошибкой и ты, так сказать, отдала мне лучшие годы жизни, страдая и мучаясь в оковах нашего романа?

– Нет, – я вновь не удержалась от улыбки. – Знаешь, Саш, один из немногих плюсов жизни с комиком: ты всегда можешь меня рассмешить, если захочешь. Даже во время ссоры и последнего объяснения. Но хочешь этого редко, увы.

– Ну а зачем мне работать бесплатно? Своё блестящее чувство юмора я берегу для платных выступлений.

– Что ж, тогда и я буду серьёзна. Наша встреча не была ошибкой, и все пять лет я была скорее счастлива, чем нет. Но это не значит, что ты пять лет делал для меня всё, а потом один раз «не то». Этих «не то» было очень много! Под конец их стало намного больше, чем « то».

Он демонически ухмыльнулся.

– Ты подослала шпиона на моё выступление?

– Нет, пришла сама по твоему приглашению. И узнала, что я, оказывается, каждую неделю ухожу «навсегда». Кажется, съезжаю я в первый раз, и прошло уже больше недели, не так ли?

– Что поделать, юмор – искусство преувеличения, – философски заметил он.

– Да уж, это точно. Ты и свою нелюбовь к Тане преувеличил сверх всякой меры. Обругал её как смог, а потом обнимался и под ручку гулял. Как там, кстати, её сломанная кровать? Починили уже?

– О, мадам ревнует! – преувеличенно громко захохотал он. – Говорят, ревность освежает чувства и подстёгивает страсть. Может, проверим это прямо сейчас? Моя кровать еще не сломана…

Слово «моя» немножко кольнуло. Уже «моя», а не «наша». Ну да, а как я еще хотела? И конечно же, он не стал опровергать отношения с Таней. Но и подтверждать не стал. В этом весь Александр. Хочет, чтобы я помучалась неизвестностью. И в то же время рассчитывает на секс? А впрочем, хорошо, когда обидевший тебя человек еще хоть чего-то от тебя хочет. Это даёт приятную возможность сказать «нет» и послать его куда подальше.

– Ладно, мне пора, – встала я. – Рада, что ты здоров, весел и хорошо питаешься. Вещи я все собрала, больше не потревожу.

– Гудбай, – сказал он, даже не поднявшись со стула.

Я вышла в коридор и медленно надела кроссовки и ветровку.

– Дорогая! – крикнул Саша из кухни. – Повесь ключи на гвоздик.

Что? Ох, я совсем забыла! Я ведь должна отдать ему ключи. Вот и всё, вот и итог пяти лет моей жизни. Ключи уныло болтаются на гвоздике. А я иду дальше.

С силой захлопнув обитую дермантином дверь, я побрела пешком вниз по лестнице. В голове почему-то пульсировала эта дурацкая фраза: «повесь ключи на гвоздик», «повесь ключи на гвоздик»…

Проходя по первому этажу, увидела знакомую широкую спину, ожидающую лифта. Спину моей бывшей подруги.

– Привет! – я решила не отказывать себе в удовольствии и крикнула ей приветствие почти в ухо, с удовольствием наблюдая, как она вздрагивает и оборачивает ко мне своё круглое, густо накрашенное лицо.

Таня тупо пялится на меня и молчит, и моя бравада куда-то пропадает. Я тоже молчу и уже жалею, что обратила на себя внимание.

– Как дела? – вдруг произносит она.

– Хорошо, спасибо.

– Чего рисунки свои больше не выкладываешь? Они у тебя прикольные. Как живые.

Неожиданная похвала в самый неожиданный момент.

– Выложу, – говорю я. – А ты что тут делаешь?

– К Саше приехала, – отвечает она таким тоном, будто это самое обычное дело – ездить к бывшему подруги. И не добавляет никаких объяснений.

– Ну пока, – говорю я.

– Как тебе на новой квартире? – вдруг спрашивает она.

– Хорошо, – отвечаю я.

– Проезд номер шестьдесят шесть?

– Откуда ты знаешь? – опешила я. Свой новый адрес я никому не говорила.

– Видела объявление о сдаче квартиры. Сразу подумала, что тебе понравится. Ты же у нас художник! В гости пригласишь?

– Нет, – сказала я. Разговор становился тягостным.

– Мне очень жаль, – говорит она, и я выскакиваю на улицу. Еще не хватало выслушивать её лицемерное сочувствие.

Я брела по улице, со стыдом вспоминая свои наивные фантазии у холодильника: о Сашином искреннем раскаянии, обручальном кольце и счастливой совместной любви до гроба. Да скорее рак на горе просвистит арию Тореадора из «Кармен», чем такое чудо случится!

Всё это было неделю назад, и с тех пор я ничего не слышала ни об Александре, ни о Татьяне (я разжаловала их из звания людей, достойных уменьшительного имени). Никаких соцсетей, статусов и сообщений, полный детокс и печать забвения. А все-таки иногда, помимо воли, в голове всплывает его ехидная фраза:

«Будем ждать, пока у тебя деньги кончатся?»

Дело в том, что деньги и правда кончались. Точнее, не набирались на следующую оплату. У меня слетел заказ на перевод меню для нового немецкого ресторана. Хозяин хотел сделать меню на двух языках, но в последний момент решил сэкономить и получить эту услугу бесплатно от гугл-переводчика. Я стремительно теряла конкурентоспособность на рынке и ничего не могла с этим поделать. Искусственный интеллект уложил меня на обе лопатки.

Еще один платеж от издательства за работу, выполненную еще зимой, всё время откладывался по самым фантастическим причинам. Последняя отговорка – страшная и неведомая болезнь бухгалтера. Только Иван Петрович платил аккуратно и в срок, по числу присланных знаков с пробелами. Но платил мало, а работа была очень трудоёмкой, и денег даже на скромную жизнь не хватало. До следующего платежа за студию оставалось всего девять дней, и я начинала понемногу паниковать.

Вот в таких печальных мыслях я и сидела на своей зеленой табуретке, рисуя на случайно подвернувшейся бумажке какое-то фантастическое животное среди колокольчиков. Очнувшись и обнаружив этот полуавтоматический рисунок, я достала скетчбук, аква-карандаши и уже осознанно стала зарисовывать свою старинную английскую тарелку с синей китайской пагодой и лежащий на ней недоеденный бутерброд с сыром.

И в этот момент постучали… Нет, не в дверь! Постучали в стену. Я не сразу сообразила, что стук раздается со стороны кофейни. И тут раздался бас баристы Бори:

– Ася! Возьми трубку!

Схватила телефон, а там – беззвучный входящий звонок от него же.

– Что случилось?

– У тебя сахар есть?

– Ну да.

– Одолжи, а? С меня кофе бесплатный. У нас поставка задержалась, напутали что-то с накладной.

Я взяла початую пачку сахара, купленного еще в первый день переезда, и отнесла в кофейню. Боря сразу пересыпал часть в сахарницу и придвинул к нетерпеливо ожидающей клиентке. Мы с ужасом наблюдали, как женщина накладывает в свой американо невообразимое количество ложек «сладкой смерти».

– Любите послаще? – иронично спросил Боря.

– Для мозгов полезно, – мрачно ответила женщина и посмотрела с таким видом, будто подозревала в нас полное отсутствие оных.

Боря, чуть смутившись, обернулся ко мне:

– Спасибо, что выручила. Какой тебе кофе сделать в награду?

– Никакого не надо, – качнула я головой и вдруг подняла глаза и горделиво приосанилась. – Я турку у бывшего забрала!

– Минус один клиент, – с притворной грустью проговорил он. – Но ты молодец! Жизнь, значит, в гору идет?

– Говорят, что ни делается, всё к лучшему, – рассуждаю я. – Я в это, правда, ни хрена не верю, но…

– Но если верить, то оно так и есть! – пародоксально заканчивает Боря, и я, чуть подумав, соглашаюсь.

Вернувшись в квартиру, натыкаюсь на свой недоконченный рисунок бутерброда на фоне синей пагоды. Тут я вспоминаю, как Татьяна нежданно «осчастливила» признанием, что мои рисунки «живые», и начинаю листать блокнотик. Открываю скетч, сделанный в мой первый день в этой квартире. Зарисовка моей микро-кухни: стол, табуретка, мойка, мини-холодильник, микроволновка, чайник, навесной шкафчик. Тут меня что-то цепляет, и я начинаю пристальнее вглядываться в рисунок, поднимаю голову на оригинал, опускаю, снова поднимаю. На шкафчике я быстрыми небрежными линиями нарисовала что-то круглое, лежащее плашмя, с выступами сверху и снизу. Что-то, очень напоминающее военную фуражку или другой подобный головной убор. Синее сверху и красное снизу.

Я залезла на табуретку и внимательно осмотрела это место. Но кроме слоя пыли, на кухонном шкафчике ничего не было. И я совершенно не помню, чтобы видела какую-то фуражку в этой квартире, а уж тем более трогала и перекладывала куда-то. Я взяла тряпочку и протерла пыль на шкафу. Слой пыли был равномерный. Если там что-то и лежало, то очень давно. Откуда же она взялась на моём рисунке? Внезапная фантазия или, не дай бог, галлюцинация? Час от часу не легче.

* Guilty pleasure – Стыдное удовольствие (англ.)