Текст книги "Дом со странностями (СИ)"

Автор книги: Аня Саврасова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Дом со странностями
(Странный дом)
Аня Саврасова

1. Очень дружелюбный дом

09.04.26 четверг.

– У вас нет детей и других домашних животных? – спросила Альбина.

– Только блохи, – брякнула я и тут же прикусила язык. Вечно пытаюсь шутить, когда не надо и с кем не надо! – Нет, никого нет. Я одна.

Юная рыжеволосая риэлторша подошла к окну и отдернула штору.

– Очень хороший вид для первого этажа, – сказала она. – На дерево.

Я внимательно осмотрела чахлую голую березку и кивнула.

– Симпатичное дерево. Буду любоваться.

– Уже почки появились! – с гордостью заявила Альбина, и я испугалась, что за почки потребуется дополнительная оплата. – Отличный дом.

Я что-то хмыкнула соглашательное. Связь между почками и достоинствами дома ускользала от меня, и вообще я боялась показывать излишнюю заинтересованность, так как денег было совсем в обрез. А квартиру я уже всё равно решила снять, даже и без почек.

– Соседи дружные, – продолжала рекламную речь риэлтор. – Хозяйка вообще супер. Топят зимой так, что окна нараспашку. Только иногда что-то шепчет.

– Что? В каком смысле «шепчет»?

– С трубами что-то. Дому уже сто пятьдесят лет.

– Разве трубы не меняли во время ремонта?

– Всё меняли, всё новое, – риэлторша тут же изменила показания. – Так что, будете снимать?

Я кивнула. Отступать некуда, позади, как говорится, Москва. А впереди – новая жизнь. Так уж я решила.

– Вот и отлично, ты мне сразу понравилась. Ты по типажу подходишь, впишешься в коллектив. Ты не холерик?

– Нет! – бешено замотала я головой. – Я вообще ничем не болею, только простыла немного, но это давно было.

Я ужасно испугалась, что мне откажут из-за остаточного кашля после давнишней простуды, и даже не сразу сообразила, что «холерик» – это не больной холерой.

– Ну и хорошо. У нас тут все спокойные, никто по потолку не бегает. Тогда я сейчас Ирину Петровну позову и подпишем договор. Кажется, она с Морфеем гуляет.

Альбина вышла, а я осталась одна в квартире-студии, в которой собиралась провести ближайший год. Или хотя бы месяц. Или ночь. Долгосрочные планы для меня сейчас – непозволительная роскошь. Найти бы на сегодня крышу над головой, а дальше посмотрим.

«Я одна». Как это грустно звучит! Одна, одна, одна…

Ну да ладно. Одна так одна. Главное, что я есть! Один – это намного лучше, чем ноль. Глубокая мысль. Обязательно запишу её в свой блокнот гениальных мыслей – когда, наконец, заведу его.

Я осмотрела комнату. Чуть не половину её занимала огромная кровать – и куда мне столько? Буду, наверное, кувыркаться. Туда-сюда. Долгими весенними вечерами. Зато так называемая «кухня» была микроскопической и состояла из мойки и мини-холодильника. На холодильнике стояла микроволновка, на микроволновке – чайник, а над мойкой висел шкафчик для посуды. Вот и вся кухня – считай, что её нет.

А я ведь люблю готовить. С Сашей у нас была огромная кухня, я пекла пироги и имбирные пряники по выходным. А он готовил свои фирменные маринады и запекал то курицу с черносливом, то индейку с апельсинами. Из куриной попы торчала половинка лимона и пучок розмарина, смотрелось это, конечно, высокохудожественно. Приходилось потом звать друзей, чтобы доесть всё это кулинарное великолепие.

Ну что ж, придется забыть и про пироги, и про курицу с лимоном в попе. И про Сашу. Хотя еще неделю назад я была уверена, что мы состаримся вместе и умрем в один день. Желательно лет в сто, после восхождения на какую-нибудь гималайскую вершину.

Ничего, буду привыкать к готовой еде, разогретой в микроволновке. И к одиночеству. Человек ко всему привыкает. Я слышала, что в лондонских ночлежках в девятнадцатом веке не было кроватей, только развешанные веревки. И люди спали, повиснув на этих веревках! Какого это вообще – спать на веревке? Я и на кровати не могу заснуть по полночи. С особой подушкой, набитой гречневой шелухой, непроницаемыми шторами и дорогим десятикилограммовым одеялом. Зажралась.

И чего эта риэлторша так долго не возвращается? И с каким таким Морфеем гуляет загадочная Ирина Петровна? Может, это означает, что она спит? Я представила, как рыжеволосая веснушчатая Альбина пытается разбудить хозяйку дома, которая дремлет, облокотившись на дорогую красивую веревку. Ведь у хозяйки целого дома всё должно быть дорогое и красивое, не правда ли?

В этот момент дверь отворилась, и в студию зашли Альбина и пожилая женщина. Впрочем, можно даже сказать – просто женщина. Она была высокая, в меру упитанная, в джинсах и вязаном кардигане, с крашеными темными коротко стриженными волосами. А за ней вальяжно вышагивал одетый в красную вязаную кофточку и красную же вязаную шапочку на резиночке огромный черно-белый кот. Хозяйка вела его на поводке, но поводок был такой длинный, что кот вполне мог и не заходить, но всё же нехотя зашел, хотя всем своим видом показывал, что он тут случайно и ненадолго.

– Здрасьте! – подскочила – Здравствуйте! – добродушно сказала женщина. – Меня зовут Ирина Петровна, но можно просто – Баба Ира.

– Какая же вы баба! – поразилась я.

– Да уже прабаба – непонятно сказала она.

Прабаба Ира сразу стала показывать, что есть в квартире, хотя эту каморку в пятнадцать квадратных метров сложно назвать квартирой. Однако и каморка, как оказалось, таила некоторые сюрпризы. Ловко зацепив пальцем петельку, хозяйка без особых усилий подняла матрас, а под ним оказались ящики с бельем, полотенцами, пылесосом и еще какими–то штуками, которые я не успела рассмотреть. С навесного шкафчика на микро-кухне Ирина Петровна достала плитку с одной конфоркой.

– Надо чайник подвинуть, а плитку на микроволновку поставить, – объясняла она механику, больше похожую на сборку конструктора. – Приготовила, что надо, и обратно положила.

В крошечном санузле обнаружился огромный люк, за которым были трубы со счётчиками. Вокруг труб неожиданно оказалось большое темное пространство, из которого Ирина Петровна ловко вытащила гладильную доску с примотанным скотчем утюгом.

– Места в студии мало, так я сюда засунула, – объясняла она. – Не каждый же день гладишь, правильно?

Гладить я вообще терпеть не могу. Считаю, что складки придают одежде шарм и непринужденность. Да, именно так я и считаю, потому что я готова считать что угодно, только бы не возиться с утюгом и марлей.

– Сушилка тоже там, за трубами, – огорошила меня хозяйка. – Надо только высунуться посильнее. У тебя руки длинные, достанешь.

Ну что ж, за трубами так за трубами. Я уже твёрдо решила остаться в этой квартире, так что нюансы меня мало интересовали. Под столом стоял ярко-желтый чемодан, а в нем – почти все мои вещи. Ноутбук, одежда, любимая кружка с видами Эльбруса, акварельные карандаши и складной коврик для йоги. На первое время вполне достаточно.

Книги, зимнюю одежду, картины, фарфоровые тарелки и любимый велосипед я оставила у Саши. Надо бы забрать, но у меня пока нет на это моральных сил. Да и где мне всё это хранить? За трубами, между сушилкой и гладильной доской?

Альбина быстро заполнила договор и сунула мне.

– Подпиши, тут и еще в конце. Два экземпляра, один твой.

Кот запрыгнул на стол и уселся прямо на бумажки. Я недоуменно посмотрела на него. Разве котам можно запрыгивать на обеденные столы? Но женщины нисколько не возмутились, не скинули нахала за шкирку на пол, а ласково уговаривали подвинуть свой пушистый зад и дать мне подписать договор.

Наконец, все формальности были улажены. Квартира моя! Ну, временно, конечно. Пока не прогонят.

– Если что, я над вами живу, – обрадовала Ирина Петровна. – Как по лестнице поднимаетесь, сразу налево моя дверь.

– Очень удобно, – кивнула я, хотя меня совсем не радовала перспектива жить по соседству с квартирной хозяйкой. Надеюсь, она не будет заваливаться ко мне со своим котом по три раза на дню, чтобы проверить, не поцарапала ли я ламинат или что-то в этом роде.

– А я за этой стенкой, – махнула рукой Альбина. – Слева от тебя, получается.

Что-о-о? Риэлтор тоже тут живет? Вот это новости! Это я, значит, под тройным надзором буду? От бабушки, Альбины и кота. Ни вздохнуть, ни… Вообще-то я интроверт. Людей люблю, но только ограниченное время. И далеко не всех. Да и тех, кого люблю… Лучше б не любила, честно говоря. Одни проблемы от этого.

– Замок немного заедает, – продолжала радовать меня Ирина Петровна. – Ты его немного на себя, потом вверх до упора и вбок вот так резко крутани. Тогда все откроется. На, попробуй.

На себя, вверх и в бок. Понятно, чего ж тут непонятного?

– А запирается он автоматически, так что ключ брать не забывай.

Час от часу не легче! Учитывая мою рассеянность, я практически обречена сидеть под этой дверью без ключа. При чем регулярно.

– Если что, через меня залезешь, у нас окна рядом, – утешила Альбина. – Окно только придется разбить.

Всего-то навсего.

– А у кого-нибудь есть запасные ключи? – догадалась я спросить.

Оказалось, у Ирины Петровны есть все ключи и она почти всегда дома, так что окно можно и не разбивать. Ну, окей.

– Приходи в субботу на барбекю на крыше, – пригласила Альбина. – Ромашка будет делать коктейли.

– Барбекю на крыше? – удивилась я. В объявлении что-то было написано про «эксплуатируемую кровлю», но я не вникла, что это значит.

– Да, там все соседи соберутся, познакомишься со всеми. Будем отмечать день рождения Морфея.

– Пять лет уже моему пусечке, – заворковала Ирина Петровна, обнимая и тиская пушистого обормота. – Максик придет с Масиком, а может, даже и Стасик.

Я не уверена, что правильно расслышала, кто там придет. Максик с Масиком или Масик с Максиком? Расспрашивать, кто все эти люди (или не люди?) сил уже не было. Мне бы вещи разложить, да добыть хоть какой-нибудь еды, а то с утра ношусь не евши. И поспать, если получится. А Масики, Стасики и пусечки меня пока мало волнуют.

Хозяйка тщательно пересчитала деньги и сунула в карман своей вязаной кофты.

– Живи счастливо, Настенька, – сказала она.

– Меня зовут Ася, – поправила я.

– Анастасия – это разве не Настя?

– Иногда да. Но именно меня зовут Ася.

Почему-то имя «Настя» меня всегда ужасно бесило, поэтому я с детства для всех Ася и только для всяких незнакомых бабушек – «Настенька».

Деньги, еще недавно бывшие в моем распоряжении, маняще торчали из кармана хозяйской кофты. Мне вдруг ужасно захотелось их вытащить, но я, понятное дело, подавила этот порыв. Всё, ставки сделаны. Денег больше нет, но жизнь продолжается. Это мой девиз. Хотелось бы, конечно, другой девиз, но пока есть только этот.

Наконец, все ушли, и я осталась одна в своей новой микро-квартире. Хотела разложить вещи, но поняла, что уже умираю от голода, и побежала в ближайший магазин. Выйдя из дома, осмотрела его еще раз. Очень красивый, кирпичный двухэтажный домик с необычным орнаментом на фасаде. Альбина говорила, что его построили до революции, а реконструировал сын хозяйки пару лет назад.

Правда, от центра далековато, но я работаю из дома, так что жить можно. Вокруг довольно странные и безлюдные места. Это бывшая промзона, но завод давно закрылся, а заводские здания переделаны под всё подряд: какие-то офисы, склады, гаражи. Только наш домик жилой, хотя по документам это тоже нежилые помещения, но хозяйка разделила дом на квартиры-студии и сдаёт. И главное, до метро минут пятнадцать пешком, а в торце дома есть кофейня и пункт выдачи товаров. Можно всё заказывать на дом. Ну и вид из окна на дерево. В общем, нормальный вариант за свои деньги.

Я углубилась в навигатор, пытаясь понять, куда идти до супермаркета. Геолокация прыгала, как обычно в последнее время, так что я напрягала все свои скудные топографические способности, чтобы разобраться в этом вопросе.

– Чего ищешь? Новенькая, да?

Я подняла глаза и увидела полного круглолицего азиата с деревянной тележкой на колёсиках.

– В каком смысле «новенькая»?

– Не видел тебя раньше. У бабы Иры квартиру сняла, да?

Я поняла, что отпираться бессмысленно, и кивнула.

– А я тут дворник у вас. Мымыза.

– Что?

– Мымыза.

Только с третьего раза я расслышала, что дворника зовут Нурмырза, и узнала, что приехал он из Кыргызстана, и там сейчас плюс двадцать пять, а у нас холодрыга, но он уже привык. И что если мне надо что-то тяжелое вытащить или затащить, то надо звонить ему, и будет вообще недорого.

– Мне нечего ни вытаскивать, ни затаскивать, – вздохнула я. – У меня ничего нет.

– Ну ничего, обживешься, всё будет. Все обживаются. Потихошечку, потихошечку. Я на той неделе из вашего дома гроб выносил.

Я вздрогнула. Какая внезапная смена темы. Или это продолжение темы о вытаскивании тяжелых вещей? Не хотела бы я настолько обжиться.

– А что случилось, кто умер? – спросила я из вежливости, хотя не была уверена, что хочу знать ответ.

– Мужчина какой-то. Тяжелый. Но у меня напарник есть, так что всё хорошо.

– Ага, всё хорошо, – кивнула я. – Лучше не бывает.

Очень надеюсь, что этот тяжелый мужчина жил не в моей квартире. Хотя если и в моей, что я теперь сделаю? Деньги уплачены, чемодан ждёт под столом. Лучше бы не знала, её-богу.

Нурмырза показал мне, как идти к супермаркету, и порекомендовал «жесть какую вкусную» шаурму за углом.

– Если голодная, с пальцами съешь! Скажешь, что от Нурика, тебе всё красиво сделают.

Я решила пока воздержаться от поедания шаурмы с пальцами и продолжила путь в магазин. Удивительное дело, пять лет мы с Сашей прожили в одной квартире, но я понятия не имею, как зовут того нашего дворника. А с этим познакомилась в первый же день. Да и вот это барбекю с соседями…

В нашем прежнем шестнадцатиэтажном доме было восемь квартир на этаже. За пять лет из всех соседей я познакомилась только с дядей Мишей, и то, только потому, что он всё время курил в подъезде, а я с ним ругалась. Я выкидывала тайком все его пепельницы в мусоропровод. Обычно это были какие-то жестянки: баночки от растворимого кофе или от рыбных консервов. Он кричал, что я посягаю на его право собственности, а я грозила, что вызову полицию, и его оштрафуют за курение в неположенном месте. Но однажды у нас стал заедать замок, и я не могла попасть домой. А дядя Миша как раз вышел покурить, ну и помог мне открыть дверь. Так мы, можно сказать, подружились.

Тут я вспомнила, что в новой квартире тоже нелады с замком и нервно кинулась искать в кармане ключи. Лежат, уфф!

Вернувшись домой с пакетами еды, я, разумеется, минут десять не могла открыть дверь. Какая там была последовательность? В бок, вниз и от себя? Или сначала вниз, а потом в бок? А в какой бок? Я хаотично дергала ключом во все стороны и уже горько жалела, что выбрала эту квартиру на краю географии. Повелась на дешевизну!

Мои мучения заметил парень, вышедший из кофейни. Дело в том, что вход в эту кофейню имеется и с улицы, и из подъезда, так что можно пить кофе, не выходя из дому. Очень удобно!

Парень нес стаканчик кофе и эклер. Он был взъерошенный, белобрысый и с симпатичными острыми ушами как у эльфа. Заметив, как я уже пытаюсь разломать дверь, колошматя в нее ногой, он остановился, откусил эклер и задал странный вопрос:

– Вы вместо Виктора?

– Какого Виктора? – не поняла я.

– А, вы не знаете.

И он так многозначительно посмотрел, что меня сразу посетила догадка, какой это Виктор. Уж не тот ли это самый «тяжелый мужчина», которого Нурмырза с напарником выносили на прошлой неделе? В гробу. За недорого.

– Что с ним случилось? – мрачно поинтересовалась я.

Парень сунул эллер в рот, взял в освободившуюся руку мои ключи, сделал пару быстрых движений, замок щелкнул, и дверь распахнулась.

– Надо вам личинку поменять. Скажите Ирине Петровне, а то намучаетесь с этим замком.

– Спасибо вам большое!

– Не за что. Я, кстати, Рома. Для своих – Ромашка.

– А! Та самая Ромашка.

– Ага, тот самый. А какой именно?

– Это же вы будете делать коктейли на крыше?

– А вы придёте?

– Хотелось бы. Я тут новенькая, только сегодня заехала.

– О, вам у нас понравится. Это отличный дом! Другого такого нет на всю Москву. Соседи все дружные и вообще. Уникальная атмосфера.

– И ни одного холерика! – подхватила я.

– Чего?

– Ну так. А что же с Виктором случилось? Почему он умер?

– А, так вы в курсе? Ну, знаете… Ситуации разные бывают. Мне бежать надо, вы в субботу приходите и поговорим. Вы, кстати, какие коктейли любите?

– Безалкогольные.

– Этого не обещаю. Точнее, обещаю, что таких не будет. А что, неужели у вас нет повода напиться?

– А почему он должен у меня быть?

– Обычно все, кто сюда селится, имеют такой повод. Иногда в хорошем, иногда в плохом смысле. А у вас нет, значит? Ну, повезло.

Я занесла в квартиру покупки, и мой собеседник, словно забыв, что ему «надо бежать», зашел со мной. Я задумалась, что же ему ответить. Рома протянул мне свой кофе и я в задумчивости отхлебнула глоток.

– Классная табуретка, – сказал Рома. – У нас такой нет. Надо потребовать у Альбины такую же табуретку!

– Конечно, есть, – сказала я.

– Табуретка? Нету, честно. Пошли покажу!

– Повод напиться есть, – пояснила я. – При чем в самом плохом смысле.

2. Дневник мертвого разведчика

10.04.2026, пятница.

Сосед ушел, а я пялилась на табуретку и не могла понять, чем она его так заинтересовала. Вполне обычная, только зелёная. Стало ужасно интересно, какая же табуретка дома у Ромы.

Я достала из чемодана скетчбук и зарисовала акварельными карандашами сначала табуретку, а потом и всю кухню. Скетчбук – это блокнотик для рисунков, я его всегда держу наготове. Когда-то я рисовала маслом на холсте, даже продала несколько работ знакомым и знакомым знакомых. Меня даже хвалили и что-то говорили про талант и особенный стиль. Но в какой-то момент я разочаровалась и в себе как в художнике, и в искусстве вообще. В наш век высоких технологий и ненавистных мне нейросетей этот дар обесценивается и превращается в бессмысленный, никому не нужный труд. Но привычка рисовать осталась. Меня это успокаивает.

Саша всё хотел, чтобы я нарисовала нас вместе, парящих над городом, как у Шагала, или на утесе, у туманного обрыва, как у Каспара Фридриха, или на склоне, среди синих гор, как у Рериха, но я почему-то всегда отказывалась. Не хотелось отдавать наши чувства портрету. Наверное, боялась, что портрет перетянет на себя то хрупкое счастье, которое у нас было. Иногда.

Разогрела в микроволновке ужин из супермаркета: какая-то лапша с курицей и овощами в китайском стиле. Такое следует есть, пялясь в телефон или телевизор, просто накладывать еду в себя, не приглядываясь к ее виду, вкусу и запаху. А впрочем, если хорошенько оголодать, как я сегодня, то и лапша покажется блюдом мишленовского уровня. Наелась, разложила вещи в шкафу, достала читалку и завалилась на кровать. Ну наконец-то!

Такой был суматошный день. Сборка чемодана, потом три просмотра квартир, одна другой страшнее. Кроме этой, последней. Эта хоть крошечная и у черта на куличиках, зато очень симпатичная. Белые крашеные стены, хрустальная ретро-люстра с висюльками – островок роскоши в моей скромной жизни эконом-класса. И широченный подоконник – благодаря таким же широченным стенам. Широко жили сто пятьдесят лет назад – не скупились на кирпичи.

В дверь громко постучали. Альбина.

– Я тебе сковородку принесла и нож. Брала на время, пока тут никто не жил.

– Спасибо. А долго квартира пустовала?

– Нет, у меня квартиры не простаивают. Я же хороший риэлтор. Как ты тут устроилась? Читаешь? А почему без бры?

– Чего?

– Бру почему не включаешь? Лампа у тебя над головой. Она называется «бра», как лифчик. Не знала?

– А, знаю. Не думала, что это слово склоняется. У меня подсветка в читалке, спасибо. Слушай, а кто тут жил до меня?

– Да парень один, программист.

– И что с ним случилось?

– Ну так. С катушек слетел. В игры свои переиграл, наверное. Сидел в квартире безвылазно, бухал. Потом стал о себе в женском роде говорить, представляешь? «Я бы предпочла, чтобы вы оставили меня в покое» – это он мне заявил. Так кринжово было. В последние дни всё время в двери стоял, которая входная у нас, в подъезд. Открывал её, камнем припирал и торчал в проёме, на улицу глядел. Но не выходил.

– А как он… умер? – с опаской спросила я. Понимала, что лучше бы мне этого не знать, но остановиться не могла.

– Повесился.

– Где⁈

– Вот прям тут, на крюке от люстры. Но люстру мы починили с Ириной Петровной, ты не беспокойся. Это винтажная люстра, из ГДР, тебе нравится?

– Д-д-да… – проблеяла я. Люстра нравилась мне уже гораздо меньше.

– И табуретку я отмыла, – утешила меня Альбина.

– Табуретку? Вот эту, зелёную?

– Ну да, валялась под ним. А теперь видишь, какая чистенькая? Еще сто лет можно сидеть.

– Эээ… Альбин, а ты можешь Роме эту табуретку отдать? Она ему очень нравится. А мне любую другую, хоть пенек из леса.

– У нас вся мебель в передаточном акте прописана, – строго сказала риэлтор. – Сами меняйтесь табуретками, если хотите. Под свою ответственность.

Альбина ушла, а я подумала, что ночка мне веселая предстоит. Я и так в последнее время плохо сплю, а после таких историй… Добавим сюда разрыв с любовью все жизни и отсутствие снотворного. Все слагаемые провала.

Саша очень удивился, что я ухожу. Думал, никогда не решусь. Не хватит духу и денег. Он же у нас кормилец и поилец, а я так, неудачница. Не удивлюсь, если он сидит сейчас дома и ждет, когда я вернусь с белым флагом и повинной головой. Еще и бесится, что заставляю его ждать. Не ценю его драгоценное время.

Пять лет мы жили «более-менее». Иногда было «более», и я даже была счастлива. Любила его, а вот он меня – не уверена. Потому что после «более» всегда наступало «менее», и это было трудно выносить. Он психовал по любому поводу, орал на меня и говорил всякие гадости, а потом извинялся и дарил подарки. Ну что ж такого, дело житейское. Стерпится – слюбится. А когда я говорила, что хочу семью и ребенка, мой любимый объяснял, что штамп – это пережиток прошлого, а ребенок – обуза и обременение. И что надо сначала заработать на большой дом в пригороде, а уж потом, ближе к сорока…

Я долго внушала себе, что так и надо. Что нужны компромиссы. Что идеальных отношений не бывает. Что есть много плюсов, и если разделить бумажку на два столбика, выписать все плюсы и минусы, посчитать, поделить, перемножить, извлечь квадратный корень… То получится, что мне еще повезло. Хороший ведь парень? Квартиру снимает, курицу запекает с лимоном в попе. Высокий, красивый, подруги завидуют. Но что-то было не так. А последней каплей стала кружка чая. Обычного черного чая с чабрецом, из пакетика. Которую он вылил мне на голову, когда я отказалась ехать с ним на горнолыжный курорт. И когда эта последняя капля затекла мне за шиворот и медленно стекла по спине, я молча встала и пошла собирать свой верный желтый чемодан.

Зря я боялась бессонницы! Несмотря на все посторонние мысли, уснула я как убитая и проспала всю ночь. Проснулась рано утром от странных звуков, доносящихся из санузла. Было это то ли шипение, то ли свист, что-то похожее на унылые бормотания занудного человека. Нечто вроде «идубуду, ибудубу…» Я вспомнила, как Альбина предупреждала, что трубы здесь «шепчут», и подумала, что надо бы купить затычки для ушей. Иначе мой и так хрупкий сон будет под постоянной угрозой.

Впрочем, на часах было восемь утра, и я почувствовала, что вполне выспалась. Встала с постели и поняла, что мне теперь не нужно, как раньше, шлёпать с утра по длинному коридору на кухню. Я только встала – и уже на этой кухне очутилась. Вот она – рукой подать! Весьма удобно. Но тут я осознала, что допустила огромную ошибку. Просто гигантскую! Я забыла у Саши свою турку. Красивую медную турку с двумя лебедями, купленную на центральном базаре Стамбула. Даже не подумала о ней, вот растяпа. Как же я буду жить дальше без кофе? А впрочем, тут же вспомнила я, в доме есть кофейня! Открывается она, конечно, позже, но я потерплю. Пока можно немного поработать.

Включила ноутбук, с третьего раза ввела нацарапанный Альбиной на бумажке пароль от вай-фая и открыла свой перевод. Я переводчик с немецкого. Такая же умирающая профессия, как и художник. Саша бесконечно смеялся и напоминал, что скоро меня заменит искусственный интеллект. Частично, он меня уже заменил, приходится это признать. Я и сама всё чаще пользуюсь программами-переводчиками для ускорения своей работы. И вижу, как буквально с каждым месяцем их переводы улучшаются, и моя редактура становится все менее глубокой и обязательной. Да, я тот самый человек, который проиграл роботу. И который с каждым днем чувствует себя все менее нужным этому миру.

Ладно, это я отвлеклась. Не люблю ныть, но иногда оно как-то само… ноется. К счастью, еще остались заказчики, которые хотят «живой» перевод от живого, чувствующего язык человека. И они готовы за это платить – немного, но и на том спасибо.

Один из моих постоянных заказчиков – Иван Петрович. Он уже старый, давно за семьдесят, наверное. Его бабушка была немкой, но жила в России, и его отец, Пётр Никифорович, благодаря бабушке, в совершенстве владел немецким. Когда началась война, отца взяли в разведку, военным переводчиком. А после 1945-го он остался в оккупированной Германии, и там тоже работал переводчиком. Потом он умер, семья вернулась в Советский Союз, и Иван Петрович вырос, не зная немецкого. Только, как он шутит, «хенде хох» и «нихт ферштейн».

И вот, представляете, пару лет назад он находит записки отца, целую кипу исписанных бумаг! Оказывается, Пётр Никифорович несколько лет писал нечто среднее между дневником и мемуарами. И мать вывезла этот дневник из Германии, но сыну о нем так и не рассказала. То ли забыла, то ли не посчитала нужным. Уже не спросить, она давно умерла.

Самое интересное, что записки отец писал по-немецки. Наверное, за годы жизни в Германии этот язык стал ему ближе, чем русский. А может, из предосторожности так решил, чтобы другие не могли прочитать. Его жена (мать Ивана Петровича), хоть и жила с ним многие годы в берлинском районе Карлсхорст, но немецкий знала плохо, так что вряд ли она вообще читала когда-нибудь этот дневник. Работала она, как пишет муж, в каком-то топливном отделе секретаршей, Германию не любила и мечтала вернуться в родную Москву, что и сделала сразу после смерти супруга.

А записки валялись в коробке со старыми журналами на даче. И нашел их даже не Иван Петрович, а новые хозяева дачи, которым он ее продал. Хотели сжечь всю коробку, не глядя! Но каким-то чудом заприметили папку с исписанными листочками и догадались сообщить бывшему владельцу.

И вот я уже второй год перевожу эту историю чужой жизни. Перевожу очень медленно и с перерывами. Во-первых, платит Иван Петрович немного, и когда появляются более денежные (и срочные) заказы, я отвлекаюсь на них. Он сам говорит, что спешки нет – я и не спешу. А во-вторых, переводить дневник мертвого разведчика – дело непростое. Листы идут не по порядку, множество слов сокращены, и мне остается только догадываться по контексту, что имелось в виду. Иногда почерк Петра Никифоровича ровный и чёткий – просто удовольствие его читать, а иногда вдруг становится жутко неразборчивым, и я подозреваю, что делал он это намеренно, чтобы скрыть самые важные (и самые интересные!) места.

А еще среди листов дневника попадаются письма некой Марты, и их я тоже перевожу, но Ивану Петровичу не отправляю. Не знаю, хочет ли он знать, что у его отца, помимо законной жены, была еще какая-то Марта, парикмахерша с улицы Бисмаркштрасе?

«Милый Петер! Нет слов, чтобы передать, как тоскует моё сердце в разлуке, ведь мы не виделись уже четыре дня, что для меня как целая вечность. Придешь ли ты завтра? Я могу взять выходной, Гретхен согласна заменить меня, хотя я потеряю на этом пятнадцать марок, но я надеюсь на твою щедрость и заботу о твоей маленькой Matreshka . Узнал ли ты о судьбе моего бедного Пауля? Ты говорил, что можешь посмотреть в ваших архивах, что с ним случилось в Москве. Жив ли он? Я понимаю, что надежды почти нет, но дева Мария добра к своим сыновьям и пути Господни неисповедимы…»

Я захлопнула ноутбук. Какая противная баба! Мало того, что крутит роман с женатым мужиком, так еще и выманивает у него деньги и требует найти какого-то своего Пауля. Фашиста, небось… Еще и деву Марию приплетает, лицемерная гадюка. Тоже мне, «Матрешка»! Я правда разозлилась. За все месяцы работы над переводом я как-то привыкла к этой семье, даже полюбила их всех. И видеть, как ее разрушает какая-то лживая немка, было неприятно. Хорошо, что Иван Петрович и его мама так и не узнали про эту Марту. По крайней мере, я на это надеюсь. Брак устоял, отец умер примерным семьянином. Хотя в те времена и в его положении развестись, как я понимаю, было очень нелегко.

Ладно. Надо отдохнуть. На часах было почти десять, и я решила, что пришла пора протестировать местную кофейню. Отправилась я туда прямо в пижаме и домашних тапочках. Буду привыкать к местному лайфстайлу. Кофейня, к слову, расположена буквально за стенкой от меня, и дверь в нее соседствует с моей.

Дверь в кофейню из подъезда оказалась не заперта, но заведение еще не работало. Я попала в пустой зал, а точнее – зальчик с тремя крошечными столиками и узким длинным столом-стойкой вдоль окна. Прямо из этого зала еще одна невзрачная дверь вела в пункт выдачи товаров маркетплейса «О Три», на котором можно купить абсолютно всё, от булавок до загородного дома. Стеклянная дверь, ведущая на улицу, была закрыта. Я уселась за один из столиков и стала ждать.

Минут через десять вошел бородатый мужчина в бандане и с тоненькой косичкой на затылке и удивленно уставился на меня:

– А вы откуда?

– Оттуда, – я показала на дверь, в которую вошла.

– А, вы из свитера, – кивнул он.

– Откуда? – я решила, что не расслышала.

– Ну, из этого дома. Он похож на вязаный свитер, не замечали? Я зову его Дом–Свитер. Ну, или Вязаный дом.

– Да, что-то есть, – задумалась я. – Необычный орнамент из разноцветных кирпичей. Впервые такое встречаю.

– Это восточный стиль. В Иране таких много. Или в Ираке, я их всё время путаю. Что будете заказывать?

– Латте. Самый большой, какой есть.

– Могу литр сделать, хотите? Со скидкой.

– Давайте! Поставлю в холодильник и буду пить ближайшие три дня. Не хочется никуда выходить, настроения нет.

– Вот это у вас сила воли! Я бы не смог растянуть кофе на три дня. Выпил бы все за раз, хоть литр, хоть пять.

– Да я тоже не смогу, наверное, – усмехнулась я. – Обманываю себя, как водится. Я просто турку забыла. У бывшего. А без кофе я почти как без мозга. У меня турка очень красивая была, из Стамбула.

Черт знает, чего это я с ним так разоткровенничалась. Не зря говорят, что бармен – это как падре в исповедальной комнате. Хочешь-не хочешь, а все расскажешь.

– А почему бы не забрать ее или новую не купить? Надеетесь вернуться?