Текст книги "Семейные хроники Лесного царя (СИ)"

Автор книги: Антонина Бересклет (Клименкова)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Руун, обнимая эльфа, освобожденный от боли ран, как свежих, так и застарелых, сделал вид, будто задремал. Ведь только во сне воспоминания могут возвращаться такими явственными и яркими. Он видел те же самые картины прошлого, которые поднимал из глубин его разума жадный эльф, считая эту роскошь любопытства своей законной наградой за помощь.

– Думаю, я останусь здесь до весны, – негромко произнес дракон.

Ксаарз, по-прежнему с закрытыми глазами, кивнул. Добавил:

– Если проснешься раньше меня и проголодаешься, можешь поохотиться на кабанов. Их много вокруг Дубравы. Оленей и лосей не трогай.

– Мне придется назвать тебя своим хозяином? – уточнил Руун с напускным безразличием.

– Как хочешь, – разрешил владыка Леса.

«Хочу!» – подумал, но не произнес дракон.

Марр хмыкнул. Отмахнувшись от сцен прошлого, внимательно посмотрел на эльфа, очертил взглядом остроносый профиль. В таком ракурсе малыш не особо походил на девушку. И брови хмурит, совсем как взрослый. Черт разберет этих эльфов, сколько ему лет на самом деле, не угадаешь... Вдруг Руун понял, что связь между ними установилась двусторонняя: неожиданно захлестнула волна затаенной грусти – чужой, горло сжалось от по-детски безотчетной обиды на мир. Эльф вызывал в его памяти образы далеких стран, волшебной красоты дворцов, неведомых лесов с деревьями исполинами – и Руун ощущал его печаль, как свою собственную. Ксаарз не успел побывать везде, где хотелось бы, не успел увидеть всё, что мог бы увидеть за свою бессмертную жизнь. И теперь уже никогда не увидит, связав себя с Лесом. И его жег стыд за то, что он в этот момент зависти к чужой свободе мысленно предал то доверие, которое оказал ему Лес, приняв своим хозяином.

Марр Руун скользнул взглядом по напряженному безупречному лицу… и заметил шрам, косой штрих от скулы вниз к челюсти. Едва видимый, очень давний, тонкий. Шрам на лице бессмертного – невозможная вещь. Тем более на лице того, кто в совершенстве владеет искусством врачевания. Разве только эльф сам решил его оставить, как память о прошлом. Дракон не удержался, поднял руку и осторожно провел по чуть выступающей на коже линии подушечками пальцев, стараясь не задеть когтями. Ксаарз в его руках дернулся от неожиданности. И Руун получил ярчайшую вспышку – чужое воспоминание: перстень с острым камнем на руке отца, чье холодное лицо даже в крайнем гневе было прекрасно, как скульптура, но глаза обещали немедленную смерть… единственному сыну. Руун сморгнул, и всё исчезло. Ксаарз шумно выдохнул. Дракону стало всё ясно – такой же изгнанник.

– Ксаарз… Так и думал, что это ты, – произнес Руун. Эльф не шелохнулся. – Ты сменил имя на новое, изменился сам. Но я всё равно тебя нашел.

– Кто кого здесь нашел, еще вопрос, – криво улыбнулся хозяин Леса.

– Твой отец! – заторопился рассказать дракон. – Он приказал мне тебя отыскать. И передать...

– Замолчи! Не хочу ничего слышать о нем, – резко оборвал его эльф.

– Твои родичи нуждаются в тебе, – опешив, всё же договорил Руун. – Неужели ты откажешься им помочь?

– Даже если бы я мог покинуть это место, – соизволил пояснить Ксаарз, – я не желаю возвращаться туда, откуда меня с позором изгнали. Они отказались от меня, так что у меня нет обязательств перед ними.

– Не хочешь слушать, тогда посмотри! – предложил дракон. – Посмотри на них моими глазами! Что с ними стало!

– Нет! – выкрикнул Ксаарз и отнял руку. Отодвинулся. Незримые нити не разорвались, они натянулись, протягиваясь через воздух, истончились, но Марр всё еще ощущал их связь, пусть и сделавшуюся более слабой.

Руун вынужден был промолчать. Он, последний дракон из своего рода, не понимал, как возможно отвернуться от сына, как отречься от семьи. Вздохнул. В конце концов, он обещание исполнил – нашел того, за кем его послали. На этом всё.

– Кстати, я тоже наслышан о тебе, Руун Марр, – решил признаться и Ксаарз. – От Сильвана. Я был его спутником после тебя. А наш некромант не умеет страдать молча, как ты знаешь! Хотя, возможно, ты и не знаешь, ведь страдать научил его именно ты.

Дракон словно окаменел. Одно лишь имя, произнесенное с теплотой и грустью в голосе, прозвучало для него, точно проклятье.

Опомнившись, Руун попытался окончательно разорвать связь с эльфом, который так коварно заманил его в ловушку, но у него не получилось. С тем же успехом можно пытаться порвать в лоскутки воздух. Он понятия не имел, как избавиться от прошивших его тело невидимых нитей. Ощущать себя марионеткой на леске было невыносимо.

– Ш-ш, не дергайся, – ухмыльнулся Ксаарз. – Я не собираюсь мстить тебе за него. Это ваше дело, не мое. Мне интересно, уж не в его ли зельях ты недавно искупался? Не его ли лабораторию разгромил?

Руун покрылся болезненной испариной. Мелькнула мысль напасть на тщедушного эльфа, придавить, придушить. Но рассудок напомнил, что владыку Леса легко не одолеть. Оказаться вновь связанным колючими стеблями было бы совсем некстати, ведь так он потеряет последний шанс на побег.

– Неужели ты не ощущаешь вину за содеянное? За то, что отправил его тогда к людям, беззащитного, наивного, оставил на растерзание толпы? Позволил сгореть на костре? – продолжал выпытывать эльф, заглянув в нечеловеческие глаза с узкой черточкой зрачка. Зрачок пульсировал, выдавая бешеное напряжение дракона. – Или у тебя всё-таки есть оправдание твоего гнусного предательства? Где ты был в то время, когда он сгорал заживо? Ты хоть догадываешься, каких усилий мне стоило его спасти после того, как ты его бросил?

Как можно удержать собственные мысли?! Как можно заставить себя не думать о Сильване, если одно имя вызвало бурю воспоминаний?

Ксаарзу не пришлось прилагать усилий, чтобы вытащить из памяти дракона то, что ему было нужно. Оба сознания оглушила одна и та же сцена из недавнего прошлого, яркая, несправедливая, поэтому особенно болезненная:

«– Я не прошу простить меня! Хотя бы выслушай, пожалуйста! – Руун не видел другого способа умолять о внимании, он просто встал на колени, преградив дорогу, не позволив уйти.

– Замолчи! – Человек в балахоне алхимика, сплошь покрытом пятнами от зелий, шарахнулся от его протянутых рук так резко, словно дракон полыхнул огнем ему в лицо. – Как тебе хватило наглости явиться ко мне? Ты еще просишь тебя выслушать! После всего, что ты сделал?!

Стоящий рядом стол, уставленный приборами непонятного дракону назначения, склянками, колбами, ретортами и черт знает чем еще – перевернулся. Всё полетело на Марра, окатив его зельями и кислотами. Встретившись с полом, склянки брызнули обратно вверх осколками.

– Силь, прошу тебя! Дай объяснить!

– Убирайся!

– Но…

– Нет! – отрезал маг, но за показной решительностью Руун увидел для себя надежду...

Если бы только им позволили довести ссору до конца!

Им помешали. Вдруг какое-то маленькое низкорослое существо выскочило из темного угла, где пряталось незамеченное всё это время, и с размаха распороло длинным ножом живот дракона. Ведь тот стоял на коленях в человечьем обличии, почти беспомощный. Почти. Ошалев от боли, Руун без раздумий схватил вопящее существо и со всей силой и яростью отбросил от себя. Существо отлетело далеко, впечаталось в каменную стену.

Маг закричал в ужасе. Его бездонные глаза, обычно тихо светящиеся мягкой печалью, наполнились не просто презрением и гневом за события прошлого, но настоящей жаждой убить обидчика, посмевшего тронуть его... Зверюшку? Воспитанника? Марр даже не понял, что это за существо такое на него напало, а теперь корчится на полу, кашляя кровью. Оно, похоже, даже говорить не умело. Но зато дракон навсегда запомнит этот взгляд, до конца жизни он будет его преследовать.

Рууна просто смело с пола, уже в воздухе он успел перевоплотиться и распахнуть крылья – как его окатила волна встречного огня. Неожиданно маг раскрыл такую силу, что мог бы легко убить дракона одним мановением руки, одним своим желанием.

Руун сообразил, что у него есть единственный шанс на спасение. Едва выдержав огонь, он бросил в некроманта заклятье окаменения. На более сильное колдовство дракон был просто неспособен. Заклятье настолько простое и слабое, что могло дать Рууну лишь жалкие секунды, чтобы выскочить в окно и ринуться прочь от башни разъяренного мага, как можно дальше, как можно скорее…»

– Сильван?.. – выдохнул Ксаарз, сморгнул. Перевел полуслепой в ошеломлении взгляд на лицо гостя. – Ты напал на него... опять?.. Совсем недавно...

Сердце Марра болезненно сжалось. Снова этот взгляд! Снова он отвергнут. Его снова вышвырнут, как ненужного щенка, пинком с порога, скулящего, не понимающего своей вины. Ведь он защищался, ничего больше!

– Где он сейчас? Что ты с ним сделал?! ОТВЕЧАЙ! ГДЕ ОН?! – Голос маленького эльфа изменился, так звучал сам Лес, безмерно огромное могучее существо, не имеющее ни жалости, ни сострадания.

Дракон опередил движение его рук, не позволил схватить себя – отшатнулся, попятился к выходу. С каждым движением, поднимаясь с четверенек на ноги, с трудом делая шаг за шагом, он чувствовал, как рвутся незримые нити, связывавшие его и владыку Леса.

Ксаарз потянулся за ним, медленно отходя от потрясения увиденным, рванулся удержать... Но из земли за спиной эльфа стремительно выстрелили побеги и корни, обвили руки, заломили локти назад, не пуская.

– Ты оставил его в опасности! Одного! Без помощи! Еще не поздно исправить! – выкрикивал Ксаарз, дергаясь в путах, а растения всё гуще и гуще обвивались вокруг его тела, оставляя открытой лишь голову. Его притянули к земляной стене, то ли распяли, то ли заботливо спеленали. Эльф мог лишь бесноваться и кричать вслед трусливо убегающему дракону, надрывая голос: – Ты снова его предал! Второй раз! И снова по твоей вине он в беде! Как ты мог?! Ты должен вернуться и...

Эльфу заткнули рот огромным комком горьковато-сладкой дурманящей пыльцы.

На выходе из норы Руун на бегу облачился в чешуйчатую кожу и расправил крылья. Разбежался и взлетел, не оборачиваясь назад.

Он не видел, как нора сплошь заполнилась густой сетью побегов и крепчайших корней. Лес испугался за своего хозяина, расценив его злость как вспышку безумия, опасного прежде всего для самого эльфа. Владыку связали по рукам и ногам, втиснули в мягкую податливую землю, окутали прелым теплом. Перед яростно вытаращенными глазами распустился цветок с чарующим запахом, и, вдохнув аромат, Ксаарз быстро сник, прекратил вырываться. Позволил закутать себя в нежное одеяло мха, разрешил спеленать, как младенца. И усыпить. Лес проник в возбужденное сознание и забрал воспоминания о встрече с драконом, сочтя их вредными, спрятал глубоко в темноту, куда хозяин никогда не заглянет. Хозяин дал обещание и поэтому останется здесь, Лес не позволит ему уйти за чужаком.

Ксаарз погрузился в глубокую спячку. Словно умер.

…Сорвавшись в стремительный полет, радуясь вылеченному крылу и пропавшим ранам, Руун Марр в то же время едва не выл от обиды. Снова! Снова он изгнанник. От него опять отказались, прогнали, не позволив произнести ни единого слова в оправдание. Он мог бы объяснить, он мог бы рассказать!.. Но его никто не желает выслушать. Никто. Никогда. Он никогда и никому не будет нужен. Как всю жизнь до этого. Пора бы уже ему смириться. Руун с горечью захохотал.

Улетая, он не имел привычки оглядываться. Как не видел он, что случилось с Ксаарзом, так не узнал, и чем обернулось его «пустяковое» заклинание для некроманта.

…Когда дракон улетел, вышибив витражное окно, маг, вместо того чтобы немедленно сбросить с себя хлипкие оковы заклятья, потянулся всей душой к лежащему у стены существу. Сильван выдохнул, лишь когда понял, что существо живо, до этого чародей не дышал, не замечая. Это маленькое нелепое создание казалось ему важнее собственной жизни. И не думая о себе, он первым делом занялся его ранами. Забот было много: залечить сломанный в нескольких местах позвоночник, треснувшие ребра и череп, снять боль, убрать последствия ушибов и кровоизлияний. Сильвану не было необходимости даже прикасаться, чтобы видеть каждый орган, каждую частичку неказистого тельца. Ведь это существо он сам оживил, совсем недавно собрал по кусочку, сложил воедино, будто изощренную мозаику…

Вот только, закончив лечение, полностью восстановив жизнеспособность и целостность маленького существа, маг остался совершенно опустошенным. Не мудрено – после вспышки ярости, которую он позволил себе излить на предателя, сразу занялся сложнейшим лечением. В сознании его мелькнула запоздалая здравая мысль: нужно было сначала освободиться самому, потратить малую крупицу сил на себя, а затем уже заниматься… Но Сильван не успел толком ужаснуться собственной опрометчивости – он потерял сознание от истощения. И при этом не упал, ибо окаменевшее тело превратилось в статую.

Спустя часы, когда сгустились сумерки, и элементарное заклятье получило необратимую власть над телом мага, превратив его в памятник самому себе, очнулось маленькое существо. Оно чувствовало себя прекрасно – пока не попыталось разбудить человека, застывшего в неудобной позе с поднятыми руками. Маг не отвечал, не шевелился и даже не был в состоянии моргнуть, чтобы успокоить горестно завывшее существо, нелепо прыгающее вокруг него. Сильван никак не мог дать знать своему воспитаннику, что всё еще жив, только скован неподвижностью, способной растянуться на вечность.

Весной Ксаарз благополучно очнулся. Капля от тающего снега упала ему на лицо. На веки. Он разлепил ресницы и часто заморгал, пытаясь вспомнить, отчего хочется плакать. Обида? Несправедливость и беспомощность? Желание куда-то немедленно бежать? Кого-то догнать и выспросить? Кого-то найти? С кем-то встретиться... Не понимая, что за клубок странных чувств застыл в груди, Ксаарз пожал плечами и сладко потянулся: наверное, ему снился дурной сон. За долгую зиму сколько снов ни увидишь.

====== Глава 1. Лукерья ======

Ведьма летела на помеле над ночным лесом. Летела невысоко, не быстро. Иногда позволяла себе шалость: задевала пяткой верхушки кудрявых березок. Тонкие свежие веточки с нежными клейкими листочками ласково щекотали босые ноги. Мягкие сапожки ведьма сняла перед полетом, связала пару поясом от платья и повесила болтаться на конце рукоятки метлы. Несмотря на ворчливое настроение, Лукерья хотела напоследок насладиться полетом. Когда ведь еще ей удастся вот так всласть покружить над родными местами? Пусть ёлки шутливо дергают за подол колючими макушками. Пусть обманчиво тихий Лес не спит – смотрит на нее из темноты, снизу вверх. Наверняка уже заподозрил, что она явилась прощаться… Лукерья торопливо отогнала от себя эту мысль, чтобы Лес не почуял раньше времени и не донес Яру. Она взяла чуть повыше, ближе к полной луне, сливочно-белой, как хорошо взбитое масло в круглой крынке. Поднялась ближе к синему небу в лоскутьях пуховых облаков.

Лукерья заставила себя вернуться к привычному недовольству, к ворчливым мыслям. Так будет легче держать себя в руках, не струсить перед разговором, не дать себе передумать, не расчувствоваться.

Негоже ведьме ее возраста летать на свидания к мужу! На помеле верхом, как сопливой девчонке! Ну и пусть она сама решила жить порознь: она в своем тереме, выстроенном на месте старой избушки, он – во дворце. Ну и пусть она до сих пор стройна и красива, словно двадцатилетняя. Сколько ей лет на самом деле, Лукерья точно не знала, сбилась со счета, давно уже, когда полвека разменяла, а в волосах не нашла ни единого седого волоса. Она тогда в сердцах разбила редкую и дорогую вещицу – маленькое стеклянное зеркальце, что Яр купил для нее в людском городе. Другая бы на ее месте радовалась: ни морщин, ни седин, ни больных суставов. А она, глупая, всего лишь хотела жить по-человечески.

Глупо это – хотеть жить, как люди, взяв в мужья лесного царя. Лукерья умом понимала, а на сердце давно легла тяжесть, непонятная, тревожная, не дающая покоя ни ей самой, ни Яру, который читал жену, как открытую книгу. Еще бы ему не знать, что у нее творится на душе – ведь с малолетства ее растит, один. Как бабка преставилась, так вдвоем и живут. И он ведь поначалу наивно считал ее дочерью, баловал всячески, как мог, ни в чем не отказывал… Не отказал и тогда, когда она подросла и заявила ему о своей отнюдь не дочерней любви. Сперва изумился, растерялся. Пытался даже отговорить. Но сам же вырастил девчонку упрямой и своевольной – самому и пришлось смириться, заставил себя разглядеть в ней суженую… Лукерья торопливо запрятала поглубже воспоминания, разбередившие сердце – впереди показалась темная громада дворца, что возвышалась над кронами окружающих деревьев на половину немалой высоты.

Сонно шелестела Дубрава – дубы-исполины, могучие стволы, раскидистые ветви. Свою обитель Яр также сотворил из дубов: но если у людских жилищ бревна в стенах ложились горизонтально, то стены дворца лесного государя состояли из живых стволов, тесно вставших друг к другу, сросшихся воедино. Вместо побелки их укрывала ровная кора, твердая и серая, точно камень. Корни стали гладкими полами с замысловатым узором из темной и светлой древесины. Ветви разрослись, превратившись во внутренние стены и перекрытия между ярусами, сплелись в лестницы, галереи, выгнулись сводчатыми потолками и арочными окнами. Высокие светлые окна Яр закрыл витражами. Догадался застудить стеклышки из сосновой смолы, которую окрасил цветочной пыльцой и травяными соками – сложил в солнечные картины, на которых замерли в кокетливых позах прекрасные дамы с арфами, лютнями и флейтами в руках, застыли под знаменами рыцари в шлемах и латах, выгнули шеи кони в ярких попонах. Когда Лукерья была девчонкой, на эти витражи могла глазеть часами, завороженная.

Лукерья помнила прекрасно, словно вчерашний день: не было в лесу никакого дворца. Были молоденькие стройные дубки, была пустая поляна с одним толстоствольным великаном, который Яр, смеясь, назначил своим «царским престолом». Пришлый эльф преобразил Дубраву по собственному вкусу: вырастил дворец, воспитал себе «придворных» – обучил этикету леших, заставил русалок надеть длиннополые платья, даже водяных сумел приручить и избавить от привычки к беспробудному пьянству. Зажил как истинный Царь – с размахом и положенной по титулу роскошью, со штатом слуг, с дружиной, с приближенной свитой. И Лукерья жила вместе с ним, сперва царевной, затем царицей. А потом ей надоело.

Ведьма плавно спустилась вниз, коснулась земли ногами. Пришлось пробежать десяток шагов, прежде чем помело перестало вырываться из рук, желая продолжить полет. Ровно к парадному крыльцу и добежала. Не по статусу ей такое появление перед царской обителью, но наплевать. Успокоившуюся метлу Лукерья приставила к изукрашенным столбцам крыльца. Уселась на чисто вымытые ступеньки, стала натягивать сапожки. Для ее удобства жуки-светляки, что вместо факелов освещали лестницу и вход, подползли по стене ближе, развернулись брюшками и, тихонько жужжа короткими крыльями, прибавили свечения, из зеленоватого перейдя в голубоватый оттенок.

– Спасибо, дорогуши, – оценила заботу Лукерья.

Жуки не ответили. Зато два чудища, что стояли караулом по обе стороны от дверей, отмерли, прекратив изображать жуткие статуи, с деревянным скрипом и с шорохом жестких перьев склонились в почтительном поклоне.

– Да будет вам, – с улыбкой отмахнулась ведьма.

Вот любит же ее супруг блюсти традиции! Кому, скажите на милость, может взбрести в голову дурная мысль забраться тайком во дворец? Это в сердце Дубравы! Зачем Яр поставил эту стражу? Если чисто для красы, так надо было выбирать кого-то другого, а не болотного хмыря, напоминающего заросший тиной пень, утыканный острыми сучьями-руками, со множеством корявых ног-корешков. И не крылатую поночугу с совиными глазами-плошками и зубастой пастью, из которой торчат клыки-сабли.

Помахав светлякам, Лукерья прошествовала в любезно распахнувшиеся перед ней двери. В переднем зале она невольно зажмурилась от света множества болотных огней, летающих под сводчатыми потолками.

Ее появление, разумеется, не осталось незамеченным. Ведьма немедленно оказалась окружена шуршащей стайкой радостно пофыркивающих и похрюкивающих шуликунов.

– Ну, здравствуйте-здравствуйте! Я тоже соскучилась, – призналась Лукерья. Присела на корточки, принялась гладить эти пушистые комочки легкого меха на тонких ножках-спиченках. Шуликуны, разумеется, тут же втянули все свои иголочки, что прятались в шерстке, и взялись толкаться еще шустрее, прихрюкивать громче. Завозились, зассорились между собой, запрыгали: каждый хотел, чтобы его погладили хотя бы разок, а еще лучше, чтобы только его одного гладили и никого другого! Лукерью всегда забавляли эти глазастые «ёжики-цыплятки», детишки кикимор от деревенских домовых или младших лесовиков. Яру они тоже пришлись по душе. Пусть из хулиганистых шуликунов и вышла бестолковая прислуга, но лесной царь даже за весомые провинности ни одного не выгнал обратно в людские деревни, где эта мелкая нечисть раньше сиротствовала по грязным углам, от обиды и тоски устраивая смертным всяческие пакости.

За шуликунами встречать царицу подоспели служанки рангом повыше: мавки. Бледных девчушек Яр отучил впадать в спячку, теперь они бодрствовали не только в начале лета, но и весь год хлопотали во дворце на роли младших горничных. Завидев Лукерью, девчушки заулыбались, присели в заученном реверансе, придерживая юбки голубеньких сарафанов.

– Лукерья Власьевна! Матушка! – засуетились они. – Как давно вы к нам не заглядывали! То-то хозяин обрадуется!

– Не надо обо мне докладывать, – остановила их порыв ведьма. – Попробую удивить его величество.

Разумеется, ведьма пошутила: уж она-то прекрасно знала, что лесного царя невозможно застать врасплох, ибо весь Лес служил ему ушами и глазами, а дворец в особенности.

Она прошла в трапезный зал, полный света и музыки, шумный от веселого многоголосья толпы придворных и деловито снующей челяди. Повела носом: на длинных столах красовались запеченные утки в яблоках, кабанчики с хреном, всевозможные овощные закуски. Ведьма нахмурилась: пир горой? В чью же честь? Пусть на небе нынче полная луна, но обычно в такие ночи Яр устраивал не пиры, а танцы до рассвета в саду, на вольном воздухе. Почему же сегодня откупорено черничное вино и кикиморы на кухне трудятся в поте лица?

– Доброго здравия, Лукерья Власьевна! – сердечно приветствовал встретившийся на пути знакомый. Некогда это был один из множества безымянных лешаков, тоже ходил, как все, с нечесаными лохмами и клочковатой бородой, в которой застревали сухие сосновые шишки. При царе лешак сделался лесном воеводой: Сил Силыч Болотин, в опрятном сюртучке, в лаковых сапожках, с округлым пузом, подпоясанным алым кушаком.

– Славная ночка, госпожа-матушка! – раскланялся следующий знакомец, Михайло Потапыч Дуболом. Старший воевода, ведающий Заповедным Лесом и Дубравой. Прежде любил в грозном облике медведя пугать деревенских жителей, осмелившихся забрести в его владения по грибы или за валежником.

Впрочем, Лукерья знала всех присутствующих до последнего шуликуна. Более того – всем она была «матушкой», и не только по званию супруги царя. Было время, однажды решил Яр расширить свои владения. Вернее, заслышав о царе, в Дубраву нагрянули лешии соседствующих земель, желающие присягнуть на верность. Лукерья тогда была еще мелкой егозой. Яр, восседая на своем дубовом троне, взял ее к себе на колени – и словно в шутку предложил дать лешим имена. Раз он сам пожаловал им звания воевод, то без имен никак не обойтись. Лукерья долго морщить лоб не стала, быстро придумала, как кого звать. Так и появились на свет вышеозначенные Дуболом и Болотин, а с ними Веснян Березопольский, сменивший шкуру ежа на облик смешливого парня, и Зелентий Заозерный – степенный толстяк. (Последний, к слову, редко навещал дворец по причине отдаленности своей вотчины, и сегодня тоже не явился.) За лешими к царю потянулись водяные, предложили союз и верную службу в обмен на покровительство. И этим Лукерья стала «крестной матушкой». Ведьма окинула взглядом зал, нашла за длинным столом тучных, светящихся гладкими лысинами речных начальников: Карп Поликарпыч, Сом Семеныч, Лещук Илыч – всегда готовы уговорить ведро горилки на троих.

Всех-то она знала – кроме трех дев, что восседали за царским столом по левую руку от лесного хозяина. Три «грации» в полупрозрачных струящихся платьицах непривычного кроя, словно замотались в мелко смятую простынку и тонкими поясками под грудью перетянули. Все три одинаково худосочные, загорелые до бронзовости, с темными коровьими глазами, с черными волосами, уложенными на головах в косы-крендели. Не иначе иноземки, южанки. Причем что странно, у каждой за спиной стоит по чахлому деревцу в кадке. Саженцы? Лукерья в недоумении выгнула бровь.

Лесной владыка, он же благоверный супруг Лукерьи, был всецело занят беседой со старшей из своих гостий. Вернее, он усиленно делал вид, будто до сих пор не заметил свою хмурую супругу на другом конце зала. Так она ему и поверила! Вон, даже гостья смешалась, когда хозяин Леса вдруг сменил тон с очаровательно дружеского на бессовестно соблазняющий. Иноземка только ёжилась, не понимая причины перемены в собеседнике. Откуда ей, пришлой, знать, что в дверях застыла, мешая челяди носить блюда, не простая ведьма, как можно было бы решить по скромности поношенного платья, но сама госпожа-матушка. Ради нее Яр и старается – жаждет ее ревности. Да как же! Разбежался. Лукерья только зубами скрипнула, а сама и глазом не моргнула. Будет она ревновать, особенно к этой жердине, ишь чего захотел.

Яр старательно не смотрел в сторону супруги, якобы не ощущая сверлящего взгляда. Лукерья беззастенчиво разглядывала мужа, словно старалась запомнить на всю оставшуюся жизнь. Рано или поздно, но она когда-нибудь состарится и всё-таки однажды умрет вопреки его воле. Он же навсегда останется таким, как сейчас. Точно таким, каким она его впервые увидела много лет назад, будучи мелкой девчонкой. (Не суть важно, что в те времена волосы и глаза у него были другого цвета.) Юный красавец с сияющими очами, в которых можно легко утонуть и потерять себя на веки вечные! А если говорить проще – небольшого роста худосочный эльф.

(К слову, его тщедушная девичья хрупкость начала раздражать Лукерью лет через двадцать после рождения их общего первенца, Евтихия. Сын рос не по дням, а по часам, в шестнадцать сделался настоящим богатырем, вытянувшись почти вдвое выше отца, после чего тоже прекратил взрослеть. И куда это годится – чтобы муж казался ровесником сына? Если не сказать хуже – младшим братом! И по характеру два сапога пара – оба сущие мальчишки. Со временем у ведьмы и царя появилась двойня, но Яр всё равно не изменился. И пусть он прилежно исполнял роль любящего отца, странное ощущение какой-то неправильности у матери семейства с годами лишь укрепилось.)

– Лилька, кто это такие? – спросила ведьма у пойманной за рукав русалки, несущей к столу кувшин вина.

– А леший их знает, Лукерья Власьевна! – отозвалась та.

– Не знаем! – нестройно возразили нашедшиеся поблизости лесные воеводы Веснян и Болотин.

– Дриады это, духи деревьев! – Один водяной Карп Поликарпыч оказался в курсе событий. – Их, бедняжек, из родной рощи прогнали, вот и пришли к нам искать приюта и защиты. Яр-батюшка думает присадить их позади сада, там теплолюбивые южные саженцы должны прижиться. Олива – дерево полезное. Я, когда вниз по течению спускался до моря, видал рощи…

На самом деле кто это такие и почему явились с саженцами, ведьму мало волновало, поэтому дальнейшие многословные объяснения она пропустила мимо ушей. Помнится, точно так же однажды в Дубраву приехали и поселились в пещерах под землей малопонятные для нее кобольды. Зато теперь царь получал от них в благодарность множество прекрасных драгоценных каменьев, которыми с удовольствием украшал свою одежду, раздаривал придворным на праздничные наряды, излишки продавал в городе на ярмарке, чтобы на вырученные деньги купить какие-нибудь иноземные безделушки или запастись пшеницей на зиму, (последнее по мнению Лукерьи было несомненно полезнее). Какую пользу можно будет ожидать от дриад, покажет время. Но Яр безусловно найдет им работу. Нашел же занятие осиротевшим женам домовых, чья деревня сгорела в лесном пожаре – они стали придворными ткачихами. А болотные кикиморы либо кухарят, либо плетут кружева тоньше паутинки, которые также идут частью на одежду, частью на продажу. За это кикиморам заботливый хозяин закупает на той же ярмарке чай, а сластёнам шуликунам – сахарные головы и леденцы на палочках. К слову сказать, крошечный шуликун с огромным леденцовым петушком в зубастенькой пасти – то еще зрелище! Однако ведьме даже эта мысль не улучшила настроение.

Лукерья оценила сегодняшний наряд супруга и не нашла, к чему придраться. Белопенные кружева на манжетах и воротнике с мерцанием золотистой канители. Облегающий кафтан, пошитый на западный манер – малахитовый бархат изумительного глубокого цвета, украшенный изумрудной брошью в золоте и золотыми пуговицами. Не ради гостий вырядился, он всегда любил подбирать наряд в тон собственной изменчивой внешности. (Когда Лукерья виделась с ним в прошлый раз ранней весной, еще не полностью растаяли снега, и поэтому тогда глаза Яра сверкали серебром с крапинами небесной голубизны, волосы же гладко блестели оттенками льда, но у корней заметно потемнели в цвет проталин. Тогда он сменил зимние белоснежные одежды, расшитые искристым «морозным» узором, на костюм из дымчатой серой шерсти.) Нынче в честь начала лета волосы его окрасились множеством оттенков зелени: от болотно-бурого до пронзительно-травяного. Пряди струились по плечам до лопаток, свиваясь в лениво-волнистые локоны. Лукерья вздохнула: похоже, совсем недавно он вновь безжалостно обкромсал свою роскошную гриву. Впрочем, если бы оставил ниже колен, как расхаживал зимой, то пришлые девы всерьез рисковали бы окосеть от нечеловеческой красы хозяина. Во всяком случае, Лукерья была абсолютно убеждена, что ни одна женщина (или нелюдь женского пола) не сможет остаться равнодушной к очарованию ее супруга. И незаметно для себя самой ведьма вновь крепко стиснула челюсти.

Увидев, как жену перекосило, Яр наконец-то прекратил дурачиться и стер с лица игривую улыбку. Поманил супругу приблизиться.

Лукерья сделала одолжение, подошла – всё-таки он царь, хотя бы при посторонних она обязана выказывать ему уважение. Этому вечному юнцу с чертенятами в глазах, нынче ярко-бирюзовых.

Яр поднялся ей навстречу, ласково взял ее руки в свои. Вот только целовать прилюдно запястья она ему не дала, а то ишь завел привычку любезничать.