Текст книги "Семейные хроники Лесного царя (СИ)"

Автор книги: Антонина Бересклет (Клименкова)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Сильван присел перед Яром, протянул руку, намереваясь потормошить за плечо, чтобы разбудить… И не получилось потормошить-то. Некроманта бросило в холод. Яр не думал просыпаться. Он даже не шевельнулся. Как будто накрепко прилип к дереву. Но ведь дуб не сосна, к смоле не приклеишься! Сильван спрятал остро кольнувший страх за кривоватой усмешкой. Снова попробовал потрясти за плечи, позвал:

– Яр! Твое величество, просыпайся! Негоже государю пьяным ночевать в подземелье! Не спорю, дворец твой и ты вправе спать, где вздумается, но…

Некромант осекся. Сквозь одежду почувствовал, что кожа бывшего эльфа сделалась на ощупь твердой, как древесина. А волосы не просто зацепились за неровную кору – локоны врастали в дерево кончиками. Маг, затаив дыхание, провел пальцами между спиной Яра и дубом – промежутка не было. Он отдернул руки, нащупав движущиеся, живые стебли, что выползли из дерева и вошли в плоть Яра. Яр не спал. Он потерял сознание! Именно «потерял», растворившись в неохватном существе Леса.

Сильвана пробила дрожь.

Трясущимися руками, не жалея ладоней, отбитых о жесткие, задеревенелые щеки, некромант принялся хлестать по безмятежному лицу пощечинами:

– Яр, очнись немедленно! Яр!!! Ты меня слышишь?! Яр!!!

Бесполезно.

Лес, опасаясь, что помешавшийся некромант сделает владыке больно, заторопился: из ствола дуба выплеснулись тысячи новых зеленых побегов, упоительно душистых, свежих, клейких – и принялись ревниво оплетать безвольное тело. Кора распахнулась глубокой щелью, обнажив светлую сердцевину, и в эту щель стало затягивать бывшего эльфа. Сильвана же оттащили в сторону другие плети, выстрелившие из стен. Его связали, не позволяя мешать соединению. Хорошо хоть рот не заткнули:

– Яр?!.. Ксавьер!!! КСАВЬЕР!!! – уже орал некромант, тщетно трепыхаясь, как птица в силках. – КСАВЬЕР!!! КСА-А-А!..

Одна из плетей сжала под ребрами так сильно, что перехватило дыхание.

– Кса-а!.. Кса-а-а… – захрипел Сильван без голоса.

Яр распахнул глаза.

Лес мигом притих. Ростки и плети замерли. Яр обвел подземелье затуманенным хмурым взглядом. Ростки и плети как-то стыдливо поникли и расползлись по углам в тень. Сильвана поставили на землю, отряхнули и поправили на нем одежду. С самого Яра побеги осыпались трухой.

– Что происходит, Яр? – хрипло спросил некромант. – Такое часто с тобой случается, когда ты напьешься?

– Нет… – с видимым трудом ворочая языком, отозвался лесной царь. – Ксаарз!

– Что? – не понял Сильван.

– Как малолетний ребенок попался… – с досадой проговорил Яр. – Если я когда-нибудь еще раз настолько раскисну, что захочу перестать существовать – зови меня по имени. Ксаарз! Это первое имя, которое я получил от родителей.

– Хорошо. Ксаарз, – повторил, чтобы запомнить, Сильван. Присел на колени рядом, взял всё еще дрожащими руками руку друга: – Что это было?

– Лес решил, что должен меня защитить, – усмехнулся Яр. – Я напился, показал слабину, и вот результат – меня тут же спеленали, как младенца. И собирались упрятать в самое безопасное место по мнению Леса – в землю, и поглубже, в спячку лет на сто с потерей памяти. Могу представить, как это выглядело со стороны.

– Нет, тебе такого ужаса не вообразить, – покачал головой некромант.

Яр снова хмыкнул:

– Я старшего сына так вытаскивал, и не однажды. Правда, он тогда совсем несмышленышем был, своего разума еще не нажил… И теперь точно так же я сам чуть не задубел! Видела бы меня Лукерья, застыдила бы.

– Так всё-таки, что произошло? – повторил свой вопрос некромант. – Почему тебе плохо? Скажи мне!

– Потому что я ничего не могу поделать, – с глубоким тоскливым вздохом дал расплывчатый ответ Яр. Закрыл глаза рукой. – Я знаю, что скоро случится непоправимое. И не могу это предотвратить.

– Почему? Разве нельзя что-то сделать? Если тебе нужна помощь…

– Нет. Если я вмешаюсь сейчас, то меня возненавидят. А если не вмешаюсь, то будет уже слишком поздно.

– Ты говоришь о своем младшем? – спросил Сильван.

Яр вздрогнул, уличенный, поежился.

– Только не говори мне, что ты подглядываешь за собственным сыном! – ужаснулся маг.

– Я?.. Что?! Фу-у! Как ты мог подумать! – скривился Яр. Добавил: – Если бы увидел это воочию, то я бы этого скотину голыми руками… Нет, мне достаточно понимать, что там творится.

Вздохнув, признался:

– Я не могу на Мира давить. А уговоров он не послушает. В этом он совсем не такой, как Тишка или Милена, он куда упрямее их двоих вместе взятых. Прошли те времена, когда я имел право им что-то запрещать, просто потому, что «так сказал отец!» У них каждого свой путь, своя судьба… Небеса, как же больно видеть, как твой малыш выбирает страдания – тебе назло!

– Ты сгущаешь краски, – возразил Сильван.

– Увы. Он солгал мне, понимаешь?! Первый раз в жизни решил обмануть – и кого? Меня! Любимого отца! Любимого… Как ты догадался, что я напился из-за него?

– Что ж непонятного. Последние дни ты постоянно заговариваешь о своем младшем и тут же сам себя обрываешь на полуслове.

– Да? Не замечал... И что ты лыбишься? Мне плохо, а ты лыбишься! Два сердца в груди, а такой бессердечный.

– Я всегда подозревал, что из тебя получится слишком заботливый папаша, – признался Сильван. – Даже меня ты всегда опекал с чрезмерной заботой. Могу представить, каково пришлось твоим родным малюткам.

– Уж какой есть, – проворчал Яр. – Сделай мне внуков поскорее, чтобы я стал слишком заботливым дедом! И оставил детей жить своим умом.

– Твой сын не слабее тебя, – сказал Сильван.

– Ты же его не видел никогда! – перебил Яр. – Он такой... Он ведь… Эх.

– Позволь угадаю: он такой же, как ты? – улыбнулся некромант. – Дай ему время осознать свою силу. Вспомни себя – ведь ты не сразу научился жить самостоятельно, думать своей головой. Но тебя выбросили из дома без поддержки, а к нему ты всегда придешь на помощь. Дай ему это понять. Позволь ему выбрать: звать ли тебя или справиться самому.

– Вот из тебя выйдет умный отец, не то что я, – опять заворчал лесной владыка.

– А ты трезво размышляй, не увлекайся вином, – пожурил друга некромант, махнул рукой на опорожненный кувшин: – Настойка у тебя добрая… но больно злая!

Яр хмыкнул:

– Откуда знаешь? Ты ведь не пьешь?

– Вчера твоя дочь заставила, – насупился маг, отвел глаза. – Насильно споила полную кружку, уверяя, будто это безобидный морс. После чего зажала меня в темном уголке и… Видимо, она вправду чувствует своего брата близнеца, раз одновременно с ним потеряла голову, а с разумом и последний стыд. И совесть. Вместе с жалостью к моим старым костям… Теперь мне придется на ней жениться. Бойкая у тебя девчушка выросла.

– Ты всё-таки сделаешь меня дедом?! – мигом позабыл обо всех тревогах и горестях Яр, кинулся обнимать друга и теперь уж точно зятя.

– Надеюсь, не так сразу всё-таки, – смущенно пробормотал Сильван. – Со временем обязательно, наверное…

– Даже не мечтай! – радостно объявил лесной царь. – Милка ждать не приучена.

– Это я уже понял, – слабо улыбнулся некромант.

Рогволод не привык чувствовать себя гостем. Очень скоро, поначалу слегка прихрамывая, он стал разгуливать по двору и по округе с видом полноправного хозяина. Осматривался. Луга, где немного помог Драгомиру косить сено для козы. Поля, где однажды от безделья нарвал охапку васильков, а потом нахлобучил на обмершего от смущения мальчишку развесистый лазоревый венок. В лес вместе ходили по ягоды, перемазались по уши в сладости сока и взаимных нежностей… А в одиночку в лес Рогволод всё-таки больше не ходил. Одного раза оказалось достаточно – забрел чуть подальше опушки, пока Мир готовил обед.

«Уходи! Не смей развращать моего сына! Оставь его!»

Рогволода под льняной рубашкой морозом пробрало. Вроде бы и лето, и солнце светит, и птицы поют, ровно как минуту назад. Но вмиг вокруг него всё как-то потемнело, словно воздух сгустился. И холодом обдало могильным, иначе не сказать. А самое неприятное: на него смотрели с ненавистью. Со всех сторон. Сам Лес его ненавидел, единодушный с царем.

Князю стоило немалой силы воли, чтобы взять себя в руки, не убежать с воплем в сторону ведьминого терема, чтобы пятки сверкали. Он весело оскалился назло невидимому Хозяину, выкрикнул задорно:

– Прозевал ты своего мальца! Он меня выбрал – со мной от тебя уедет!

Лес недобро зашумел. Рогволод отодвинулся от колючего куста, который явственно потянул к нему свои ветки.

«Если ты причинишь ему вред, тебе не жить.»

– Это мне нежить говорит?! – не отступался князь, хоть сердце в груди колотилось так сильно, как не трепетало в детстве, перед субботними розгами. – Выйди, покажись, коль такой смелый, что князю угрожаешь! Видал я тебя – сопляк сопляком! Сам на своего сына глаз положил, да взять невинного не решался? А как тебе дорожку перебежали, сразу строгим отцом заделался? Ревнителем добродетели? Да ты!..

Рогволод заткнулся, получив хлесткий удар березовым прутом по лицу. Утерев кровь с рассеченной губы, князь усмехнулся:

– Негоже, царь-батюшка, эдак-то. Был бы ты мужиком, вышел бы честно, поговорили бы с глазу на глаз. А так с тобой и разговаривать нечего.

Показательно сплюнув перед собой под ноги, князь с оскорбленным достоинством ушел из-под лесной сени.

– Что случилось? – всполошился вышедший ему навстречу Драгомир. Привстав на цыпочки, ухватил любовника за подбородок, повернул ему голову, пальцем оттянул губу, чтобы лучше рассмотреть ранку.

– Ничего, – ухмыльнулся князь, отчего ранка опять открылась и закровоточила.

– Как же ничего! Как же ты так?.. – возмутился Мирош.

Но Рогволод заставил его замолчать – притянул к себе за пояс, притиснул, положив властную ладонь пониже спины. И чмокнул в уголок рта, оставив, как печать принадлежности, красное пятнышко.

Драгомир затих. Только глаза широко распахнул, не видя в мире ничего и никого, кроме князя. И неважно, что Лес смотрел на них сейчас со стороны опушки всеми своими глазами. Главное, он получил свой первый поцелуй. Почти поцелуй, но для начала ему и этого легкого касания хватило для счастья, такого огромного, что изнутри распирало грудь и мешало дышать. Или то было не счастье, а еще только надежда на него? Какое же тогда будет счастье настоящее? Драгомир и представить не мог, загадывать боялся...

На следующее утро они вдвоем покинули терем.

Драгомир еще накануне в сумерки по просьбе (вернее сказать – по приказу) князя сбегал на берег Сестрицы, к тайному броду. Свистнул протяжно трижды, как показал Рогволод. И на условный свист на том берегу откликнулись коротким посвистом, из кустов высунулась бородатая заспанная рожа. Драгомир, внутренне обмирая, показал позолоченную пряжку с князева плаща. Рожа понятливо кивнула, скрылась в кустах, после чего появилась вновь: мелкий мужичонка, прикидываясь рыбаком, спустил на воду плоскодонку – и сноровисто подрулил к ждавшему Миру. Без лишних вопросов шепотом договорились, чтобы к назначенному часу ждали здесь с лошадьми и охраной.

День сменил ночь, и Рогволод, хрюкая смешками, выпихнул сонного юного любовника из постели, нарядил в женскую одежду, позаимствованную из старых сундуков Лукерьи, так как сарафаны Милены, пусть и выглядели богаче, но были велики как в груди, так и по длине. Волосы убрали под ленту, косицу заплетать не стали, слишком короткая получалась – у девиц обычно до колена или до пяток, а тут равно как у малышни, стыдоба. Драгомир молча пожалел, что весной обрезал волосья, сейчас как бы пригодились, вот точно бы краше любых красавиц получился бы, князю попрекать его было бы не за что.

А Рогволод, выведя из родного терема царевича под локоток, словно украденную невесту, сиял физиономией ярче червонца! И поднявшийся злой ветер, кидавший песок в лицо, его не пугал. Не обращал внимания на шелест и скрип деревьев, мимо которых шли. Мешала высокая трава, хватающая за ноги словно нарочно сплетенными петлями, хлестали встречные ветки. Он не верил самому себе! И уже прикидывал в уме, как далеко с такой покладистой «любовницей» он сумеет зайти, ибо эдакой удачей, идущей в руки, грешно не воспользоваться в полной мере.

У Драгомира сердце было не на месте. Шел, куда князь вел, и не смел глаз от земли поднять. С каждым шагом в груди щемило, стучало, а то обрывалось: остаться ли? Вырваться из рук князя, который держит его уж слишком крепко, не опасаясь оставить синяки. Дойдут до реки – назад пути не будет. Зачем Драгомир ему? Зачем Драгомиру он? Верно ли князь полюбил или только врет? Разумеется, врет. Побудет Мир любовницей некоторое время, ну месяц, ну до осени. Потом вернется домой, просить прощения у отца. Или, что скорее, не вернется. Как братец Евтихий, тоже поедет путешествовать, искать свою судьбу. Так почему не уехать сразу? Зачем идти в позорное услужение к князю? Узнал уж его в близости, потешил любопытство – не хватит ли?

Драгомир крепко зажмурился, помотал головой, прогоняя непрошенные мысли. Не его это рассуждения! Внушенные сомнения – он-то сам нисколько не сомневается, что полюбился князю. По-своему, но стал приятен ему и дорог. И тот честен с ним, не обещает невозможного, не клянется в вечных чувствах, не скрывает, что везет в город тайной любовницей, на позорное место бесправной комнатной девки. А то, что сердце зовет назад – так это трусость! И отцовские чары.

Мир оглянулся вокруг: Лес хмурился, небо оделось тучами, деревья шумели листвой. Он мысленно попросил прощения за причиненную тревогу. Пообещал, что с ним всё будет хорошо, что он обязательно будет счастлив. В конце концов, Новый Город рукой подать – не на цепь же посадит его князь в хоромах! Драгомир найдет время, чтобы приплыть на родной берег, навестить семью.

«НЕ УЕЗЖАЙ»

Лесной царевич вздрогнул.

– Замерз неужто? – заметил Рогволод, обнял за плечи: – Или переживаешь? Не бойся, тебе в моем городе понравится! Золотого терема не обещаю, но на скотный двор точно не отправлю.

Князь громко рассмеялся собственной шутке.

Мир же резко отвернулся, низко опустил голову: на мгновение он отыскал глазами среди зарослей пятно мрака, откуда всей кожей ощущал пристальный взгляд.

«Прошу тебя!»

«Не проси.»

Полил дождь, холодный, непроглядный. Словно в полдень наступили сумерки, летом – зимние, густые, тоскливые.

Ждавшие на берегу лошади нервничали. Дружинники, явившиеся при оружии, говорили слишком громко, отвешивали пошлые шуточки. Когда завидели князя, да не одного, загоготали гусаками:

– А мы-то переживали! Мы-то гадали, не помер ли! А наш князюшка удалец, слетал на чертов бережок за чертовкой!

– Ведьму лесную себе нашел? Она его, что ль, после ран боевых выходила? Да в оплату за услугу потребовала ее под венец отвести?

– Под венец вряд ли, а возлечь на брачное ложе с такой чаровницей незазорно!

Парню, попытавшемуся ущипнуть «красотку» за мягкое место, князь с размаха и без предупреждения врезал в челюсть. Тот на ногах не устоял – с берега в реку плюхнулся. Но это вызвало лишь новую волну гогота, всё равно из-за дождя все были промокшие до нитки, купайся или нет. А к тяжелой руке и нелегкому нраву своего господина дружинники привыкли давно.

В седло Мира подсадил сам Рогволод. Лесной царевич думал только об одном: как бы в обморок не уплыть. Схватился за врученный повод, словно утопающий за соломинку.

Брод переходили верхом, лошадям вода пришлась по брюхо. Кони всхрапывали, недовольно ржали. Драгомир беззвучно молился, чтобы Лещук Илыч не наслал на них мавок-щекотух. Но водяной, к счастью, решил не вмешиваться в сугубо семейное дело.

«Простите меня. Прощайте!» – Мир знал от отца, что в городе не сможет связаться с Лесом.

«Возвращайся!»

Драгомир порадовался, что дождь не прекращается, да от лошадей было полно брызг – не нужно вытирать мокрое лицо. Он улыбался, кусая губы: непонятно, как можно быть таким счастливым и верить в хорошее, когда всё внутри просто кричит от предчувствия беды. Нет, это не предчувствие. Он просто трус. Впервые ушел из дома – и теперь готов реветь, как девчонка.

Драгомир оглянулся, ища взглядом князя: вон его могучая спина, далеко впереди за серым маревом ливня.

Прежде чем вновь опустить голову, Мир заметил, с каким пристальным вниманием смотрят на него едущие по бокам воины. Его быстрый взгляд тоже увидели:

– Эх, девка, сидела б ты лучше в своем ельнике, – покачал головой тот, что постарше.

– Почему именно в ельнике? – хохотнул молодой, получивший по челюсти. Игриво подмигнул осмелившемуся вновь поднять глаза полуэльфу. – Такие ягодки в малинниках спеют!

Старший его товарищ досадливо сплюнул на молодецкую недалекость.

Драгомир выдохнул, когда лошади из воды стали выбираться на берег. Городские стены были видны уже отсюда, возвышались на верху крутого склона, что еще предстоит им преодолеть. Но теперь Миру сделалось гораздо легче, тоска отступила, с нею и дождь поредел, стал лениво накрапывать. Кое-где на небе показалась просинь. А вдалеке сквозь разошедшиеся сизые тучи прикоснулись к земле и речным водам косые стрелы солнечных лучей.

====== Глава 7. Томил (второй том) ======

Молодой рыцарь, которого Светозар героически спас от компании разбойников, оказался славным парнем. Больше того, за один лишь вечер Тишка и его новый знакомый сошлись, как будто друг друга всю жизнь знали. Чему, правда, немало поспособствовал бурдюк с вином, нашедшийся в багаже у оруженосца – это именно его защищал бравый слуга всеми силами от напавших, а вовсе не своего хозяина. Но ради спасителей оруженосец, скрипя зубами, согласился поделиться своим достоянием. Вина было много, из закуски нашлись только пережаренная рыба и подмоченный хлеб, поэтому очень скоро на полянке, где путники расположились на ночлег, зазвучал громкий смех, стали произноситься клятвы в вечной дружбе, естественным образом перешедшие в жалобы на сложности бытия странствующих искателей подвигов.

Когда угас огонь заката, а огонь костра разгорелся в полную силу, равно как пламя взаимной симпатии, вспыхнувшее и не собиравшееся тухнуть, от слов перешли к музыке, к этому откровенному разговору распахнутых душ. Светозар достал лютню, молодой рыцарь и так не расставался со своей средних размеров виолой, таская ее за спиной на ремне через плечо. Пристроив инструмент на колене стоймя, трепетно обхватив гриф рукой, точно это была женская шейка, он повел по струнам смычком, заведя меланхоличную мелодию неразделенной любви. Тишка прислушивался с минуту – и подладился согласным перебором струн, ведь ему тоже было что рассказать о трагичности амурной страсти.

Оруженосец к тому времени уполз дрыхнуть в сторонку, дабы своим неблагозвучным храпом не мешать легкому полету муз. Полкан, оголодав на хлебе, отправился на охоту – и спустя короткое время вернулся к кисло чахнущей Груше с жирным тетеревом в зубах, которого та от нечего делать взялась ощипывать для похлебки на завтрак. Сам же конь отужинал прямо в лесочке зайцем, экономно проглотив оного вместе со шкурой и костями, и по возвращении последовал примеру оруженосца – залег спать. Тоскливые мелодии двух менестрелей вполне годились вместо колыбельных.

Рыцарь назвался именем Эжен Флорантен. Имя это было не настоящее, разумеется, он сам себе его придумал. Истинное, данное при крещении, звучало гораздо менее вычурно и куда более тривиально – Жан-Жак. Рожденный пятым сыном у своих почтенных родителей, он не мог рассчитывать на наследство, поэтому отправился скитаться по свету в поисках собственной судьбы, едва научившись держать меч в руке – не дожидаясь, когда отец или старший брат благословят пинком под зад за дармоедство. Однако рыцарь получился из Эжена неважный. Поэтому, чтобы не пропасть с голоду, он освоил ремесло менестреля, что получалось у него куда лучше и приносило несравненно больше выгоды для него самого и пользы для общества.

– Моему оруженосцу и то больше повезло с именем – Хьюго Мартэн! – кивнул на храпящего слугу рыцарь. – Мне пришлось напрячь воображение, чтобы переплюнуть его в звучности.

– Имя для странствующего героя – это важная штука! – покивал Светозар с пониманием. – Родители совершенно не заботятся о будущем, нарекая сыновьям имена! Ну вот как можно с такими именами совершать геройства? Как попасть на страницы летописей? Стыдоба!

За это выпили – прямо из горлышка знатно опустошенного бурдюка, передав друг другу по-братски.

Другим немаловажным обстоятельством, из-за коего Светозар ощутил к рыцарю безграничную симпатию, была его безнадежная и безответная любовь к прекрасной принцессе – во всех отношениях высокомерной особе.

– Ах, Клер-Элиан-Жеральдин-Беранжер!.. – благоговейно выдохнул Эжен без запинки имя возлюбленной, вызвав в Светозаре новый прилив восхищения. За это снова выпили.

Это была та самая принцесса, которую держал пленницей в высокой башне огнедышащий дракон. Впрочем, на слове «пленница» Эжен неблагозвучно хрюкнул:

– Скажу тебе по секрету, сэр Светозар, никто ее в башне не держит насильно, – шепотом признался рыцарь, наклонившись к охотно подставленному уху собеседника. – Клер сбежала из королевского дворца из-за притеснений своего отчима, занявшего трон путем интриг и козней.

Принцессу собирались отдать замуж ради выгоды королевства, но против ее воли. Поэтому она уговорила первого встречного дракона разыграть похищение. Похоже, дракон в свою очередь рассчитывал на хорошие откупные от родителей похищенной красавицы. Однако венценосный отчим плюнул на своенравную падчерицу, за драконом погоню не послал, выкуп не объявил. Вместо этого король с чистой совестью отдал выгодному жениху младшую принцессу, свою родную покладистую дочку. Высокомерная Клер осталась жить в высокой башне дракона, что стояла посреди рощи дриад.

Поначалу к похищенной принцессе слетались со всех концов земли рыцари и принцы, желающие сразить дракона и получить руку красавицы. Однако дракон оказался слишком ловким, успешно отбивался от воинственных женихов. А принцесса оказалась слишком разборчива: указывала своему стражу, кого из претендентов выкинуть из рощи немедленно, а кого можно пустить ночевать. Но утром их ждала та же участь, что и менее удачливых кавалеров.

Со временем женихов становилось всё меньше. Весть о том, что принцесса в башне привередливая капризница, разнеслась с большей быстротой, чем собственно новость о похищении. Да и фрейлин у принцессы поубавилось: заскучав в одинокой башне, девушки одна за другой разъехались по странам и королевствам – на белых конях в объятиях раздосадованных принцев, согласных на подобное утешение. В итоге куковать в башне осталась сама принцесса, ее старая нянька, которой всё равно, где доживать свой век, и молодая горничная. Эту последнюю, к слову сказать, обхаживает оруженосец Эжена, иначе оба тоже не задержались бы.

Сам Эжен Флорантен поклялся никогда не покидать своего поста у подножия твердыни. Он готов был состариться, распевая баллады в честь своей возлюбленной, лишь бы та продолжала взирать на него с балкона под самой крышей, пусть даже делала это от невыносимой скуки. Ведь Эжен обязан принцессе спасением чести, что для рыцаря равняется спасению жизни.

На этом месте рассказа Светозар заинтересовался еще больше. Дабы поощрить собеседника, Тишка предложил выпить за красоту принцессы Клер-Элиан-как-ее-там-дальше. Эжен не мог отказаться. Раскрасневшись, смущаясь и заикаясь, молодой рыцарь поведал, как так получилось. Странствия занесли его в поместье барона, уже известного Светозару своими прихотливыми вкусами и любовью к музыке и красивым менестрелям. В поместье с Эженом случилось в точности то же самое, что произошло недавно с Тишкой: барон набросился с лобзаниями и заверениями в страсти, совокупно с обещаниями показать небесные блаженства и осыпать золотом. Эжен уступал Светозару как в телесной мощи, так и в твердости характера, он обмер под натиском барона, точно птичка в клетке под гипнотическим взглядом гадюки. И неминуемо ожидало бы его бесчестие, позор, и утром – кинжал в сердце от осознания собственного падения, кабы не подоспевшая вовремя помощь.

Оказалось, в это же самое время принцесса Клер от скуки ненадолго покинула свою башню и пожелала навестить соседа-барона с дружеским визитом. Однако визит мгновенно перестал быть дружеским, стоило ей войти в каминный зал и узреть прямо на ковре перед камином полураздетого и полузадушенного менестреля, над которым нависал растлитель жирной тучей воплощения похоти. Что говорить, с тех пор, испытав на себе праведный гнев принцессы, барон невзлюбил камины и завел привычку заикаться от одного вида кочерги. Он прекратил нападать на своих жертв в парадных залах – стал предусмотрительно уводить их в спальню, как недавно самого Светозара.

– Я обязан ей всем! Моя жизнь принадлежит только ей! – пылко заверил Эжен в окончании исповеди.

Светозар покивал, соглашаясь. Вспомнив собственный печальный опыт, приложился к бурдюку.

– Но брать тебя в мужья она всё равно не хочет? – подытожил Светозар.

Эжен сокрушенно помотал головой.

– Даже дракон на меня не обращает внимания, словно я муха какая-то, – всхлипнул рыцарь. – Он громогласно ржет, как жеребец, когда я заикаюсь о вызове на поединок. Клер терпит меня от скуки. Если бы она не была столь упряма, то давно бы сама уехала отсюда… Но если она покинет башню, у меня не останется ни единого шанса заслужить ее благосклонность – что я против принцев и рыцарей всего мира? Это здесь у нее никого нет, кроме меня и дракона. А в огромном мире ее бриллиантовая красота несомненно не останется без внимания более достойных поклонников.

– Мда, с этим нужно что-то делать, – твердо объявил Светозар заметно заплетающимся языком. – Так дело не годится! Раз я здесь, то просто обязан помочь тебе разобраться во всём этом. Всё, решено! Идем завтра сражать принцессу и завоевывать дракона! А теперь спать, утро вечера мудренее.

С тем он отполз под бочок к Полкану, по пути прихватив с собой Грушеньку. Прижал ее к своей груди и мгновенно заснул. Она, задыхаясь от смущения и от силы объятий, попробовала вырваться, однако трепыхание оказалось бесполезным. Пришлось смириться, стерпеть размеренное жаркое пыхтение в висок, пусть винные нотки в дыхании ужасно раздражали.

Той же ночью, но многие версты севернее и слегка восточней от местопребывания Светозара, играли не менее печальные и сладкозвучные мелодии.

– Вай-вай, кто ж болтал, что у эльфов такие веселые песенки, что ноги сами в пляс идут? – проворчала хозяйка гостиного двора, утирая кончиком цветастой косынки скатившуюся по круглой щеке слезу. Ее сросшаяся воедино густая бровь жалостливо приподнялась, а полные губы, над которыми пробивались темные усики, сложились в недовольное коромысло. Пусть она и не разбирала слов баллады, но по-женски высокий голос дивного менестреля передавал в полной мере щемящую печаль и боль по утерянному. Не хочешь, а прослезишься.

– Брешут люди, – мрачно кивнул один из завсегдатаев. Торговец успешно распродал весь свой товар и теперь спокойно поджидал здесь попутчиков, чтобы совместным караваном двинуться обратно вниз по Матушке до устья, где раскинулся шумный портовый город. Здесь же, во втором по величине городе Бурого Ханства, гулять по тесным многолюдным улочкам было и жарко, и опасно. Пусть к иноверцам здесь относились куда терпимее, чем в иных басурманских землях, хан даже особо распорядился на счет городской стражи, чтобы никаких притеснений пришлым никто не чинил. А другое дело, что умелые люди в толпе-толчее и обыщут, и обшарят с ног до головы, и срежут припрятанные под одеждой кошельки с выручкой так, что не заметишь. Оставалось одно занятие – сидеть в гостинице да пить прохладное вино. Заведение было не из самых дешевых, о развлечении постояльцев заботились, так что в трапезной всегда играли музыканты. Нынче аж удалось хозяйке заполучить эльфов! Вот только редкостные менестрели, пусть на деле оказались истинными мастерами услаждения ушей, одну лишь тоску навевали своей меланхолией, отравлявшей все их песни.

– А я вот гадаю, это вообще девка или парень? – в который раз усомнилась хозяйка. Ей явно хотелось поболтать с постоянным гостем, пока выдалась передышка в заботах. – Вот который на гуслях играет, тот вроде как мужик. А который голосит – непонятно что.

– Это у них арфа, а не гусли. А на счет полу, так думаю, не то и не другое, – усмехнулся торговец. – Не парень и не девка.

– Это как же? Разве ж такое бывает? – изумилась хозяйка.

– У эльфов всё может быть, – важно кивнул торговец.

– Да кастрат это, вот слово даю, кастрат! – вмешался в негромкий разговор другой постоялец, сидевший за соседним столом.

– А это что ж такое? – потребовала разъяснений хозяйка.

– Это у западных церковников забава такая: брать мальчишек посмазливее и поголосистее, да обрезать у них мужеское достоинство, чтобы с возрастом голос высоту не потерял, а личико не утратило смазливости, – охотно пояснил знаток-путешественник. – Я таких существ в приморских королевствах видал! В храмах на праздники поют – заслушаешься.

– А, так то же самое, что евнухи, получается? – сообразила хозяйка.

– Евнухов оскопляют, чтобы в гаремах к султанским женам не приставали. Нехристям без разницы, есть у них голос аль нету. А честные христиане такое только из любви к высокому искусству творят, а не распутства ради.

– Да ну? – не поверила хозяйка.

– Да то ж церковники! Они у бедняков детей отбирают для надругательства, – возразил торговец. – А тут эльфы! Кто из ушастых свое дитя для этакой казни отдаст? Они ж всем миром поднимутся, полкоролевства с землей сравняют, ежели кто только пальчиком их детей тронет. И без того вымирают, чтобы добровольно лишать себя возможности получить от сыновей внуков.

– Я про эльфов не ведаю, а вот про кастратов что знаю, то и рассказал, – не стал спорить путешественник, которому в эльфийских холмах, видимо, побывать не довелось. – Голосят они вот так же, девичьими голосами.

– Может статься, ради похожести на ушастых бедных хористов и оскопляют? – предположил торговец.

– Очень возможно! А врут, что подражают ангельскому-де пению. Кто ж ангелов-то слышал наяву? А эльфов вот можно услышать.

– Пока еще можно, как люди говорят, скоро эльфов на земле вовсе не останется.

– А что ж так? – заинтересовался путешественник.

– Да вот слыхал я, совсем их долина-то пустынная становится. Мор на их народ напал особый какой или еще что, точно не знаю.

– Мор? Господи, как бы эти вот не разнесли заразу-то! – забеспокоилась хозяйка.

– Да не бойся зря, эти по виду не больные, – отмахнулся торговец. – У ушастых специальная зараза, они от нее зеленеют, как гоблины, и покрываются коростой, как дерево. К людям такое не пристанет, разное у нас с ними строение организмов.