Текст книги "Семейные хроники Лесного царя (СИ)"

Автор книги: Антонина Бересклет (Клименкова)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

Щур глубоко вздохнул.

– Яр из дуба младенца вынул и мне подает: «Вот наш первенец!» – говорит. Ты б видел, как у него мордашка гордостью светилась! Я снова думала, что сон это, что мне всё снится. А Яр мне его в руки сунул, а младенец тяжелый такой оказался, гугукает весело, ножками сучит, за меня хватается – только тогда я и поверила, что не сплю… Вот только Тишка постоянно пытался в лес удрать. Он быстро рос, как на дрожжах. На третий месяц на ножки встал. Ох, намучилась я с ним тогда… Я потому имя ему выбрала такое несуразное – Евтихий! Он его до сих пор не признает, только если Тишкой называть. Яр однажды унёсся куда-то на край своих владений, всё расширял своё царство, всё делами был занят. А я одна с Тишкой осталась в нашей прабабкиной избе – Яр тогда еще мне терем не построил, дворец свой растил... То ли готовила я тогда, то ли постирушкой занималась. В общем, не доглядела – убежал мой мальчик в сторону леса. Я спохватилась, кинулась искать, звать. А как звать-то – не знаю! Имя ему мы тогда еще не выбрали, всё ссорились с Яром: я просила, чтобы он, как положено, в честь своего отца сына нарёк. А он упирался, требовал, чтобы я сама придумала. Ну, так вот: прибегаю к опушке, а сынок-то мой уже на дерево залез. Я зову спуститься, а он не слышит. Я пригляделась: а он уж головой в дерево врос. И смех его слышу – веселый, радостный. А ветки его по спине гладят, приглашают дальше забираться, глубже. Веришь, Щур, меня словно кипятком окатили. Не знаю, как сердце не разорвалось. Я скорее домой бежать, там всё перевернула, нашла прабабкины святцы. Открыла тогдашний день, ткнула пальцем в страницу, читаю: и смех, и грех! Акакий, Горгоний, Исихий, Евтихий. Ну, думаю, значит быть сыну Евтихием. Он мне, к слову, потом не раз пенял – нашел ту самую страницу, указывает: «Вот не прочитала строчкой ниже! Назвала бы меня хоть Смарагдом, всяко лучше!» А я что? Я торопилась, думаю: вдруг не успею, вдруг не смогу назад своего сыночка вернуть, перестанет он быть человеком, сделается дуб дубом! Подхватила книгу – и назад к опушке. Уже сына не вижу среди зелени. Ору дурниной: «Кровинушка ты моя, отзовись! Я ж тебя под сердцем носила, как тебе не совестно меня оставлять тут одну! Нарекаю тебе имя: Евтихий! Святой мученик Евтихий, услышь меня, помоги дитя вернуть!..» И книгой по всем стволам стала стучать, вроде как благословляя.

Лукерья улыбнулась невесело.

– Напугал он меня тогда. И не меня одну – Яр прилетел тут же. Но Тишка уже от дерева отлип, вниз слез, ко мне на руки забрался. Гладит меня по голове, извиняется, обещает больше не безобразничать. А я реву в три ручья… Оказалось, Яр иногда водил нашего сына в дубраву, к тому дереву, чтобы силой от корней подпитать, чтобы здоровым рос. Тишка поиграл бы с Лесом и назад вернулся бы… А я-то не знала. Мне они ничего не говорили.

Она помолчала, с грустью глядя в давнее прошлое. Добавила:

– Слава богу, младшие меня так не пугали. Да ты сам знаешь, ты же роды принимал. Яр тогда разволновался страшно, аж сам предложил тебя позвать. Он в то время просто несносный сделался и растолстел, будто сам ходил беременный! – она рассмеялась, вспомнив изменившуюся до нелепости фигуру мужа.

Щур прикрыл глаза дряблыми веками. Пожевал вялые губы. Проскрипел:

– Двойняшки тебя не напугали. А вот меня до первой седины довели.

Лукерья подняла на него взгляд. И без просьб он заговорил:

– Ты и вторую свою беременность грозила сбросить. Тем более двойня получилась, вдвойне тяжелее носить.

– Поначалу, – согласилась Лукерья с тревогой. – Но потом-то всё хорошо у меня было.

– У тебя, – эхом повторил Щур. – Яр не позволил детям тебя покинуть. Он усыпил тебя и при мне забрал одного из младенцев, самого хилого и слабенького. Мальчонку. Драгомира.

– Как это – забрал? – холодея, спросила Лукерья.

– Так вот и забрал, – не шутил колдун. – Но в дерево помещать не решился. Помнил, как тебя Евтихий напугал своей тягой к Лесу. Яр и сам с Тишкой намаялся, пытаясь объяснить неразумному дитятку, что он должен жить собственной жизнью, а не стремиться сделаться частью Леса, не раствориться в нём, аки бесплотный дух-хранитель.

– Не может быть, – побелевшими губами прошептала Лукерья. – Я не знала… Мне ничего не говорили…

– Чтобы с младшими подобной тяги не повторилось, – продолжал Щур, – твой муженек привязал их к вам двоим. Не просто к утробе – к сердцу, к разуму. К тебе Миленку, к себе Драгомира. Милка в тебе хорошо прижилась, больше не капризничала. А вот Драгомир изнутри выжигал своего папку, до того не хотел жить, так стремился уйти на ту сторону. Яр крепился изо всех сил, скрывал от тебя, как его крутит. Растолстел, говоришь? Как хворостинка отощал, только глаза в темных кругах да округлившийся живот – вот и весь царь Леса.

Лукерья кивнула, припоминая. Она была ослеплена собственным счастливым бременем. Да еще Тишка отвлекал, о нем заботиться надо было, пусть к тому времени он выглядел подростком, вымахал выше матери, а разумом оставался наивным ребенком… Она совершенно не обращала внимания на мужа, тот же пользовался любым предлогом, чтобы убежать из ее терема и запереться в своем дубравном дворце. В одиночестве, не подпуская к тайне своего недомогания никого из лесной свиты.

– Уж не знаю, на что в конце концов решился Яр, он мне так и не признался в этом своем секрете, – сказал Щур, – но только у него получилось заставить Драгомира захотеть жить. Заставить захотеть родиться и радоваться жизни.

– Как? – выдохнула Лукерья. Она с лавки сползла на пол, опустилась перед стариком на колени, взяла его костлявую большую руку в свои дрожащие горячие ладони.

– Не знаю, – повторил Щур. – Но Драгомир наконец-то успокоился. Когда же пришло время родов, Яр опять призвал меня на помощь.

– Я помню, – кивнула Лукерья.

– Яр разорвал твою связь с младенцем, и Миленка благополучно появилась на свет, как все дети из чрева матери, крикливая, крепкая.

– После чего я уснула… – припомнила с ужасом Лукерья.

– Мы усыпили тебя, – подтвердил Щур. – Я отвел Яра к вам в баньку, где он приказал распороть ему живот ножом. Причем ни обезболивающего средства, ни сонного он не мог на себе использовать, ведь должен был еще и чары наводить на младенца. Разделся, зажал в зубах скрученное полотенце, лег на лавку – и я стал его резать. Эх, знала бы ты, сколько потов с нас сошло в той баньке без всякого пара!

Лукерья прикрыла глаза, представив. Ей сделалось душно и дурно, она отпустила руку колдуна.

– Зато сколько счастья было, когда Мирошку достали, обмыли от крови! – с теплом вспоминал Щур. – Такое облегчение! Уж не знаю, как Яр, он тогда едва дышать мог, а я слезами умывался и хохотал в голос, до того радовался.

Старик-то свой ужас давно пережил, а вот у Лукерьи только сейчас глаза открылись на то, что муж за ее спиной вытворял, играя с её жизнью, а главное – с жизнью их детей.

– Когда Мир наконец-то закричал, мы с твоим пакостником аж расцеловались! И ведь он подставился под мой нож, не побоялся, а я его из ревности тогда зарезать мог, – скрипуче посмеялся Щур. – Вот уж довелось мне редкостное испытание – у парня роды принимать! Будет, о чём на том свете чертям байки рассказывать, хе-хе…

– А после разбудили меня и, светясь от счастья, приложили к груди обоих младенцев, – довела рассказ до конца Лукерья, поднявшись с пола.

– Дык, не к Яру ж было прикладывать! – продолжал веселиться колдун. Выговорившись, он словно снял с плеч давний тяжкий груз чужой тайны и теперь будто бы дышал свободнее, пусть и со свистом. – Родить себе сына он смог, а вот в бабу превращаться, в кормилицу, отказался! Хе-хе!..

Лукерья подождала, пока хохот, перешедший в надсадный кашель, утихнет. Подала ковш воды напиться. Уложила старика удобнее, поправила подушку под головой. Спросила, нужно ли ему что-нибудь.

– Погулять хочешь выйти? Ну, выйди, подыши воздухом, – понял Щур прежде, чем она заикнулась. – И то верно, засиделась со стариком. Да и утомила меня! Иди, дай отдохну от тебя, хе-хе…

Лукерья вышла из лачуги под моросящий холодный дождик. Подставила каплям разгоряченное лицо.

– Дверь не закрывай, оставь! – донеслось изнутри.

Она машинально кивнула, хотя старик не мог ее видеть. Сошла с низкого скользкого крылечка – ступила на раскисшую землю, в выемку, что вытоптали перед нижней ступенькой. В лужицу с торчащим посредине листком подорожника, темным, глянцевым, мокрым, гордым, хоть его постоянно топчут...

Лесная ведьма хотела семью, как у людей? Вышла замуж, родила троих детей… Родила? Детей ли? Люди ли ее дети? Полукровки. Хуже того, не просто наполовину нелюди – они часть Леса, ибо отец их – лесной Хозяин. Не человек. И даже не эльф. Существо, которое способно легко убивать. Способно отбирать чужую жизнь и равно умеет продлевать жизнь избранным смертным до бесконечности. Так он клялся, обещая ей, что старость никогда ее не коснется. Лукерья провела ладонью по лицу, размазывая холодные дождевые капли – и другие, стыдные, горячие от обиды. Так сложно жить с всесильным существом, которое из благих намерений может сотворить с тобой всё, что ему вздумается. И ты об этом даже не узнаешь!..

Кем вырастут ее дети? Милена – уже стала отчаянной колдуньей. Драгомир – тихоня, странный до помешательства. Евтихий – кажется солнечным, но на самом деле внутри такой же бесстрастный и холодный, как его отец.

И Щур будет ее уверять, что Яра не в чем винить?! Что он – любит ее? Ценит свою семью?.. Ах, да. Яр действительно души не чает в своих отпрысках. Теперь наконец-то стало ясно, почему он особенно дорожит Мирошем… Но вот любит ли он ее, Лукерью – на самом деле? Или просто благодарен ей за сыновей и дочь? Сейчас она сомневалась, что Царь Леса вообще знает это чувство – благодарность…

Она вернулась в дом колдуна только в густых сумерках. Еще не войдя, почуяла неладное: внутри горела лучина. Старик не стал бы зажигать, он последние дни не поднимался с постели.

– Он умер, – кивнув ей, сообщил городской лекарь, худощавый мужчина лет пятидесяти. Он и его сын были единственными учениками за всю жизнь Щура. Лукерья не сразу заметила его, неподвижно стоявшего поодаль.

Она недоверчиво посмотрела на старика: умиротворенный, руки сложены на груди, на дряблых губах полуулыбка, брови не хмурятся. При теплом свете играющего огня он казался спящим.

– Я только вошел, поздоровался, подал ему воды, – негромко рассказал лекарь. – Он еще спросил про Томила. Я сказал, что на той неделе получил письмо от Богдана, что он нашел его, что они поедут домой, как только Томил немного поправится. У него была чахотка, застудил легкие, пока был в плену.

– Я помню, Крас, ты говорил, – кивнула Лукерья.

Она встала рядом, продолжая смотреть на преставившегося. Красимир осторожно взял ее за руку, она позволила, он крепко сжал ее заледеневшие пальцы. Томил был его сыном, давно пропавшим в чужих землях. Щур переживал за него, как переживал бы за родного внука. И только Щур продолжал верить до последнего, что парень жив и когда-нибудь возвратится домой. Старик оказался прав – на то он и провидец.

– Он напился воды, я помог ему лечь. Только отвернулся – он уже перестал дышать.

Лукерья сочувствующе погладила лекаря по спине. Она и сама ощущала огромную потерю, ведь знала Щура гораздо дольше, чем его ученик. Но Красимир был человеком, простым смертным. А она? Она уже успела привыкнуть к своей постоянной молодости, подаренной мужем. О смерти она задумывалась, но не более того. Чувствовать смерть холодеющим загривком, так же, как все люди – сможет ли она этому научиться? Поможет ли ей это умение вновь ощутить вкус жизни, напомнив о быстротечности бытия?..

Лекарь забрал из лачуги несколько книг, какие-то важные для себя записи, сделанные Щуром, рецепты зелий, несколько мешочков с засушенными травами. Лукерья не притронулась ни к чему, словно всё жилище, где она так часто бывала, в одно мгновение сделалось оскверненным. Она уверяла себя, что желает познать краткость человеческого бытия, что готова сделаться обычной женщиной, а не лесной богиней… Однако предпочла дожидаться хлопочущего лекаря снаружи, в ночи под разошедшимся дождем.

Вскоре тьму ночи разрезал огонь, охвативший лачугу. Так пожелал Щур. Лукерья была уверена, что и дождь старик призвал сам, чтобы обезопасить от пожара землю и близстоящие деревья.

– Ты вернешься в город? – спросила она, когда Красимир снова встал по правую руку от нее.

Они оба поклонились в пояс погребальному костру, когда раздался сухой скрежет, так напоминающий смех покойного колдуна. Крыша обвалилась вовнутрь, в небо взметнулось облако искр, высоко, будто душа Щура радостно вырвалась на свободу, покинув сгорающее где-то там под обломками дряхлое тело.

– Да, я только попрощаться приехал, князь не разрешил мне задерживаться, а вот так получилось, – проговорил лекарь.

– Можно, я поеду в город с тобой? – спросила без выражения Лукерья.

Красимир резко обернулся к ней. В недоверчиво расширившихся глазах отразилось пирующее пламя.

– Ты наконец-то сказала ему о… о нас? – негромко спросил он.

Лукерья покачала головой, усмехнулась:

– О нас? Ничего ведь не было. А то, что ты давно влюблен в меня, Яр знает. Он наверняка и сейчас следит за мной.

Лекарь поежился, украдкой огляделся. Да что он, смертный, мог разглядеть в черноте молчащего леса. Улыбка Лукерьи превратилась в ухмылку ведьмы: она точно знала, что Яр не опустится до слежки, он клялся, что доверяет супруге и придет, только если она сама позовет его.

– Травницей? Возьми меня травницей! А что будет дальше – увидим.

Красимир просиял, с силой сжал ее руку. Лукерья опустила голову, пряча легкое презрение: от горя по любимому учителю – всего шаг до счастья. Вообразил, что давние мечты скоро исполнятся. Мужчины вечно лишь о себе думают, что смертные, что эльфы, что цари.

====== Глава 4. Сильван ======

– Пожалуйста… не надо… больше груш… пожалуйста… – собрав крупицы сил, взмолился Сильван. Сил хватило на жалкий чуть слышный шепот, не осталось даже на то, чтобы глаза открыть. Веки будто свинцовые, с такой неподъемной тяжестью ему не справиться. Всё остальное тело некромант вообще едва чувствовал.

– Па-ап! Он что-то просит! – раздался звонкий женский голос. И наконец-то скользкая долька груши перестала тыкаться ему в губы. Но противный аромат остался витать перед носом…

Приблизились легкие шаги, маг с блаженством ощутил, как от подошедшего повеяло свежестью весенней зелени.

– Солнышко, ты давно его грушами кормишь? – мягко прозвучал второй голос, мелодичный, ласковый, словно журчание лесного ручейка. Такой до замирания сердца знакомый, родной для Сильвана голос! Маг не удержал чувств.

– Ой, пап, у него что-то слёзы, глянь-ка, – удивилась и расстроилась Милена, заботливо утёрла уголком полотенца скатившуюся из-под ресниц к виску каплю.

– Еще бы! Так сколько груш ты успела ему запихать? – фыркнул Яр, потрепал лежащего на высоких подушках мага по волосам. Милена состроила отцу возмущенную мордашку, ведь она собственноручно битый час расчесывала длиннющие серо-фиолетовые пряди! Благо в спальне все окна закрывали плотные ставни, и капюшон черного балахона можно было спокойно откинуть.

– Если считать вчерашние за ужином, натертые на тёрочке, то всего-то пять грушек, – подсчитала Милена.

– Силь ненавидит груши, у него от них когда-то была чесотка, – пояснил Яр. – После второй смерти чесотка пропала, но нелюбовь осталась навсегда.

– Пап, но он сам постоянно твердит: «Груш! Груш!» – возразила Милена. – Вот я и стараюсь: чищу, натираю, по ложечке ему запихиваю!

– Солнышко, там, откуда он родом, груши называются иначе, – терпеливо попытался объяснить отец. – Он просто не мог просить груш, и потому что их терпеть не может, и потому что не умеет бредить на здешнем языке.

Между разговорами, жестом велев дочери отвернуться, Яр нащупал на костлявом запястье пульс, послушал дыхание, как заправский лекарь постучал пальцами под ребрами и по грудной клетке. Милена послушно отошла от кровати, но пока родитель был занят, исподтишка скосила глаза – не из праздного любопытства, а науки ради, ибо что она там не видала, под балахоном-то. Но всё равно щеками порозовела.

– Чего это он не сумеет? Очень даже сумеет, – пробормотала она. – Я давеча, пока ты занят был, его маленько подпитала силой Леса, как ты показывал, а заодно вложила знание языка. А то что потом будет мучиться, как оклемается? Всё равно тут у нас останется жить. Ведь да, пап? Деваться-то ему всё равно некуда, башню я сломала.

Яр снова запахнул балахон, укрыл подопечного лоскутным одеялом, положив вытянутые руки поверх, расправил широкие рукава. Присев на край постели, вздохнул. Он разрешил дочке упражняться в знахарстве днем, пока сам был занят государевыми заботами и не мог сидеть часами у постели больного. Милена училась вливать в несчастного мага жизненную силу, дарованную Лесом – разумеется, исключительно под присмотром отца, поначалу явным, затем тайным незримым. В данном случае он не гнушался следить за дочерью через связь с дворцом. Иногда от чрезмерного усердия Милка умудрялась напортачить даже в таком простом деле, и тогда Яру приходилось тратить всю ночь на исправление тех немногих органов и тканей, что еще утром в исправлении не нуждались. Но уговора о передаче знаний не было.

– Солнышко, ты меня огорчаешь!

Милена от такого отцовского выговора аж на сундук присела, глаза распахнула в ужасе:

– Пап, я ж как лучше хотела! Он всё равно лежит, так пусть, пока спит, новый язык усвоит. А что, нельзя было? Всё так плохо?

Яр покачал головой:

– Сама подумай, у него мозг сейчас, точно высохший орех, хорошо хоть изнутри о череп не стучит. А ты ему – столько всего сразу влила! Вот теперь жди еще неделю, пока у него вся путаница уляжется в памяти, пока мысли прояснятся.

– Ладно, больше в него ничего, кроме бульона, вливать не буду, – надулась Милена.

Растревоженный их спорами, маг еле слышно застонал, попытался шевельнуть рукой. И приоткрыл глаза, чуть-чуть, а всё равно болезненно поморщился от проникшего сквозь ресницы сумеречного света, показавшегося ему ослепительно ярким. Яр тотчас наклонился над ним, встревожено заглянул в лицо, позвал:

– Сильван! Силь, ты меня слышишь?

Маг слабо сомкнул веки, дважды подряд в знак согласия.

– Ты меня узнаешь? – обрадовался его ответу Яр.

– Ксс… Ксавьер… – на выдохе прошептал Сильван.

Лесной владыка рассмеялся с облегчением, обнял друга:

– Ну наконец-то! А то уж вторую неделю мертвяком прикидываешься! – и обернулся к дочери поделиться радостью: – Значит, на поправку пошел!

Та в стороне не осталась, присела перед изголовьем:

– Ванечка, ты прости за груши, я не знала! Хочешь, яблочек запеку? А хочешь бульончика наваристого? Я для тебя перепёлочек наловила утром, сама, приготовила, очень вкусненько получилось!

– «Ванечка»? – смешливо поднял бровь Яр. Дочка потупилась. Отец не стал вгонять ее в краску еще больше, распорядился: – Бульон лучше на вечер оставь, сейчас вели гоблиншам свежего козьего молока надоить и хорошо прокипятить, потом сливки сними, а молоко отнеси на ледник охладить, и теплое дашь с мёдом. Только от пенок процеди!

– Что, тоже чесотка? – расторопно метнулась к дверям дочка, на мгновение задержалась на пороге.

– Угу, икота, – кивнул отец.

Милена убежала выполнять поручение. Яр же остался сидеть на краю постели. Зная ее дотошность, он был уверен, что дочка сделает всё сама, никому не доверит. Значит, у него есть в запасе час или около того. Впрочем, столько не потребуется, он рассчитывал управиться быстро – теперь-то, имея опыт и безграничную поддержку Леса.

С первого дня, как Милена привезла в его дворец некроманта-«найденыша», Яр не только подпитывал его силой Леса, но и тщательно восстанавливал тело после длительного окаменения. Первым делом он кропотливо оживлял кровеносные сосуды, потом планировал заняться мышцами, лишь в последнюю очередь нервами, чтобы пока лишнюю боль не доносили до мозга.

Кстати, заклятье, которое бросил в некроманта дракон, оказалось недоделанным, недостаточным для полного превращения в камень. Если бы чары не были столь торопливо сплетены, после освобождения от заклятья Сильван был бы бодр и свеж, долгого лечения ему не потребовалось бы. Однако всё это время защищать свою башню или сквозь морок позвать Милену на помощь он тоже не смог бы. Чары не добрались до его мозга и сердца. Мозг впал в подобие сна, изредка просыпаясь на короткое время, поэтому остался более-менее невредим, – о чем Яр возблагодарил Небеса, ибо лечить умалишенного не имел никакого желания, из милосердия добил бы сразу. А вот сердце все эти годы билось: медленно, с неимоверным трудом, надрывно, но упрямо сжималось, пытаясь гнать сгустившуюся кровь. Отчего истощилось, грозясь в любую минуту порваться, как застиранная ветхая тряпочка. Яр мог постепенно восстановить иссохшиеся мышцы во всём теле, но главную мышцу исправить было уже невозможно. Вернее, штопать и наращивать пришлось бы так долго, что Сильван точно не стал бы дожидаться, ускользнул бы от Яра за грань бытия. А Яр устал некроманта оттуда вытаскивать – еще прошлого раза хватило, все нервы себе измотал, легче плюнуть и отпустить.

Владыка Леса забрался на постель, встал над неподвижно лежащим магом на четвереньки, лицом к лицу, расставленными коленями по обе стороны от вытянутых под одеялом длинных худых ног. Одной рукой опершись о высокую подушку, вторую руку Яр положил раскрытой ладонью на его грудь, на слабо бьющееся сердце. Негромко заговорил, без тени обычной шутливости, крайне серьезно:

– Силь, ты меня слышишь? Прости, но сейчас мне придется сделать тебе больно. Твое сердце скоро остановится. Пока ты стоял статуей, оно износилось. Человеческое сердце столько протянуть не может. Ты понимаешь меня? Я хочу снова исправить твое тело, как в прошлый раз, после костра. Ты даешь мне разрешение?

Говоря это, Яр напряженно всматривался в неподвижные заострившиеся черты. И едва дрогнувшие веки и сбившееся дыхание стали для него знаком согласия. Яр мягко улыбнулся:

– Не волнуйся, в этот раз тебе не придется терпеть боль полгода, я управлюсь за пару минут, обещаю. Теперь я стал куда сильнее! И опытнее. – Яр негромко рассмеялся, впрочем, смех вышел несколько нервным. – Пожалуйста, доверься мне еще раз.

Однако сам-то Яр знал, что даже если бы некромант отказал ему в доверии, то он всё равно поступил бы по-своему. Так, как считал нужным. Даже если бы после этого они вновь поссорились.

В этот раз у Яра было время на подготовку. В прошлом пришлось действовать очень торопливо, и спешка обоим стоила озера пролившейся крови и долгих невыносимых страданий. Когда Ксаарз снял со столба над чадящим костром обугленное тело, он едва успел донести мага живым до своего логова в загородной роще. Сильван цеплялся за жизнь, но душа не могла удержаться в истерзанной плоти: его легкие изнутри были обожжены и покрылись коркой копоти, его ноги до таза сгорели в низком пламени, остались лишь костяные кочерыжки. И всё равно он стремился выжить… Пока Ксаарз не начал свое кровавое лечение, которое обернулось последней пыткой для некроманта.

Слава Небесам, эльф-изгнанник успел проникнуть в память мага, успел считать, – с алчностью, с трепетом! – каким образом в свое время Сильвана возвращал с того света его старик учитель. Ксаарз прежде и помыслить не мог, что, оказывается, у людей можно заменять внутренние органы! Конечно, дряхлый некромант перекраивал только мертвяков, причем Сильван оказался единственным созданием его гения – он впрямь ожил после всех перенесенных операций. И эти знания, сохранившиеся в запечатанной памяти, Ксаарз получил для себя. Окрыленный некромантскими таинствами, опьяненный иллюзией всемогущества, эльф немедленно приступил к освоению новых методик лечения.

Вот только не было под рукой запасного мертвеца, у которого можно было бы «одолжить» нужные части для замены пострадавших во время казни. Тогда, чтобы заставить спасенного мага хотя бы дышать, Ксаарз, не долго думая, вспорол себе грудь и отдал ему собственное легкое. Разумеется, Сильван не выдержал: отказался принять «дар», отторгая орган всеми тканями, и разделанный, словно выпотрошенный поросёнок на вертеле, всё-таки умер на руках рискового эльфа. Ксаарз матерился и истекал кровью, ему пришлось сильно постараться, но в итоге он своего добился – лекарь-недоучка переупрямил спасенного, который не хотел принимать спасение из его жестоких рук. Кое-как он заставил легкое прирасти, заставил сердце биться, заставил некроманта ожить. Наученный этим опытом, следующее легкое Ксаарз растил в себе тщательно и без суеты, используя частичку плоти самого Сильвана, тем самым исключив возможность отторжения. А вскоре и запасного мертвеца раздобыл, да не одного – охотники за головами сами приходили к их тайному убежищу, горя желанием вернуть некроманта на костер и за компанию четвертовать эльфа, осмелившегося помешать правосудию. В общем, впоследствии недостатка в «материале» не было. Ксаарз привередливо выбирал кости для ног попрямее, мышцы посильнее. Причем ткани тщательно перерождал под мага прямо на будущих «мертвецах», используя их жизненные резервы, чтобы самому тратить меньше сил, приращивая на новое место. Кстати, не сказать, что ему подобный процесс доставлял удовольствие, однако совесть эльфа не мучила абсолютно. Для необученного лекаря это было весьма познавательно. Да и просто убивать явившихся на порог головорезов, чтобы потом закопать в землю столь ценный материал – Ксаарз считал слишком расточительным баловством.

На этот раз получив из рук дочери бездыханное тело, прекрасно изученное вдоль и поперек, ни ломать ребра-хрящи, ни вспарывать грудную клетку ножом Яру совершенно не хотелось. Запасное сердце для друга он вырастил рядом с собственным, аккуратно выстраивая клетка за клеткой, бережно лелея, за эти несколько дней вылепив из комочка одолженной плоти полноценный здоровый орган, который откроет Сильвану путь в светлое и счастливое (непременно женатое) будущее. Не напрасно после первого оживления Ксаарз оставил «на память» частичку друга в себе, запрятав кусочек плоти в укромный уголок тела, окружив пузырьком магии – вот же, пригодился спустя столько лет разлуки! Новое сердце идеально впишется во «внутренний лоскутный мир» некроманта, прирастет как родное.

Но сперва орган нужно вынуть из Яра и поместить в мага.

Яр закрыл глаза, терпя резанувшую боль. Тяжело задышал. Однако он сам управлял этой болью: орудовал невидимыми нитями силы в собственной груди, обрезая у выращенного сердца питавшие сосуды, разрывая нервные волокна. Затем стало еще больнее: орган следовало разрезать на составляющие куски, чтобы вытащить наружу. Куски мышечной ткани продолжали дергаться, согласно сокращаться – пусть и разрезанное, благодаря незримому соединению посредством волшебства, сердце всё еще было единым целым и, как ни удивительно, оставалось вполне жизнеспособным. Яр криво усмехнулся этой забавной мысли, мелькнувшей на фоне мучительной острой боли.

Он коротко закашлялся, подавился, задохнулся: незримые нити разрезали плоть между органами и через пищевод потянули кусок за куском вверх к горлу. Из внутренней раны хлынула кровь, Яр торопливо сжал губы. И выпустил из ладони нити силы в грудь некроманта. Прошив кожу насквозь, обогнув ребра, те настигли слабо сжимающееся сердце мага, оплели его, отодвигая чуть в сторону от привычного места, давая простор для дальнейшего действия.

Сильван дернулся от пронзившей боли, открыл рот в немом крике, чем Яр немедленно воспользовался: прильнул алыми губами к бескровным губам, заставил раскрыть рот как можно шире, едва не вывихнув ему челюсть. И влил ему в горло свою кровь, вместе с потоком которой по языку в глотку Сильвана скользнуло его новое трепещущее, ровно вздрагивающее сердце – часть за частью, кусок за куском. Яр буквально проталкивал в него жизнь, пропитанную чарами, заставляя делать душащие крупные глотки.

Когда куски, наконец, закончились, Яр разорвал подобие поцелуя. У обоих по искривленным болью губам потекли капли крови – теперь уже смешанной, мага и лесного владыки. Незримые нити вспороли внутренности Сильвана, проделав для нового сердца дорожку – и проводили цепочкой от горла вниз, затем в рану разрезанного пищевода, вглубь тела, часть за частью, кусок за куском, причиняя магу несказанные страдания.

И, наконец, собравшись на положенном месте рядом с прежним сердцем, новый орган принялся выстраиваться заново. Нити безошибочно складывали кровавую мозаику, Яр держал ладонь на груди, чувствуя жар магии, управляя нитями, словно кукловод из шапито, только вместо марионетки – на концах нитей жизнь существа, единственного на всём свете, которого бывший эльф мог назвать своим другом…

Яр уронил голову, без сил уткнулся пылающим лбом в прохладную грудь некроманта. Нужно было отдышаться. Им обоим. Острая боль отхлынула, оставив тупую, давящую, которая еще не скоро пройдет. Наконец-то. Он всё сделал правильно, у него получилось… А прежнее сердце пусть пока останется, так будет спокойнее наблюдать за приживлением нового.

Взгляд лесного владыки прояснился. Он досадливо цокнул языком, заметив, что струйка крови всё-таки пролилась на подушку, запачкав белье. Руку с груди мага он по-прежнему не убирал: горячее, пульсирующее сердце ворочалось внутри, нити ставили капризный орган на место, где ему предстоит трудиться еще век по меньшей мере, сращивали сосуды, сгоняли вылившуюся кровь в желудок, сшивали волокна нервов, причиняя жесточайшую боль. Боль, которую сейчас Яр ощущал, как свою собственную – вдобавок к своей собственной, ведь «наведение порядка» внутри себя он оставил напоследок, лишь торопливо зарастив самые серьезные повреждения. С собой владыка Леса как-нибудь попозже разберется, резь в левом боку можно пока и потерпеть, не умрет он от этого. Он и раньше был бессмертным эльфом, а как лесной царь – вообще богоподобен.

Он усмехнулся: должно быть, разлегшийся на бледном некроманте не менее бледный бывший эльф, приникший к безволосой груди в распахнутом балахоне, смотрится весьма двусмысленно. А глубокий кровавый поцелуй вообще тошнотворное отвратительное зрелище. Хорошо, что смотреть на них было некому…

Яр вздрогнул, пронзенный озарением, и оглянулся на дверь: свидетель-таки нашелся. Глава общины гоблинов, упросившая оставить ее во дворце на положении личной горничной и сиделки бывшей богини. Зеленое лицо приобрело нежно салатовую бледность. Глубоко посаженные глазки, обычно маленькие, округлились по медяку. Хорошо хоть догадалась за собой дверь закрыть, так и встала, прижавшись к двери спиной. Зато в руках очень кстати держит стопку свежего постельного белья.