Текст книги "Восхождение Плотника (СИ)"
Автор книги: Антон Панарин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
Глава 6
Лес встретил меня холодом и запахом прелой листвы. Держа в руках вилы я озирался по сторонам и радовался тому что надел две рубахи. Пусть и слабо, но они грели. Я шёл по раскисшей тропе в поисках места, где я вчера обнаружил застывший пласт мёртвого слизня.
Логика подсказывала, что если один сдох здесь, значит, другие тоже водятся поблизости. Как тараканы: если увидел одного, значит, за стеной их сотня. По пути я решил заскочить к ручью и проверить ловушку. Вот только результат охоты оказался… мягко говоря, разочаровывающим.
Ещё издали я заметил что петля была сорвана, а перекладина сдвинута. На земле были отчётливо видны следы борьбы. Взрытая земля, клочки шерсти на колышке. Зверь попался, это факт, но лыковый шнур не выдержал. Он не порвался, нет, всё было куда прозаичнее.
Шнур размок от дождя и утренней росы, а потом растянулся, как старый свитер после стирки. Петля, которая вечером плотно затягивалась при натяжении, за ночь превратилась в аморфную баранку, из которой любой уважающий себя заяц мог вывернуться, даже не особо напрягаясь. Что он, судя по всему, и сделал.
– Твою же мать, – выругался я тяжело вздохнув и воткнул вилы в землю.
Ошибка была очевидной: лыко очень хорошо впитывает воду, и во влажной среде теряет прочность и упругость. Я это знал теоретически, но не учёл практически. На стройке за такую ошибку меня бы засмеяли, и поделом, потому что расчёт нагрузок без учёта условий эксплуатации это даже не ошибка, это профанация.
Хорошо. Урок усвоен. Нужен другой материал для петли. Что-то, что не боится влаги и держит форму при намокании. Я задумался, почесал подбородок через перчатку.
Мог бы подойти конский волос. Прочный, скользкий, влагостойкий, идеальный материал для силков. Но кто ж меня к лошадям подпустит?
Оставался вариант с корнями. Корни ели, например. Они длинные, тонкие, удивительно прочные даже во влажном состоянии. Их использовали для сшивания бересты и обвязки в строительстве. Я видел образцы в музее деревянного зодчества в Кижах.
Прогулявшись вдоль русла ручья я наткнулся на подмытый глинистый берег, из которого торчали рыжеватые нити корней. Достав нож из-за пояса, я срезал один корешок и принюхался. Пахло смолой.
– То что надо. – Улыбнулся я и начал осторожно вытягивать корни, освобождая их от глины.
Корни шли неохотно, то и дело рвались. Я ругался сквозь зубы и начинал заново. Через час раскопок я сумел добыть ворох тонких корешков общей длиной метра полтора.
Из них я сплёл тонкий, но прочный шнурок и решил попробовать вторую конструкцию. На этот раз более хитроумную. Мой выбор пал на пружинный механизм в виде молодого деревца, пригнутого к земле. Оно удерживалось спусковым устройством в виде пары клиньев.
При срабатывании дерево выпрямлялось и затягивало петлю, одновременно поднимая добычу в воздух. Классика жанра, которую я видел в каком-то документальном фильме на канале «Дискавери», который смотрел, валяясь на диване после операции на коленном суставе.
Неподалёку от звериной тропы нашёл молодой орешник. Ствол толщиной в два пальца, гибкий, упругий, с хорошей возвратной силой. Пригнул его к земле, зафиксировав верхушку за колышек через спусковой механизм.
Спусковой механизм я соорудил из двух палочек, вырезанных в форме буквы «Г». Одна вбита в землю, вторая цепляется за неё горизонтально и удерживает натяжение дерева, а к ней привязана петля. Зверь наступает на петлю, тянет, горизонтальная палочка соскальзывает с вертикальной, дерево выпрямляется и дёргает петлю вверх, затягивая её на лапе или шее.
Я провозился с настройкой спускового механизма часа полтора, и за это время ловушка сработала вхолостую одиннадцать раз. Проблема была в балансировке: палочки либо держались слишком крепко, и тогда их не мог сдвинуть даже я сам, дёргая изо всех сил. Либо соскакивали от малейшего дуновения ветра. Найти золотую середину оказалось адски сложно.
В конце концов я более-менее настроил чувствительность, проверил петлю, убедился, что деревце выпрямляется с достаточной силой. Для верности рядом разложил несколько обломков веток, сужая проход до ширины петли, и присыпал конструкцию сухими листьями для маскировки.
– Ловись зайка большая и просто гигантская. – Прошептал я и отправился на поиски слизня.
Я шёл медленно, осторожно, тыкая вилами в каждый подозрительный бугорок на лесной подстилке. В каждую кучу листвы, в каждый наплыв мха, в каждое тёмное пятно на земле. Каждый раз вонзая вилы, я вспоминал Федьку которого никогда не видел в живую. Он был неосторожен и утонул. Я плавать умею, но в сгустке слизи, врядли это меня спасёт.
Однако следующие полчаса прошли безрезультатно. Я уже начал сомневаться в том что слизни водятся в этом лесе. Может они довольно редки? Или они уходят глубже в лес на зиму и впадают в спячку как медведи? Может, я вообще идиот, который тратит драгоценное время на поиски желе вместо того, чтобы договориться с купцом о продаже досок в рассрочку?
И тут я почуял запах. Гнилостный аромат разложения, который ни с чем не спутаешь. Я пошёл на запах, обогнул еловую гущу, продрался через подлесок и вышел на небольшую прогалину, где увидел оленя. Вернее, то, что от него осталось.
Туша лежала на боку, огромная, с ветвистыми рогами, упиравшимися в землю. Шкура была изодрана и странно вздымалась, будто мёртвое животное продолжало дышать. Я сразу же напрягся вспомнив фильмы про зомби. Кто знает? Вдруг в этом мире есть порождения некротики? Таких вилами явно не уложишь и нужно бежать, а может внутри туши кто-то копошится?
Шкура оленя ходила ходуном, вздымаясь и опадая. Я медленно приблизился и заметил что при каждом движении из ран на боку оленя сочилась мутная, студенистая масса. Похоже внутри оленя прямо сейчас сидит то что я ищу. Слизь пожирает тушу изнутри, как личинка жрёт яблоко.
На цыпочках я подошел ближе, держа вилы наперевес и готовясь в любой момент дать дёру. Через прореху в оленьем боку заглянул внутрь. Желудок подпрыгнул к горлу, и мне пришлось сглотнуть, чтобы не блевануть.
Слизь заполняла всю полость тела, полупрозрачная, желтовато-зелёная, с какими-то тёмными включениями. Судя по всему это были полупереваренные остатками внутренних органов оленя. Масса медленно пульсировала, сжимаясь, расширяясь и постоянно пузырилась. При каждом сжатии по её поверхности пробегала рябь, как по желе на тарелке.
А в геометрическом центре студенистой массы, тускло светился камень. Круглый, размером с грецкий орех, мутно-зелёный, излучающий тусклое свечение. Логика сразу же подсказала мне что этот камешек выполняет роль сердца или ядра от которого питается весь организм слизняка. Ведь кроме камешка тут и атаковать то не чего.
Жаль у меня нет лука или арбалета. Я бы мог попробовать выстрелить с почтительного расстояния. А так придётся вступать в рукопашную надеясь что перевёрнутая подкова на моей руке не накинет неудач на мою бедную голову.
Я выдохнул, прицелился и со всего размаха вогнал вилы в слизь. Острые поржавевшие зубцы лишь кончиком чиркнули по краю камня и тут же исчезли из виду за поднявшимся пузырением. Я резко выдернул вилы и увидел что ржавчина исчезла с зубцов. Её банально разъело!
– Да что ты за пакость такая? – Выдохнул я и собираясь нанести новый удар.
Но такого шанса мне не дали. Слизь вздрогнула, запузырилась, как кипящая вода, а потом эта гадость полезла наружу. Через прореху в оленьем боку, через рот, через глазницы, отовсюду разом. Словно тесто из кастрюли, в которую бросили слишком много дрожжей.
Бесформенная, колышущаяся, мутно-зелёная масса выдавливалась из туши, собираясь на земле в подрагивающий холмик. Я отскочил назад и заметил что этот холмик медленно поползёт в мою сторону.
Я выставил перед собой вилы, расставив ноги пошире для устойчивости и заозирался по сторонам. Что делать? Бежать и надеяться что слизняк успокоится, а я успею к нему подобраться для нового удара? Или же попытаться добить его прямо сейчас?
Мои руки тряслись так, что зубья вил ходили ходуном. От переизбытка адреналина сердце бешено заколотилось, а дыхание участилось. Я сделал шаг назад и в этот момент слизь перестала ползти. Она сжалась в плотный комок, и выпрыгнула вперёд со скоростью пущенной стрелы.
Пружинистым рывком, оторвавшись от земли на добрых полметра и пролетев по воздуху расстояние, которое я оценил в добрых пять метров. Для бескостной кучи желе впечатляющая прыгучесть, тут не поспоришь.
Я бы так и погиб, если бы не малахольное тело Ярика. Ноги подкосились от страха и я рухнул в траву, пропуская над головой слизняка. Слизь шлёпнулась позади сзади обдав меня ароматом разложения. Это был влажный, чавкающий звук.
Я вскочил на ноги и увидел что Студенистая масса растеклась при ударе, и снова собиралась в ком для нового прыжка. Заорав я ударил вилами даже не целясь. Зубья вошли в массу с мерзким хлюпаньем и прошли насквозь, как через кисель и воткнулись в землю по ту сторону, не задев ядра ни на миллиметр. Камень мигнул и сместился внутри тела, уходя от удара, как рыба уходит от остроги.
Эта тварь управляла положением ядра. Двигала его внутри себя, уворачиваясь. От этого осознания меня пробил холодный пот.
Я рванул вилы обратно. Зубья вышли покрытые мутной плёнкой, которая, к моему облегчению, не разъела металл.
Слизь мелко начала вибрировать и резко сиганула прямо мне в лицо. Я рухнул на бок и больно ударился рёбрами о корень. Впрочем это был лучший исход. Слизь пролетела пару метров, врезалась в дерево и стекла по нему на траву снова собираясь в тугой комок. Нужно было заканчить сражение и как можно быстрее.
Я подскочил к слизняку ударил вилами, но не донёс их до конца. Сделал ложный замах если угодно. Я заметил что светящийся камень смещается вправо и только тогда воткнул свой инструмент нанося удар на упреждение.
Послышался тихий, хрустальный хруст, как если бы раздавили ёлочную игрушку.
Зубья вил прошли через ядро, расколов его пополам, и я физически ощутил момент смерти слайма. Слизь содрогнулась, а вместе с ними дрогнули и мои вилы. Слизь перестала пульсировать. Замерла на долю секунды, словно осознавая свою гибель, а потом растеклась во все стороны, теряя форму.
Я стоял, тяжело дыша, с вилами наперевес, и смотрел, как слизь расползается по лесной подстилке, теряя мутно-зелёный оттенок и становясь всё прозрачнее. Половинки расколотого ядра валялись в центре лужи. Потухшие и тёмные, похожие на осколки бутылочного стекла. Не раздумывая я схватил половинки ядра, убедился что мои перчатки не растворяются от кислоты и спрятал камешки в карман.
Воткнул вилы в землю и побежал за ведром. Вернувшись обратно я принялся черпать слизь прямо ладонями. Горстями загребал студенистую массу с земли и забрасывал её в ведро. Я торопился так, будто от этого зависела моя жизнь. Хотя может так и было.
Чёрт знает сколько времени пройдёт до начала полимеризации. Вчерашний пласт был уже твёрдым, значит, застывание происходит за часы, а может и за минуты. Слизь была тяжёлой, скользкой, норовила просочиться между пальцами, и я матерился сквозь зубы, загребая её обеими руками, как мальчишка, черпающий воду из дырявой лодки.
Ведро наполнялось медленнее, чем хотелось бы. Часть слизи впиталась в землю и листву, но я таки смог набрать литров десять-двенадцать. Этого должно было хватить на столешницу, если залить слоем в пару сантиметров.
Я распрямился, хватая вилы в одну руку, а дужку ведра в другую, и в этот момент боковым зрением уловил движение.
Слева, из-за елового подлеска, неторопливо, с ленивой грацией хищника выползала слизь. Эта была раза в два крупнее той что я убил. Мутно-зелёная масса колыхалась, как океанская волна в замедленной съёмке, и внутри неё мерцало ядро размером не с грецкий орех, а с яблоко.
Справа, из-за поваленного дуба, появилась вторая. Ещё крупнее. С двумя ядрами.
– Извините, – сказал я натянуто улыбаясь, – но с вами драться я не намерен.
Я рванул прочь. Задыхаясь пробежал метров пятьдесят и понял что за мной никто не гонится. Обернувшись увидел что слизняки ползут к оленьей туше.
– Природа не терпит пустоты. Один слизняк сдох, двое пришли на его место, чтобы доесть то, что он не успел. – Задыхаясь выдавил из себя я и быстро зашагал прочь.
Я бы с радостью рванул к частоколу сломя голову, но бежать с пятнадцатилитровым дубовым ведром, было чертовски тяжело физически. А если добавить сюда мокрый лес где можно было запросто навернуться и расплескать столь ценную добычу, то сразу становится ясно что спешить не стоит.
Пройдя метров четыреста я услышал из глубины леса, протяжный вой. Ноги ускорились сами собой. Без команды мозга, без участия воли, только инстинкт самосохранения который орал «Беги Ярый! Беги!».
Спотыкаясь я влетел на холм, с которого уже виднелся частокол деревни. Ноги забились и двигались с трудом, лёгкие свистели при каждом вдохе, сердце колотилось так будто собиралось лопнуть от нагрузки в любую секунду. В глазах плыли чёрные круги, а ведро в руках казалось неподъёмным, словно его набили свинцом.
И тут я посмотрел в ведро и похолодел.
Поверхность студня начала покрываться коркой. Тонкой, едва заметной, матовой плёнкой, которая расползалась от краёв к центру, как лёд на луже.
– Полимеризация. – с ужасом прошептал я.
Слизь начала застывать! А значит у меня оставались считанные минуты прежде чем содержимое ведра превратится в монолитный ком, который можно будет использовать разве что как подставку для цветочного горшка.
– Нет-нет-нет, – прошипел я, заставляя уставшие ноги двигаться быстрее. – Подожди немного, зараза! Мы почти на месте!
Я пронёсся мимо охраны ворот не слыша, что они кричат мне вслед. В ушах стучала кровь, а в голове пульсировала одна-единственная мысль: успеть, я должен успеть!
Добежав до мастерской я достал из штанов ключ и попытался вставить его в замочную скважину. Замок не поддался с первого раза, руки тряслись, из-за чего я не мог попасть в скважину. Лишь с третьей попытки ключ вошел в скважину и провернулся со щелчком. Я ворвался внутрь, чуть не опрокинув козлы.
Поставил ведро на верстак и понял что корка на поверхности уже была толщиной с ноготь и продолжала расти. Я схватил киянку, тяжёлый деревянный молоток, стоявший у верстака, и ударил по корке. Раз. Два. Плёнка лопнула, раскрошилась, и под ней обнаружился ещё жидкий, текучий студень, прозрачный, с лёгким зеленоватым оттенком.
Ладонями я вычерпал разбившиеся осколки и рывком перенёс ведро к каркасу столешницы разложенному на полу. Обожжённые доски, мох, кора, камешки, всё лежало на своих местах ожидая своего часа. И час настал.
Медленно я наклонил ведро и начал лить студень в форму. Густой как мёд, он лениво потёк блестящим слоем, заполняя каждую щель, каждую впадинку, обтекая камешки, впитываясь в мох, обволакивая кусочки обожжённого дерева и бересты.
Прозрачная масса текла медленно, вальяжно, словно знала себе цену, и там, где она заполняла зазоры между досками, образовывалась та самая «река». Полоса жидкого стекла, в глубине которой просвечивали зелёные островки мха, белые вкрапления коры и округлые гладкие камешки.
Я наклонял ведро, поворачивал, направляя поток в незаполненные участки, подгоняя студень лезвием ножа. Этим же лезвием я принялся разравнивать поверхность, заполняя углы и края каркаса. Слизь послушно принимала форму столешницы, растекаясь тонким, ровным слоем, и с каждой секундой всё сильнее теряла текучесть, становясь гуще.
На удивление двенадцати литров хватило чтобы залить столешницу целиком, от края до края. Я опустил ведро на землю, сделал шаг назад, другой, зацепился ногой за козлы и рухнул на пол, прямо в кучу стружки. Улыбнувшись я посмотрел в потолок мастерской и улыбаясь прохрипел:
– Успел.
От широкой улыбки, во всю физиономию, губы треснули и на языке появился привкус крови. Но мне было плевать, потому что на полу прямо сейчас застывала столешница, которой не видел ни один человек в этом мире.
Дизайнерская мебель эпохи Средневековья. Коллекция «Осенний лес». Автор криворукий подмастерье с бронхитом, экземой и кучей долгов. Уверен купец оценит мою работу. А если не оценит, то в углу мастерской стоят вилы, и теперь я знаю, как ими пользоваться.
Глава 7
Закрыв мастерскую на ключ, я проверил замок дважды. Разыгралась паранойя. Ещё бы! Рисковать жизнью ради ведра эпоксидки, а после по недосмотру профукать такую ценность? Ну уж нет. На это я пойти не могу!
Выйдя на улицу я столкнулся нос к носу с охотником, которого я едва не сбил с ног вбегая в ворота деревни. На вид ему было около сорока. Седые волосы до плеч, борода заплетённая в косичку и… И глаза в которых я увидел странное свечение. Рот сам собой раскрылся и я прошептал:
– Культиватор…?
Охотник не обратил на меня внимания, и пошел дальше, волоча за собой здоровенную телегу, которую он тащил одной рукой. Я же был поражен увиденным, так как в телеге лежало по меньшей мере пять здоровенных хряков. Такая должна весить пару тонн, а он тянет её как пушинку…
Проводив силача взглядом, я проверил заперта ли мастерская и направился к дому Древомира. Идя по дороге заметил что от телеги осталась глубоченная колея в которой моя нога утопала по щиколотку.
– Вот это силища. – восхитился я и ускорил шаг.
Очутившись на пороге дома, я аккуратно потянул дверь на себя и вошел внутрь. Судя по всему Древомир услышал мои шаги и сразу же начал бурчать:
– Чё так рано припёрся? – донёсся его хриплый голос из-за перегородки. – Солнце ещё высоко, бездельник! Заказ сам себя не сделает!
– Всё, мастер, – сказал я, заходя в спальню и стараясь не обращать внимания на его возмущённый взгляд. – На сегодня трудовой день окончен. Приготовлю еды, заварю отвар и спать.
– Лентяй, – буркнул Древомир. – Рабочий день ещё не кончился, а он уже спать собрался! В мои годы мы до темна…
Я его не слушал, потому что слушать лекции о трудовой этике от человека, который лежит с пневмонией и еле дышит, занятие примерно столь же продуктивное, как слушать лекции о вреде алкоголя от Ярика.
Спустился в погреб, снял с крюка кусок сала, поднялся на кухню и разжёг печь. После кусок сала нарезал большими шматами с прожилками мяса и отправил на сковороду топиться. Сегодня будет не просто картошка, а картошка со шкварками!
Пока сало шипело и таяло на глазах теряя жир, я начистил картошки, промыл её в воде, а после добавил на сковороду. Следом заварил чугунок елового отвара, так как старый отвар уже закончился. Кухню заполнил запах жареной картошки с хвойной горечью и я сразу же вспомнил про поставленную ловушку. Интересно, удалось ли поймать зайца или какую другую дичь?
Я разложил по мискам еду и отнёс её Древомиру. Мастер приподнялся на локте, увидел картошку и вздохнул. Видать его тоже достало однообразие. Но за неимением финансов и хоть какого то хозяйства, выбирать не приходится.
Мы ели молча, как два рабочих на обеденном перерыве, которым некогда разговаривать, потому что через пятнадцать минут перерыв закончится и придётся вернуться на стройку. Доев мастер откинулся на подушку и произнёс:
– Мне уже лучше. Ещё день поваляюсь и вернусь к работе.
– Сперва силы восстановите. Пневмония штука коварная, может вернуться с новой силой, если не долечитесь.
Древомир что-то буркнул про «молодёжь, которая учит стариков жить», и отвернулся к стенке. Я оставил кружку с отваром на тумбе, отнёс грязные тарелки на кухню. Подойдя к выходу из дома, заметил куртку Древомира. Пожелтевшая, пахнущая табаком, потом и смолой.
– Мне бы такая не помешала. – Произнёс я в слух, надел на себя куртку мастера и вышел во двор.
Голая яблонька покачивалась на ветру. Она размахивала ветвями словно приветствовала меня. Подойдя ближе я прикоснулся к стволу дерева и ощутил приятное тепло разливающееся по телу. Система услужливо сообщила:
ВНИМАНИЕ! Вы поглотили 0,001 единицу живы.
Я присел на корточки, закрыл глаза и уткнулся лбом в грубую кору. Это ничего не изменило, я не стал поглощать живу в промышленных масштабах, просто стоять на ноющих ногах было невыносимо.
Солнце медленно катилось за горизонт, а я вся стоял поглощённый мыслями. Как можно использовать живу для усиления тела? Охотник ведь не просто так тащил груженую телегу одной рукой. Вероятно таких культиваторов как он и я полно в этом мире. А значит есть и технология позволяющая стать сильнее.
Не сказать что я жажду таскать телеги туда сюда как ломовая лошадь, скорее мне бы хотелось просто не уставать от малейшей нагрузки. А ещё я каждый вечер чувствую непреодолимую тягу к спиртному. Труд до потери пульса помогает ненадолго забыться. Но всё же организм неимоверно бунтует.
– Вместо водки, выпью живы и пойду посплю счастливым. – Усмехнулся я открыв глаза.
Вокруг было уже темно. Слишком темно. Сколько я тут стою то? Минут пять, может десять? В правом верхнем углу зрения мелькали сообщения системы. Сосредоточившись на них я открыл рот от удивления.
Текущий запас Живы: 41,012 /???
Это что получается? Я погрузился в транс и простоял так больше часа? Да, судя по накопленной живе, так оно и есть. А это что такое? Земля в радиусе метра вокруг яблони высохла и потрескалась, как будто дерево выпило всю влагу и переработала её в живу, отдав мне. Я отдёрнул руку и посмотрел на яблоньку с каким-то трепетом.
– Прости. Если бы я простоял на пару часов дольше, то мог бы тебя и убить. – Сказал я смотря на ветви, которые слегка подсохли. Поливать дерево смысла не было, так как на улице осень и слякоть. Почва и без моей помощи напитается влагой через пару минут.
Выходит жива не бесконечная. Деревья для меня выступают как проводник поставляющий энергию в мою тело. Возникает резонный вопрос. Так поглощают энергию все культиваторы или только я? Ответа не было, зато в теле была лёгкость. Я будто хорошенько отдохнул. Впрочем, это никак не повлияло на таймер смерти. Я всё так же умирал, и теперь до момента гибели оставалось чуть больше семи дней.
– Пойду выиграю парочку часов жизни. – Сказал я и отправился в баню.
Парился от души. Хлестал себя веником, обливал холодной водой и снова хлестал веником. Тело вибрировало от перепада температур, а в голове приятно шумело. Закончив банные процедуры я вернулся в дом, забрался на печку и провалился в сон быстрее чем смог посмотреть сколько часов жизни удалось отыграть у костлявой.
Утро началось не с кофе, а с безумно громких воплей соседских петухов. Я скатился с печки, натянул высохшую рубаху пахнувшую дымом и рысью побежал к мастерской, перепрыгивая через лужи и задыхаясь от утреннего холода.
Отперев дверь я ворвался внутрь и метнулся к каркасу столешницы лежащему на полу. Эпоксидка застала. Точнее жижа полученная из слизня застыла. Конструкция превратилась в монолитную прозрачную поверхность. Идеально гладкую по центру, чуть бугристую по краям, с характерным стеклянным блеском.
В глубине прозрачного слоя виднелись зелёные островки мха, белые вкрапления берёзовой коры, тёмные полосы обожжённого дерева и россыпь гладких камешков. «Река» между досками выглядела именно так, как я задумал. Полоса жидкого стекла, прозрачная, с зеленоватым оттенком, через которую проступал рисунок натурального дерева.
Жаль у меня нет красителей, ведь если смешать слизь с краской, то можно получить такое диво дивное, за которое отдадут полцарства, а может запытают мен до смерти чтобы узнать как я это сотворил.
Я провёл ладонью по поверхности. Гладко, как отполированный мрамор, только теплее. Постучал костяшкой по плите и услышал глухой, плотный звук. А самое главное ни внутри ни на поверхности не было пузырьков.
При работе с эпоксидкой самая главная проблема это чёртовы пузырьки. Для их устранения используют вибростолы или просто постукивают по форме чтобы воздух вышел из укромных местечек. А здесь слизь растеклась так плотно, что заполнила все участки без исключения.
– Получилось. – прошептал я улыбаясь.
Теперь столешницу нужно поставить вертикально, чтобы осмотреть со всех сторон, хорошенько отшлифовать и покрыть лаком. Я сбил каркас киянкой и попытался приподнять столешницу за край, но она даже не шелохнулась.
Слой застывшей слизи толщиной в четыре сантиметра, пара досок, немного коры, мха и камешков, а вместе это весило килограммов семьдесят, а то и больше. Для моего истощённого тела, это примерно как для муравья поднять кирпич.
Я попробовал ещё раз. Выпрямил спину, согнул ноги, чтобы поднять тяжесть за счёт ног, а не спины и потянул вверх. Кряхтя от натуги я понял что всё бесполезно. Столешница словно приросла к полу и сдвинуть её в одиночку было так же реально, как сдвинуть бетонную плиту перекрытия голыми руками.
Мне нужна помощь, а помощь в деревне, где от тебя шарахаются, как от чумного, ресурс более дефицитный, чем золото…
Я вышел на улицу и огляделся, надеясь увидеть хоть одно доброжелательное лицо. Утренняя деревня просыпалась лениво: дымили трубы, кудахтали куры, где-то мычала корова. Улица была почти пуста, если не считать старика, шаркавшего по дороге в сторону колодца с пустым ведром в руке.
Старик был сухой, жилистый, с морщинистым лицом цвета печёного яблока и белой бородой, заправленной за пояс. Шёл медленно, прихрамывая на левую ногу, и ведро в его руке покачивалось с характерным скрипом.
– Дед! – окликнул я, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно. – Подсоби, а? Поднять хреновину одну нужно, тяжёлая, зараза, один не справлюсь.
Старик остановился, повернулся и окинул меня презрительным взглядом.
– Ты чё, молодого увидел, что ль? – скрипнул он, сощурив глаза, в которых не было ни капли сочувствия. – Я за так спину гнуть не намерен. Мне уже за шестой десяток. Спину ежели прихватит, то хоть в гроб полезай.
Справедливо. В этом мире ничего не давалось бесплатно, и я это понял уже давно. Как на стройке: хочешь, чтобы электрик кинул кабель вне очереди, неси бутылку. Хочешь, чтобы крановщик задержался на час, плати за переработку.
– А чего тебе нужно, дед? – спросил я. – Может, помочь чем?
Старик почесал бороду, пожевал губами и кивнул:
– Ну, так-то воротина у меня перестала закрываться. Вторую неделю мучаюсь, подпираю колом. Если починишь, помогу с твоей хреновиной.
– Запросто. – Улыбнулся я, забежал в мастерскую, взял киянку, зубило и пилу, а после отправился следом за стариком.
Его изба оказалась намного крупнее моей хибары. Но выглядела так же паршиво. С просевшим крыльцом и покосившимся забором. Ворота были двустворчатые, на деревянных петлях, и проблема обнаружилась мгновенно.
Левая стойка просела. Видимо, подгнил нижний венец, и створка уехала вниз, цепляясь нижним краем за землю. Классический случай, который я видел раз двести на объектах реставрации.
Решение было простым: подложить под стойку камень, выровнять по уровню и закрепить. Нашёл подходящий булыжник у забора, поддомкратил стойку рычагом из жерди, сунул камень под основание, подбил киянкой. Проверил, створка пошла свободно, не задевая земли. Пять минут работы, если не считать времени на поиск камня. Старик проверил ворота, открыл-закрыл пару раз и одобрительно хмыкнул:
– Ну чё, спасибо, что ль, – буркнул он и повернулся к дому с видом человека, который считает сделку закрытой.
– Э, – окликнул я его, – а мне помочь? Мы же договаривались, дед!
Старик отмахнулся, не оборачиваясь:
– Не кипишуй, – бросил он через плечо, и, задрав голову к окну, рявкнул с такой мощью, которой трудно было ожидать от тщедушного тела: – Петруха! Сукин сын! Подь сюды!
Тишина. Потом скрип половиц, глухой удар, невнятное бормотание, и из дверей дома вывалился здоровенный детина. Коренастый, широкоплечий, с рыжими волосами, торчащими во все стороны, как солома из стога, и россыпью веснушек на круглом добродушном лице. Лет двадцати пяти на вид. В мятой рубахе, с заспанным лицом.
– Чё случилось, дед? – зевнул он, почёсывая затылок.
– Иди с Яриком, – дед ткнул в мою сторону узловатым пальцем. – Помоги ему. Чё-то там поднять надо.
Петруха перевёл взгляд на меня, и в его сонных глазах промелькнуло сомнение:
– А мне оно зачем? – протянул он, явно не горя энтузиазмом.
Дед, не говоря ни слова, пнул Петруху прямо по берцовой кости, да так что парень запрыгал на одной ноге, потирая место ушиба.
– Живо, я сказал! – рявкнул старик. – Ты в моём доме живёшь, моё жрёшь, а значит делаешь, что я тебе говорю!
Петруха обиженно посмотрел на деда и нехотя зашагал за мной. По дороге к мастерской мы молчали первые минуты, потом Петруха покосился на меня и вдруг спросил:
– Чёт ты давно не бедокурил. Пить, что ли, бросил?
Я посмотрел на него с интересом, потому что это был первый человек в деревне, кроме Древомира, который заговорил со мной не для того, чтобы оскорбить.
– Ага, типа того, – ответил я.
– Это правильно. А то у меня папанька в прошлом месяце от перепою помер. Печень отказала. Так лекарь сказал. Ты бы тоже подох, ежели не остепенился бы.
– Может, ещё и подохну, – сказал я, криво улыбнувшись. – Через недельку.
Петруха нахмурился, не поняв моей иронии, но задавать вопросов не стал.
Мы вошли в мастерскую и я пропустил Петруху вперёд, указав на столешницу, лежащую на полу:
– Вот. Нужно поднять и поставить вертикально.
Петруха подошёл к столешнице, примерился, ухватил столешницу за край одной рукой, крякнул и поднял её легко словно лист картона. Он поставил столешницу вертикально, прислонив к стене. А потом замер и уставился на неё, раскрыв рот от удивления.
Столешница, повёрнутая лицом к свету, из единственного окна мастерской, выглядела шикарно. Прозрачная «река» из застывшей слизи играла на свету, преломляя лучи, и в её глубине мох казался живым, подводным лесом, камешки блестели, как самоцветы, а обожжённые доски с их рельефной текстурой создавали контраст, от которого вся композиция приобрела глубину.
– Это чё за магия такая? – выдохнул Петруха, и в его голосе было столько искреннего, неподдельного изумления, что меня начала распирать гордость за проделанную работу. – Никогда такого не видел. Это как… это будто сверху на лес смотришь. С высоты.
Я улыбнулся, потому что именно такого эффекта и добивался. «Вид сверху», аэрофотосъёмка лесной поляны, вмурованная в столешницу:
– Когда руки растут из нужного места, можно и не такое сделать. – сказал я с гордостью в голосе.
– Эт из чего сделано-то? – Петруха осторожно потрогал поверхность пальцем, как ребёнок трогает мыльный пузырь. – Стекло что ль?
– Эпоксидная смола, – ответил я, прекрасно понимая, что для Петьки эти слова звучат как заклинание на мёртвом языке. – Что-то вроде древесной смолы, только вообще не древесная.
– Охренеть, – подытожил Петруха с религиозным благоговением. – Красиво. – Мы постояли минуту любуясь моим творением и после он спросил. – Ещё какая помощь нужна?
