Текст книги "Восхождение Плотника (СИ)"
Автор книги: Антон Панарин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)
ВНИМАНИЕ! Вы поглотили 0,01 единицу живы.
Разблокирован Путь Культивации: «Древо жизни»
Описание: Древнейший путь основанный на способности чувствовать и направлять Живу, жизненную силу, текущую в древесных волокнах. Практикующий учится резонировать с деревом, черпая из него энергию для укрепления тела и духа.
Текущий уровень: 0 (Непробуждённый) Прогресс до следующего уровня: 0,0%
Глава 2
Я стоял столбом, одной рукой касаясь бревна, а другой прижав скобель к бедру, и перечитывал сообщение раз за разом. Путь культивации? Жива, текущая в древесных волокнах? Это что ещё тако…
– Ярик! – рявкнул Древомир и швырнул мне в спину деревянный брусок, который попал прямо между лопаток заставив выгнуться дугой от боли. – Чего застыл, как пень⁈ Бревно само себя не обтешет! Работай скотина! И сыми ты свои перчатки! Ей богу, как белоручка в них.
Появилось жгучее желание швырнуть брусок обратно в мастера, но я сдержался. Одна глупая выходка может стоить мне жизни, ведь другой работы в деревне мне явно не дадут. Нужно работать, иначе Древомир не просто выгонит меня, а реально засунет куда-нибудь этот скобель, и не факт, что рукояткой вперёд.
Я установил бревно на козлах, упёр один конец в стену для фиксации и начал снимать кору. Движение весьма простое. Ставишь скобель под углом к волокнам, нажимаешь двумя руками, ведёшь на себя длинным, ровным движением. Кора отходит полосой, обнажая светлую заболонь.
Заболонь это наружный, молодой слой древесины, расположенный непосредственно под корой. Раз, два, три. Поворачиваешь бревно, и повторяешь движения пока не очистишь его полностью от коры.
В прошлой жизни я бы справился с задачей максимум за пару часов. В этой всё оказалось куда сложнее.
Руки устали через пять минут. Не «немного подустали», а буквально налились свинцом, словно я не кору снимал, а разгружал вагон с цементом. Мышцы предплечий горели, пальцы немели, скобель норовил выскользнуть из вспотевших ладоней и дважды чуть не полетел на пол.
Тело Ярика было истощено до предела. Двадцатилетний парень с физическими кондициями семидесятилетнего астматика, и это ощущалось в каждом движении.
Я останавливался через каждые десять-пятнадцать проходов, переводил дыхание и кашлял в рукав. Стараясь кашлять потише, чтобы не привлекать внимания Древомира, и снова брался за работу.
Кора сходила неровно. Скобель где-то врезался слишком глубоко, снимая кору вместе с кусками заболони, где-то наоборот, оставлял лохмотья, которые потом приходилось подчищать. Мой мозг точно знал, как нужно вести скобель, под каким углом, с каким нажимом, но руки не слушались и жили своей жизнью постоянно дрожа.
В голове тут же всплыла цитата «Тварь я дрожащая или право имею?». Очевидно что сейчас я был именно дрожащей тварью, с которой пот лился ручьями.
На втором бревне скобель соскочил и полоснул по левой руке. Перчатка спасла от глубокого пореза, но лезвие рассекло ткань и кожу под ней. Я зашипел от боли, прижал рану другой рукой и тихо выругался.
– Порезался? – Спросил Древомир даже не оборачиваясь. – Ничего, пока кисть себе не отсёк, можешь работать. Тряпкой замотай и продолжай строгать.
Стиснув зубы я снял перчатки и осмотрелся. Замотай тряпкой? А гдеж её взять? Единственная тряпка это моя засаленная рубаха, но рвать её я не стану. Ладно. Порез не такой глубокий. Поработаю на славу и докажу этому старому хрычу что чего-то стою!
Не прошло и получаса как я порезался снова. На этот раз теслом, когда перешёл к обтёске. Тесло, инструмент серьёзный! Поперечный топорик с изогнутым лезвием, которым снимают слой древесины, формируя плоскость. В умелых руках это незаменимая вещь, в неумелых, орудие членовредительства.
Мои руки, к сожалению, относились ко второй категории. Тесло скакало по бревну, оставляя рваные задиры вместо ровных срезов, и при очередном замахе лезвие чиркнуло по костяшкам правой руки, срезав кожу до мяса.
Древомир, услышав мой поток мата, и нехотя подошёл, осмотрел бревно, а после тяжело вздохнул:
– Свинья рылом пашет ровнее, – резюмировал он, проведя ладонью по изуродованной поверхности, а после влепил мне такую затрещину что в глазах потемнело.
– Я исправлюсь, мастер, – ответил я с вызовом посмотрев ему в глаза.
– Ага. Свежо преданьице. – хмыкнул он и вернулся к верстаку.
Я заметил, как Древомир поднёс кулак ко рту и коротко, но сухо кашлянул. Потом ещё раз. И ещё раз уже протяжнее, с характерным глубоким присвистом, который я слышал достаточно часто в собственных лёгких. В моей голове сразу родилась идея. Нужно выбить финансирование у мастера и купить респираторов. А если их не продают, то купить ткани и сделать их самостоятельно.
– Мастер Древомир, – позвал я примеряясь теслом к бревну. – Вы тоже кашляете от пыли?
Древомир зло зыркнул на меня:
– Не твоё дело, щенок. – Пару секунд он сверлил меня взглядом, будто вот вот подойдёт и снова врежет, а после буркнул. – Не от пыли. Пока за брёвнами ездил, продуло на обратном пути. Ничего, вечером в баню схожу, попарюсь как следует, и к утру всё пройдёт. Баня любую хворь вышибает на раз, эт тебе не травки-муравки знахарские.
При слове «баня» внутри меня что-то ёкнуло, и я почувствовал, как всё тело буквально взвыло от желания попариться. Жуть как захотелось смыть пот и эту проклятую экзему. Ну, не смыть, конечно, но хотя бы облегчить зуд, размочить коросты, дать коже продышаться. Судя по запаху, исходящему от тела Ярика, последний раз он мылся примерно… никогда.
– Мастер, – начал я, стараясь, чтобы голос не звучал как у попрошайки, – а мне… можно тоже в баню?
Древомир повернулся ко мне, окинул взглядом с ног до головы, а после усмехнулся и отвернулся.
– В баню? – переспросил он. – Размечтался! Пока восемь брёвен не обстругаешь и не обтешешь так, чтобы я мог по ним ладонью провести и ни одной занозы не словить, хрен тебе, а не баня! Закончи работу до полуночи, тогда и поговорим.
Я вздохнул так, что, казалось, выдохнул из себя остатки воздуха вместе с надеждой на человеческое обращение. Перехватил тесло поудобнее, примерился и нанёс первый удар, стараясь вести лезвие по волокнам, а не поперёк. Получилось не то чтобы хорошо, но хотя бы без задира. Второй удар, вышел чуть лучше. Третий почти ровно. Тело училось медленно и неохотно, но с каждым ударом получалось всё лучше.
И тут в углу зрения снова мигнула Система:
Прогресс «Обработки древесины» (Ступень 1): 1% / 100%
Один процент из ста? За полчаса каторжной работы, два пореза и литр пота я получил один процент? С такими темпами я быстрее умру от потери крови чем достигну второй ступени. С другой стороны у меня только что было ноль процентов прогресса, а единица это уже что-то.
Жаль только что мне так и так помирать через десять дней, а для того чтобы поднять ступень деревообработки потребуется поменьше мере месяц тяжкого труда без выходных и проходных. Что ж, в таком из случаев следует меньше рефлексировать и больше работать.
Следующий час прошёл в монотонном ритме: удар тесла, поворот бревна, удар, поворот, кашель, удар, поворот, остановка, чтобы отдышаться.
Древомир работал за верстаком молча. Он изредка покашливал на меня и неодобрительно цокал языком. Но на его цокания я обращал куда меньше внимания чем на кашель мастера. Его кашель мне определённо не нравился. Мой собственный кашель мне конечно же тоже не нравился, но у Древомира он звучал куда хуже. Впрочем, сейчас я при всём желании не мог помочь ни ему, ни себе и просто продолжал работать.
Система мигала с издевательской регулярностью каждые пару часов:
Прогресс «Обработки древесины» (Ступень 1): 2% / 100%
Прибавка была мизерная. Такая же мелкая, как зарплата стажёра на государственной стройке. Но крохи лучше, чем ничего. Если я буду работать каждый день, медленно, через боль, через кашель и порезы, рано или поздно руки начнут слушаться. Навык вырастет, и я смогу выплатить долг и исцелиться. А потом глядишь и к былой профессии вернусь. Чем чёрт не шутит?
Обрабатывая брёвна я ощущал пульсирующее тепло. Но оно не просто согревало руки, а пусть и незначительно, но смывало усталость накопленную в мышцах. Это было странно. Однако после того как я прикоснулся к восьмому бревну система услужливо сообщила:
ВНИМАНИЕ! Вами накоплено 0,08 единиц живы. Когда вы накопите 1.0 живы, то сможете направить энергию на восстановление физических сил организма.
Одну единицу? И что тогда случится? Я просто избавлюсь от усталости или же это позволит мне исцелиться?
– Ярый! – окрикнул меня Древомир, заставив вздрогнуть. – Хорош ворон считать! Шевели своими корявками пока не стемнело!
Я и так шевелил. Руками, ногами, всем, чем мог. При этом старался не думать о том, что на горизонте уже садится солнце, а у меня обработано только полтора бревна. Зато я стёр в кровь пальцы, лёгкие хрипят, как старый аккордеон, и Система радостно сообщает, что навык вырос аж до трёх процентов.
– Всё. Перекур. – Рыкнул Древомир, вытащил из-за верстака зелёное яблоко и швырнул мне.
Закашлявшись, он вышел из мастерской. А я тут же рухнул прямо в гору стружки которую успел настрогать. Сил мягко говоря не было. Голова раскалывалась, руки, плечи, спина и ноги горели огнём. Я до сих пор трудился лишь на морально волевых, но и они заканчивались. Ещё и живот начал неистово урчать. Очень хотелось есть.
Я посмотрел на зелёное яблоко и не теряя времени грызанул его. Вкусно, сил нет! Аж скулы свело от такой кислятины. Как будто яблоко месяц вымачивали в лимонной кислоте. Но это первая еда которая досталась мне в этом мире, а значит съем всё без остатка! Так и поступил. Слопал всё яблоко вместе с семечками, оставил лишь хвостик. Правда сытости это не прибавило, кажется я лишь распалил аппетит.
Пока жевал эту кислятину, вспомнил что дважды вытянуть живу из одного бревна не получается. А жаль. Очень хочется накопить эту самую единицу и посмотреть что случится.
Пока мастера не вернулся, я пробежался по мастерской трогая всё подряд в надежде что новая сотая часть живы смоет усталость и подарит хоть какое-то облегчение. На удивление, мои труды окупились!
ВНИМАНИЕ! Вы поглотили 0,009 единиц живы. Накоплено живы 0,089 единиц.
Из этого можно сделать вывод что в свежесрубленной древесине живы куда больше чем в уже обработанной. Стоп! Если так, то сколько же живы в живом дереве? Нужно выяснить!
Ноги сами собой понесли меня к двери мастерской. Но я даже до ручки не успел дотянуться, как вдруг она распахнулась и я натолкнулся на Древомира жующего серую лепёшку. Я невольно сглотнул при виде нормальной еды.
– Перекур окончен. – сказал мастер толкнув меня в грудь.
Я отшатнулся назад, едва не рухнув на пятую точку и вернулся к работе. С каждой минутой работать становилось труднее. Во-первых из-за истощения, а во-вторых потому что за окнами мастерской начали сгущаться сумерки и видимость упала практически до нуля. Теперь я не работал, а скорее изображал работу.
Тесло в руках весило как будто килограммов двадцать. Каждый замах отдавался болью в плечах и пояснице, ноги подкашивались. Я промахнулся мимо бревна, тесло воткнулось в козлы, и я повис на рукоятке, не в силах ни выдернуть инструмент, ни удержаться на ногах. В глазах плыли чёрные круги, лёгкие хрипели.
Древомир, который последние полчаса старательно мастерил сундук, порой поглядывал на меня с нарастающей тревогой. Переживал он не за моё здоровье, а за сохранность своих брёвен. Наконец-то он отложил рубанок и вытер лоб тыльной стороной ладони.
– Всё, в расход, – произнёс он тоном, каким врач объявляет конец приёма. – Не видать уже нихрена. Иди домой, пока не покалечился.
Я выпрямился, упёрся ногой в козлы и с трудом высвободил тесло, а после аккуратно повесил на стену, туда, откуда снял утром. Руки тряслись так, что я дважды промахнулся мимо крюка, но всё-таки зацепил. Хотелось просто лечь на пол, прямо здесь, среди стружки и опилок, и заснуть. Но я прекрасно понимал, что Древомир такого порыва не оценит и выметет меня из мастерской вместе с мусором.
– Мастер Древомир, – начал я, стараясь, чтобы голос звучал не как скулёж, а хотя бы как вежливая просьба, – а полагается ли мне за труды мои ратные… ну, хоть какой-нибудь ужин? Я весь день ничего не ел.
Древомир уставился на меня с таким выражением, словно я попросил у него руку дочери или зарплату на год вперёд.
– Труды, – повторил он, и в его голосе звучал исключительно сарказм. – Труды, блин. Ты на бревно-то глянь, чего натрудил. Бракодел несчастный. По-хорошему тебя палкой стоило бы огреть за такую работу, а не ужином кормить. Но ежели я тебя палкой по голове угощу, то совсем дурачком станешь.
Вздохнув Древомир полез за верстак и вытащил кусок хлеба. Не ломоть, не краюху, а бесформенный огрызок, который выглядел так, словно его сначала уронили в лужу, потом высушили на солнце, а потом по нему проехала телега. Чёрствый настолько, что при ударе о стол он бы, вероятно пробил столешницу.
– Держи, – Древомир кинул мне этот артефакт, и я поймал его обеими руками, едва не выронив от неожиданной тяжести. – Больше ничего нет, не обессудь. Завтра приходи вовремя, без перегара, тогда получишь миску каши, как все люди, а не объедки.
Я посмотрел на хлеб. Корка была каменной, мякиш серый, и с одного бока по нему расползлось сине-зелёное пятно плесени размером с пятак. Аппетитно, ничего не скажешь. На стройке такой хлеб выбросили бы не задумываясь. Но у меня в животе было так пусто, что желудок, казалось, начал переваривать сам себя, и даже этот окаменевший огрызок вызвал приступ слюноотделения, как у собаки Павлова.
– Спасибо, мастер, – сказал я совершенно искренне, убирая хлеб за пазуху.
И тут в голове щёлкнуло. Хлебная плесень! Это же чёртов пенициллиум! Грибок, из которого Александр Флеминг в тысяча девятьсот двадцать восьмом году получил пенициллин, совершив одно из величайших открытий в истории медицины.
Конечно, от хлебной плесени до настоящего антибиотика, как от бревна до Кёльнского собора. Но в Средние века люди интуитивно использовали заплесневелый хлеб для лечения ран и лёгочных болезней, и это работало. Криво, косо и непредсказуемо, но работало. А всё потому что плесневые грибки действительно вырабатывают вещества, подавляющие рост бактерий.
У меня бронхит в тяжёлой стадии, который без лечения убьёт меня через десять дней. Антибиотиков в этом мире как я понимаю нет. А вот плесень есть! Прямо у меня за пазухой!
Это не лекарство, конечно. Скорее лотерея. Но это лучше чем ничего. Я уже собирался выходить, когда обернулся и посмотрел на пол мастерской, усыпанный стружкой, щепой и полосами коры, которую я содрал с брёвен за день. Кора лежала кучей. Длинные, скрученные ленты соснового луба, рыжевато-коричневые снаружи, светлые изнутри, ещё влажные и пахнущие смолой.
– Мастер Древомир, – снова обратился я, и мастер поднял голову с выражением «ну что ещё». – Вы не будете против, если я заберу обтёсанную кору? У меня в срубе такие щели что если их не законопатить, то зимой я точно от холоду дубу дам.
Древомир посмотрел на кору, потом на меня и кивнул:
– Делай что хочешь. Кора сырая, для растопки всё равно не годится, только место занимать будет.
Пока он не передумал, я тут же перепрятал кусок хлеба в карман штанов, снял рубаху, расстелил её на полу, как мешок, и принялся набивать корой. Набил так, что рубаха превратилась в тугой, бесформенный тюк, перевязал рукавами и взвалил на плечо. Весило это добро сущие пустяки, но при моём нынешнем состоянии тюк казался неподъёмной ношей.
– До завтра, мастер, – закряхтел я вываливаясь на улицу.
Мастер ничего не ответил, только плотнее захлопнул дверь за моей спиной.
Дорога до дома, если это слово вообще применимо к той конуре, в которой обитал прежний Ярик, заняла минут двадцать и показалась бесконечной. Ноги заплетались, тюк оттягивал плечо, в груди клокотало и хрипело, и каждые двадцать шагов приходилось останавливаться, чтобы продышаться и не упасть.
Мимо проходили деревенские, и я чувствовал на себе их взгляды полные презрения. Кто-то шарахался в сторону, завидев меня, кто-то кривился будто лимон укусил. А одна тётка демонстративно зажала нос и перешла на другую сторону улицы. Что тут скажешь? Я местная звезда.
Добравшись до своей хибары с дырявой крышей, я вошел внутрь и сбросил тюк в угол. Внутри было холоднее, чем снаружи, и это при том, что на улице стоял промозглый осенний вечер. Причина была проста и очевидна даже без инженерного образования: сруб был изрешечён щелями так, словно его собирали не из брёвен, а из макарон.
Между венцами зияли прорехи в палец шириной, через которые свободно задувал ветер. Мох, которым когда-то были проконопачены стыки, давно истлел и вывалился. Утепления никакого. Как в этом жил человек, остаётся загадкой. Хотя, какая ещё загадка? Ярик просто пил, пока не переставал чувствовать холод, а потом падал и засыпал.
Дров не было. Растопки не было. Воды тоже, если не считать того мерзкого таза с мутной жижей, который стоял в углу. Полагаю воду в нём не меняли с момента сотворения мира. Очаг закопчённое и забит золой. Одним словом хибара мало приспособлена для жизни.
Я сел на лежанку, которая представляла собой доску на двух чурбаках, накрытую истлевшей рогожей, и достал хлеб из кармана. Посмотрел на него при лунном свете, сочившемся через щели. Каменный, серый, с пятном плесени. Красота. Ресторан «Мишлен», одна звезда, правда минус одна.
Но куда деваться? Есть хочется так, что челюсти сводит. Пришлось грызть эту окаменелость. Зубы скользили по корке, как по наждаку. Вкус кислый, затхлый, с горчинкой от плесени. Но желудок принял подношение с восторгом, и по телу разлилось слабое тепло, которое дают первые калории после целого дня голодания.
Я сожрал почти всё, оставив небольшой кусочек, для того чтобы разводить на нём плесень. Убрал его в самый тёмный и влажный угол хибары, туда, где стена граничила с землёй и от сырости уже проступал зеленоватый налёт. Идеальные условия для разведения пенициллиума.
Через несколько дней, если повезёт, плесень разрастётся, и у меня будет хоть какое-то подобие лекарства. Не пенициллин, конечно, а его далёкий прадедушка, старый и немощный. Вот бы ещё хлебом разжиться. На крохотном огрызке много не вырастишь.
Невольно я вспомнил нашего фельдшера из стройотряда. Он любил говорить: «Лечимся тем, что есть. Зелёнкой снаружи, водкой внутри. И наоборот, в зависимости от ситуации».
Водки, впрочем, у меня не было, и слава богу. Это тело и так наполовину состояло из метаболитов этилового спирта, и добавлять туда ещё, всё равно что подливать керосин в горящий дом.
В этот момент голова трещащая по швам напомнила о себе. Точно. У меня ведь жесткое обезвоживание, а я ещё и не пил весь день. Нужно достать воды. Я подобрал таз, выплеснул содержимое за порог и задумался. Колодец в деревне был один. На площади, рядом с домом старосты. Общественный, с воротом и деревянным срубом.
Я видел его по дороге в мастерскую и обратно. Но идти к колодцу значило тащиться через полдеревни, а местные и так относятся ко мне, мягко говоря, без восторга. Впрочем, у меня такое обезвоживание, что особого выбора то и нет.
Я вытряхнул стружку из рубахи, оделся и выбрался из хибары с тазом под мышкой. На дворе стояла ранняя осенняя тьма. Не полная темень, а серо-синяя полумгла, которая бывает в первый час после заката. Холод обхватил со всех сторон заставив поёжиться. Я направился в центр деревни, но не успел пройти и пятидесяти метров, как меня облаяла какая-то шавка едва не грызанув за ногу.
– Фу! Зараза! – Рыкнул я на неё и замахнулся тазом.
Жалобно пискнув собака дала дёру и стала гавкать на меня с почтительного расстояния. Так то! А то ишь чё, привыкли Ярика шпынять.
Спустя пару минут я добрался до колодца. Хвала богам к крючку было приделано деревянное общественное ведро! Радуюсь я этому потому как обычно висит только крючок, а люди приходят к колодцу уже со своими вёдрами, а у меня к сожалению ведра нет. Только таз.
Сбросил ведро в колодец и услышал плеск на дне. Подождал пока ведро утонет, а после начал крутить ручку поворотного механизма. Что я там говорил? Тяжело работать скобелем? Ну так поднимать ведро после трудового дня оказалось на порядок труднее. Руки дрожали от напряжения, а я всё крутил и крутил, пока чёртово ведро не показалось на поверхности.
Вытащив ведро, я выплеснул часть воды в таз чтобы его промыть. Хорошенько протёр руками поверхность ёмкости поражаясь тому какая ледяная вода в колодце, аж пальцы сводит. Обмыв таз вылил туда оставшуюся воду и сделал небольшой глоток. По горлу прокатился дикий холод. Если продолжу пить, то чего доброго ещё и простужусь, а с меня и бронхита довольно.
Забрал таз и поплёлся обратно к своей хибаре. Собаки больше на меня не лаяли, зато пьяный мужичонка повстречался.
– Ярик, мать твою за ногу. Ну чё ты воду плещешь то? Глянь какую грязищу развёл! – улыбаясь сказал он показывая на жирнющую колею состоящую из грязи.
Разумеется сделал её не я.
– Дядь Петь, ежели я осени не помогу дороги размочить, то кто поможет? – спросил я и мужик заржал.
– Ха-ха! И то верно. – Хихикнул он и нетрезвой походкой пошел дальше.
Вернувшись в свою хибару я поставил таз на лавку, набрал воды в ладони и умылся. Ледяная вода тут же взбодрила и я пожалел что это сделал. Всё же надо было бы поспать после столь тяжелого дня. Ну да ладно. Маленькими глотками стал пить воду согревая её во рту. Пил до тех пор пока не почувствовал тяжесть в животе.
– Хороша водица. – Улыбнулся я и плюхнулся на лежанку, которая для Ярика была кроватью.
Она жалобно скрипнула, но не развалилась. Закрыв глаза я попытался уснуть. Вот только сон совершенно не спешил переносить меня в новый день. Да и как тут уснёшь? Из щелей так сквозит, что зуб на зуб не попадает. Дрожу будто только из проруби вылез. Надо как-то законопатить щели. Просто забить их корой не выйдет, нужно её с чем-то замешать. В идеале с глиной.
Из воспоминаний Ярика, я знал что деревня находится на холме. Со всех сторон её окружает лес, а внизу на севере течёт река. Звалась она Щура. Почти как Щука. Поднявшись, я решил туда и направиться в поисках глины. Вышел из хибары и через минут пятнадцать ходьбы добрался до края деревни.
Правда покинуть деревню не удалось. Путь мне преградил частокол. Высокий, метра три, с заострёнными кольями и деревянными вышками по периметру. На вышках стояли крепкие мужики, курили и тихо о чём то переговаривались. Я остановился у ворот и увидел что они заперты на засов.
– Чё припёрся⁈ – послышался крик с вышки.
– Прогуляться хочу. – ответил я пытаясь рассмотреть лицо говорившего.
– Иди спи! Завтра погуляешь. – Крикнули с вышки и послышались тихие смешки.
– Не спится. – Устало ответил я. – Открывай. Полчасика у воды пошляюсь и вернусь.
– Ярик, дурья твоя башка. Ночью у реки всякая погань бродит. Схарчат тебя как пить дать. Мне то в целом насрать, но от старосты потом нагоняй получать неохота.
– Нормально всё будет. – Сказал я хватаясь за засов.
– Вот баран упёртый. – Рыкнул мужик и полез вниз с вышки.
Коренастый, рыжий, с веснушками на лице и фингалом под глазом.
– Сенька! Если чё, скажешь старосте, что он сам вылез за частокол! – Крикнул рыжий.
– Ясен хрен сам. – Ответил Сенька с левой вышки.
– Ну всё. Топай, пропойца. – усмехнулся рыжий открывая ворота.
Поблагодарив его я пошел вниз по склону холма. Под ноги вечно попадались камни о которые я спотыкался. Луна хоть и светила, но её света явно не хватало для безопасного спуска, из-за чего приходилось плестись как улитка.
Спустя пять минут я наконец то добрался до обрывистого берега, под которым в сумеречном свете тускло поблёскивала вода. Течение было медленным, берега пологие, местами глинистые. Пахло здесь тиной и тухлятиной. Аромат тины меня не смущал, а вот тухлятина…
Осмотревшись по сторонам я не увидел опасности, но зато задохнулся от восторга. Пейзаж тут был такой, от которого в прошлой жизни меня бы потянуло достать фотоаппарат.
Я спустился к воде по глинистому склону, пару раз поскользнувшись и чуть не уехав вниз на заднице. Вода у берега оказалась кристально прозрачной и холодной. Можно было бы искупаться, вот только с моим бронхитом это будет фатальной ошибкой. Того и гляди система оставшиеся десять дней жизни сократит до пяти.
Ну хотя бы перчатки постираю. Сняв перчатки, быстро окунул их в реку, немного потёр и снова окунул. Неплохо бы и рубаху постирать, но тогда у меня вообще не останется никакой одежды.
Пока стирал перчатки заметил что экзема на ладонях и предплечьях выглядела жутковато. В сумерках красные, мокнущие пятна казались чёрными, как ожоги. Холодная вода немного сняла зуд, но я знал, что через полчаса всё вернётся с удвоенной силой. Ничего, хотя бы грязь смыл. Нужно чем-то залечить ранки на руках, а то того и гляди загноятся ранки.
Осмотревшись я заметил под обрывом, у самой кромки воды, глинистый склон обнаживший пласт серо-голубой глины. Жирной, плотной, влажной и идеально пластичной. Подойдя к склону я присел и ковырнул глину пальцами. Размял между большим и указательным. Глина была чистой, без песка и камешков, с характерной маслянистой текстурой.
В голове пронеслось «Строительная глина». Точнее, герметизирующая. Именно такой замазывали швы в деревянных срубах, когда мох не держал, а пакли не было. Я видел подобные решения в десятках старых деревенских домов на Русском Севере.
Глина, смешанная с рубленой соломой, мхом или древесной корой, что делало её отличным уплотнителем и герметиком в одном лице. Разумеется это не идеальный материал. При высыхании трескается, но глина точно поможет мне пережить зиму.
Сняв рубаху я стал руками загребать в неё глину. Через пятнадцать минут работы я согрелся и даже вспотел, а ещё набрал килограммов семь-восемь глины. Увесистый ком, от которого ныли и без того измученные руки.
Завязал рукава рубахи, сделав подобие мешка, а после закинул его на плечо и поплёлся обратно в деревню.
Обратный путь меня окончательно доконал. В дрожа от холода и хрипя от бронхита я чувствовал что близок к тому чтобы высыпать чёртову глину и пойти спать в дырявую хибару. Я дважды останавливался, чтобы откашляться, один раз споткнулся о корень и едва не скатился вниз с холма. А потом я услышал всплеск. Обернувшись увидел нечто огромное рассекающее водную гладь Щуры.
Чёрная тень с характерными шипами на позвоночнике, как у динозавра. Сердце ёкнуло, адреналин хлынул в кровь и я пулей помчался к частоколу позабыв про усталость! Не знаю что это за тварь, но хвала вселенной за то что она не набросилась на меня, пока я стирал перчатки!
Подбежав к воротам я со злостью пнул их ногой, так как ворота были закрыты.
– Открывайте мать вашу! – Прохрипел я.
– Мужики! Смотрите! Утопец пришел! – Крикнул с вышки рыжий.
Рыжий был чертовски прав. Пока нагребал глину я измазался в ней словно свинья с головы до ног и был похож не пойми на кого. Именно по этому я не опасался что стражи увидят мою экзему и разнесут слух по деревне о том что я прокаженный.
– Ща я ему промеж глаз стрелу пущу и дело с концом. – ответил ему Сенька.
– Тогда меньше слов и больше дела! Но если вы пристрелите единственного ученика плотника, то кто вам будет делать луки и стрелы? – Рыкнул я, так как сил терпеть издёвки уже не было.
– Ой, велика потеря! Подумаешь, стрелы. Да мы и сами могём их из орешника нарезать! – Возмутился рыжий, но с гулким гэканьем спрыгнул с вышки.
Засов отворился, а следом за ним и ворота.
– Заходи, нытик. – фыркнул он не желая признавать поражения.
– Ага. Премного благодарен. – бросил я и плечом толкнув рыжего протиснулся в приоткрытые ворота.
– Ярик, чёт ты в край оборзел! – Послышался голос Сеньки. – Щас я тебе в задницу из лука шмальну. Сучонок наглый!
– Ага, шмальнёшь, а поутру староста угостит тебя десятком плетей. – Усмехнулся я и поплёлся дальше
– Позубоскаль мне ещё! – усмехнулся Сенька, но в голосе его не было злобы, скорее веселье. – В следующий раз будешь дерзить, бока намнём! Понял?
– Так и запишем, два массажиста предлагают прийти на бесплатный сеанс массажа… – прокряхтел я продолжив путь.
Наконец я добрался до хибары. Захлопнул за собой дверь ногой и вывалил глину на пол вместе. Плеснул на неё воды из таза, а после разорвал кору на мелкие куски набросав её поверх глины.
Однако я использовал не всю кору. Решил отложить пять полосок в сторону, так как на них было особенно много смолы, а смолу в средних веках использовали для лечения бронхитов. Можно попробовать сделать отвар, когда раздобуду дрова. Кстати это весьма иронично. Плотник работающий с деревом умирает от холода потому что у него нет дров.
Оставшуюся кору добавил в глину, снял грязные и мокрые ботинки, а после представил что я на юге Франции топчу виноград ногами. Я стал ходить по глине туда сюда, замешивая её с корой в однородную массу. Кора играла роль армирующего наполнителя. Без неё глина при высыхании потрескается и вывалится из швов, а с корой будет держаться, потому что волокна не дадут массе расколоться.
Получившуюся смесь, тяжёлую, вязкую и пахнущую одновременно болотом и сосной, я начал запихивать в щели между венцами. Трамбовал пальцами и вдавливал так, чтобы масса заполнила всё пространство от внутренней до наружной стороны стены.
Работа была грязной и монотонной. Глина попадала в порезы от чего становилось больно и зуд усиливался. А щели, которые при дневном свете казались большими, в полутьме оказались гигантскими. В некоторые можно было просунуть кулак.
С каждой заделанной щелью в хибаре не становилось теплее, но сквозняк прекратился, а это уже победа.
Я работал до тех пор, пока не закончилась глина. Законопатил всю южную стену и половину восточной. Вторая половина осталась нетронутой, и оттуда по-прежнему тянуло холодом.
Улыбаясь я осмотрел сделанное своими до безумия чешущимися руками и рухнул на лежанку. Прямо так, не раздеваясь. Да и смысл раздеваться? Я грязный как чёрт, уверен Древомир завтра выскажет своё веское фи, но это будет завтра. Я лежал, глядя в темноту закопчённого потолка, чувствуя, как по телу волнами прокатывается усталость такой силы, что даже моргать было тяжело.
В правом верхнем углу зрения уже давно мигал синеватый треугольник. Сосредоточившись на нём я увидел сообщение от системы:
Обновление состояния:
– Улучшены условия обитания (утепление жилища: 47%)
– Снижен фактор переохлаждения
– После перепада температур начат процесс закалки организма (6%)
– Поступление питательных веществ (минимальное)
– Обнаружено потенциальное противомикробное воздействие (плесневые грибки рода Penicillium)
