Текст книги "Восхождение Плотника (СИ)"
Автор книги: Антон Панарин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
Рядом стоял второй сундук, почти готовый, собранный, но без крышки. Крышка лежала тут же, на верстаке: три доски, скреплённые поперечными шпонками, но ещё не подогнанные по размеру. Видимо, Древомир не успел доделать, лихорадка свалила его раньше.
Я примерил крышку к корпусу. Не влезает… Она выступала миллиметров на пять с каждого бока, и это было ожидаемо, потому что мастер оставил припуск на подгонку, собираясь довести до идеала рубанком. Значит, моя задача снять лишнее, подогнать плотно и навесить на деревянные петли, которые лежали тут же, вырезанные и готовые к установке.
Взялся за рубанок и вот тут почувствовал разницу между инструментом которым работал мастер и тем что он доверял мне. Рубанок Древомира лёг в руки как влитой: тяжёлый, сбалансированный, с лезвием, заточенным так, что оно снимало стружку толщиной в волос. Не чета тому скобелю, которым я вчера мучил бревно. Это как пересесть на «Мерседес» после «девятки». Ха-ха. Да, после Балтики девятки разумеется.
Стружка пошла ровная и длинная. Она закручивалась в золотистые кольца, и от одного этого вида у меня на душе потеплело. Снял миллиметр с правого бока. Примерил, не лезет. Ещё миллиметр. Снова примерил, вот! Уже входит, но туго, крышку приходится вдавливать с силой. Снял ещё полмиллиметра и наконец то крышка села на место.
Плотно, без зазоров, с лёгким щелчком. Я повторил процедуру с левым боком и передним краем, каждый раз снимая по чуть-чуть и примеряя, терпеливо, миллиметр за миллиметром. В какой-то момент руки под перчатками вспотели и я случайно уронил рубанок.
Упал он отлично. Прямо мне на ботинок. Спасибо что это не стамеска, а то бы и палец мог себе отсечь, а так всего ничего, почти насквозь прорезал кожаную поверхность обуви, зато никто не пострадал. Хорошо что Древомир этого не видел, а то бы мне досталось.
А вот с установкой петель пришлось повозиться. Кое-как нанёс разметку под петли и принялся долбить гнёзда. Что там я говорил про стамеску? Она будто услышала мои мысли и дважды соскочила. Один раз чиркнула по пальцу, добавив к коллекции порезов ещё один. Второй раз чиркнула по ногтю.
Но в итоге всё получилось. Крышка села на петли ровно и откидывалась плавно, без перекоса.
Система снова мигнула:
Прогресс «Обработки древесины» (Ступень 1): +2%
Два процента за доводку чужой работы? Это конечно было куда сложнее чем сделать полку, но спасибо и за эти два процента. Теперь у меня имеется аж десять процентов из ста необходимых. Когда закончу лавки и стол, глядишь и до двадцати процентов доберусь.
Ладно, пора браться за лавки. Конструктивно лавка вещь простая. Сиденье из двух-трёх досок, четыре ноги, подножная перекладина для жёсткости. Никаких сложных соединений, никакой резьбы, минимум подгонки.
Я решил не стремиться к идеалу. Попытка сделать шедевр закончится потерей времени и материала. Лучше сделать крепко, ровно, функционально, а красоту навести потом, перед покрытием лаком.
Взяв доски, установил их на козлы и отпилил заготовки для сидений. Пилил медленно и мучительно стараясь чтобы пила не юлила из стороны в сторону. В итоге срез получился всё так же на четвёрочку. Правда пила соскочила и резанула по перчатке, и кожу немного поцарапала, но не критично.
Постепенно руки привыкали к ножовке, и срезы шли почти по линии, с отклонением в миллиметр-полтора, что было вполне допустимо. Вытесал ноги из бруса. Корявые, с зазубринами. Ну да ничего. Наждачка всё скрасит. На поверхности сидений остались занозы торчащие в разные стороны, их тоже уберу перед финальной обработкой, когда буду шкурить и покрывать лаком.
Лавки получились грубоватыми, но устойчивыми. Я сел на одну для проверки, покачался, залез на неё и подпрыгнул. На удивление она даже не скрипнула. А значит выдержит здоровенного купца и его гостей, если те не будут на ней плясать.
Всё это время тело работало на пределе, как двигатель, из которого выжимают последние лошадиные силы. Руки гудели от напряжения и саднили от порезов. Экзема под перчатками разгорелась так, что я то и дело останавливался, стискивал зубы и сжимал кулаки, пытаясь перетерпеть зуд, от которого хотелось содрать кожу.
Кашель накатывал волнами каждые двадцать-тридцать минут я сгибался пополам, хрипел, отплёвывался и снова брался за инструмент, а лёгкие свистели и булькали. Пот заливал глаза, спина ныла, а с левого запястья, где вчера порезался скобелем, начала сочиться кровь сквозь перчатку видимо, рана разошлась от нагрузки.
Когда я закончил с последней лавкой и наконец то выпрямил спину, за окнами мастерской уже была ночь. Не сумерки, а полноценная, густая, осенняя темнота, в которой окна казались чёрными провалами в стенах. Я даже не заметил, как день перетёк в вечер, а вечер в ночь. Работа затянула как бывает, когда входишь в ритм и перестаёшь замечать время. Молодёжь называет это состояние потока!
Я окинул взглядом результаты своего труда стоящие в полумгле. Полка ровная, аккуратная, за неё мне не стыдно. Два сундука. Первый работы Древомира, безупречный, второй с моей крышкой, которая, на удивление, смотрелась вполне плюс минус неплохо. Две лавки с занозами, но крепкие и устойчивые.
Оставалось сделать стол. Самая сложная и масштабная часть заказа. Плюс отшлифовать мебель и покрыть лаком. Работы ещё валом. Но за один день я сделал больше чем прежний Ярик делал за несколько месяцев.
И тут я вспомнил про Древомира и похолодел. Я собирался навещать его каждые два часа, менять компрессы, поить отваром и ни разу не зашёл! Увлёкся работой, как последний баран. Мастер лежит там один, с пневмонией, и я его бросил на весь день ради этих чёртовых лавок!
Схватив скобель я метнулся к штабелю сосновых брёвен и принялся лихорадочно срезать полосы коры. Нарезал два десятка полос, скатал в свёрток и выбежал из мастерской, даже не заперев дверь. Потом, всё потом! Сейчас важнее добежать до Древомира и убедиться, что он ещё дышит.
Бежал по тёмной деревенской улице, спотыкаясь о колдобины и задыхаясь от кашля. Ноги подкашивались, в глазах плыли круги, но я продолжал бежать вперёд, как загнанная лошадь. Если с Древомиром что-нибудь случилось, пока я тут геройствовал со стамеской…
Дверь дома была по-прежнему не заперта. Я влетел в сени, обогнул перегородку и…
Глава 4
Услышал оглушительный храп. Древомир спал лёжа на спине. Дыхание было хриплым. В лёгких по-прежнему что-то булькало и клокотало при каждом вдохе. Но он всё ещё был жив. Лицо по-прежнему было серым и потным, но синюшность губ, кажется, немного отступила.
Я осторожно приложил ладонь ко лбу мастера. Горячий, но не так, как утром, когда можно было яичницу жарить. Жар медленно спадал, и это означало, что организм борется, а отвар из еловой коры хоть немного, но помогает.
Выдохнув я улыбнулся и уставился в пустоту. Жив, стервец старый. А я уж было распереживался. На цыпочках отступил назад и двинул на кухню. Печь уже остыла, и нужно было растопить заново, чтобы заварить свежий отвар.
Присел перед топкой, открыл вьюшку, нащупал в золе едва тёплые угольки, начал раздувать. Угольки нехотя покраснели и я стал кормить их сперва берестой, потом лучиной, щепой и в финале прожорливый огонь заполучил пару поленьев.
Поднявшись я заметил на столе что-то круглое накрытое полотенцем. Подойдя ближе снял тряпку и увидел краюху свежего хлеба. Круглый каравай, пышный, с золотисто-коричневой коркой. Я наклонился и принюхался. Запах свежей дрожжевой выпечки ударил в ноздри с такой силой, что у меня подкосились колени. Совершенно точно этот хлеб испекли совсем недавно, но кто?
– Это тебе за заботу, бес окаянный! – донёсся из спальни хриплый голос Древомира, видать я его разбудил.
Я широко улыбнулся во весь рот и почувствовал, как трескаются сухие губы. С трудом удержав себя от дерзкого нападения на каравай хлеба, я поставив чугунок с водой на плиту, забросил в него еловую кору и оставил томиться. На этот раз взял чугунок побольше, на пять литров, этого отвара должно хватить на сутки для нас обоих.
Пока готовился отвар, я метнулся в погреб за картошкой. На этот раз не стал её жарить с салом. Просто почистил, разрезал на половинки и бросил на сковороду посолив и залив водой, а после накрыл крышкой чтобы она пропарилась.
Ожидая когда всё приготовится я сел на лавку, прислонился к стене и задремал. Сон мигом испарился когда запахло горелым! Как ужаленный я вскочил с лавки, подбежал к сковороде и снял крышку.
– Зараза! – выругался я видя что картошка не просто зазолотилась, но и немного пригорела.
Насадил на вилку картошину, срезал с неё нагар и отправил в тарелку, и так поступил со всеми половинками. К ним же добавил по паре малосольных огурцов. Разлил отвар по кружкам и понёс всё это богатство в спальню. Древомир приподнялся на локте куда увереннее, чем утром. Хотя руки его всё ещё подрагивали. Он взял кружку с отваром, отхлебнул, скривился и отхлебнул ещё, а после заговорил:
– Ну, рассказывай, – прохрипел он, глядя на меня поверх кружки. – Много материала запорол?
– Полку сделал, – начал я, загибая пальцы. – Две лавки собрал, их правда ещё доработать надо. Крышку на второй сундук подогнал, петли навесил, закрывается ровно.
Древомир слушал, прищурившись, и по его лицу невозможно было понять одобряет он услышанное или мысленно представляет насколько убогую мебель я сотворил.
– Стол ещё не начинал, – честно добавил я. – Завтра с утра возьмусь. Сундуки уже можно покрывать лаком. А лавки ещё зашкуривать придётся. Но думаю за неделю управлюсь.
Древомир допил отвар, поставил кружку на тумбу и тяжело вздохнул:
– Что-то мне подсказывает, что я буду краснеть за твою работу. Борзята мужик дотошный, каждую царапинку разглядит. Если ему не понравится, он и денег не заплатит и мастерскую спалит к чёртовой матери.
– Он будет доволен, – сказал я с уверенностью, которую старательно изображал. За сорок пять лет на стройке, я понял главное правило общения с заказчиком, никогда не показывай сомнений, иначе заказ уплывёт из рук.
– Доволен, – хмыкнул Древомир. – Если так случится, то я вознесу молитву богам в твою честь. Ладно, ставь кружки на тумбу, пить буду ночью, если проснусь.
– Утром к вам загляну, – сказал я, вставая и поправляя компресс на его лбу. – Свежий отвар заварю, картошки нажарю. Будете как новенький через пару дней. Всё, я пошел.
Древомир посмотрел на меня снизу вверх долгим, внимательным взглядом. Он задумался на мгновение, а после спросил.
– Куда ты собрался? Хрипишь не хуже моего. На улице холод собачий. А ты в своей конуре, околеешь нахрен. Ложись на печке, там тепло, войлок найдёшь в сенях.
Печка… От его слов у меня тут же потеплело на душе. Тёплая, протопленная, с широким лежаком наверху, на котором можно было вытянуться во весь рост. После ночи на голых досках в продуваемой хибаре это звучало как приглашение в президентский люкс пятизвёздочного отеля.
– Мастер Древомир, – начал я, и сам почувствовал, как на лице расплывается наглая, абсолютно бесстыжая улыбка, – раз уж вы так расщедрились… может, я и в баньку схожу?
Древомир уставился на меня с тем выражением, которое бывает у человека, обнаружившего, что кот, которого он подобрал из жалости, уже сожрал все запасы и теперь нагло требует добавки.
– Наглец проклятый, – выдавил он сквозь хриплый смешок, который тут же перешёл в кашель. Откашлявшись, махнул рукой: – Ну сходи, коли натопишь. Дрова за баней, вода в кадке. Смотри не усни там, а то угоришь, а я постом утону в слезах от потери ценного работника.
Я не стал ждать, пока он передумает. Метнувшись на кухню, схватил каравай, тарелку с картошкой, отвар и выскочил на улицу.
Баня стояла в глубине двора. Небольшой, потемневший от времени сруб с каменной трубой. Внутри пахло берёзовыми вениками, мокрым камнем. Оставив продукты в ледяном предбаннике, я выскочил на улицу и нашёл поленницу за баней. Наколол лучин, набрал охапку берёзовых поленьев и пошел растапливать каменку.
На удивление дрова занялись быстро. Печь была сложена на совесть, с отличной тягой и чугунной дверцей закрывающей топку без щелей. Через десять минут пламя ревело, а камни на каменке начали потрескивать нагреваясь.
Пока баня топилась, я сидел на полке в предбаннике, жевал хлеб с картошкой и запивал еловым отваром. Всё уже остыло, но мне было плевать. Хлеб с хрустящей коркой, сладковатая картошка и горьковатый хвойный настой настолько прекрасно сочетались, что я прикрыл глаза от удовольствия.
Я жевал и думал о том, какой странный человек этот Древомир. Суровый, ворчливый, грубый на язык, способный обругать так, что уши вянут, а то ещё и затрещин отвесит. Одновременно с этим он поднялся с температурой за сорок, чтобы испечь хлеб для своего никчёмного подмастерья. Получается он как кусок этого хлеба, твёрдый снаружи и мягкий внутри?
Спешно я съел всё до последней крошки. Опрометчивое решение, но было уж больно голодно. Снял с себя грязное тряпьё вместе с перчатками и швырнул в таз отмокать. К этому моменту камни раскалились, воздух в парной стал горячим и сухим.
Впервые за несколько дней я обнажив руки. Зрелище было не для слабонервных, а ещё от сухого жара кожу тут же начало пощипывать. Я взял ковшик из кадушки, зачерпнул воды и плеснул прямо на камни. Вода зашипела обратившись в белое облако пара обнявшего меня со всех сторон, как горячее одеяло. Я набрал ещё ковшик и снова поддал парку, а после забрался на лавку прислонившись спиной к стене.
Пар проникал в каждую пору, в каждую мышцу, и я почувствовал, как напряжение, начинает отпускать. И тут я с дури ума решил ещё раз плеснуть на каменку. Пар взорвался с шипением, ударил в потолок и обрушился вниз обжигающей волной, от которой заныли уши и защипало глаза.
Чтобы спастись от жара, я лёг на полок, закрыл глаза и просто глубоко дышал, впуская горячий воздух в больные лёгкие. Бронхит никуда не делся, но дышать стало легче, и впервые за дни я сделал полный вдох без свиста и хрипа. Горячий пар размягчил коросты на руках и зуд, который мучил меня круглосуточно, отступил.
Хотелось взять тёрку висящую на стене, но я не стал. Вряд ли Древомир оценит, а своей у меня пока нет.
Как только стало нечем дышать, я вышел из бани на улицу. Распаренный, красный, с гудящей от жара головой. Взял из предбанника ведро с прохладной водой и окатил себя с головы до ног. Тело мгновенно налилось силой, мышцы разбухли, а сознание прояснилось.
– Хорошо то как! – Выкрикнул я в пустоту.
Ответом мне был лай собак донёсшийся со всех сторон. Видать они не разделяли моего восторга. Улыбаясь я вернулся в парилку, решив больше пару не поддавать, и так жарко. Простирнул в тазу рубаху, штаны и перчатки, после чего выложил их на полок, а сам в одних трусах побрёл в дом Древомира заметив что система прислала очередное сообщение.
Обновление состояния:
– Улучшено кровообращение и метаболические процессы
– После перепада температур начат процесс закалки организма (15%)
– Избыток поступления питательных веществ (организм переработает часть веществ в жировую ткань)
– Соблюдены нормы гигиены
– Еловый отвар положительно сказывается на лёгочной системе и иммунитете
Совокупный эффект: срок жизни продлён на 10 часов.
Смерть наступит через 9 дней, 3 часа.
Вот что баня животворящая делает! Конечно не только баня, всё работает суммарно. Глядишь пока мастер встанет на ноги, и я немного поправлю своё здоровье. Я побрёл через двор к дому, и тут взгляд зацепился за дерево у крыльца. Это была старая и раскидистая яблоня, с толстым узловатым стволом и корявыми ветвями, на которых ещё держались последние жёлтые листья.
Мимо неё я проходил уже раз пять за сегодня и каждый раз скользил взглядом, как по мебели, не замечая. А всё потому что мозг был занят вещами поважнее. Лечением Древомира, заказом купца, собственным выживанием.
Но сейчас, распаренный и размякший, с головой, в которой мысли плавали медленно и лениво, я вдруг остановился и уставился на яблоню так, словно увидел её. Из брёвен я поглощал живу, и всё хотел проверить эффект от прикосновения к живому дереву. И вот оно!
Я подошёл к яблоне, постоял секунду, глядя на грубую, потрескавшуюся кору с вкраплениями лишайника, и положил ладонь на ствол. Тепло хлынуло в руку с пугающей силой и разлилось по телу наполняя каждую клетку мощной пульсацией.
Ладонь покалывало тысячей невидимых иголочек, и покалывание это поднималось по запястью, по предплечью, растекалось по плечу и дальше, вглубь тела, как глоток горячего чая согревающего изнутри. А ещё система взорвалась сообщениями:
ВНИМАНИЕ! Вы поглотили 0,001 единицу живы.
Я моргнул, не успев осмыслить прочитанное, а в углу зрения уже появилось следующее:
ВНИМАНИЕ! Вы поглотили 0,002 единицу живы.
И через секунду:
ВНИМАНИЕ! Вы поглотили 0,003 единицу живы.
Сообщения шли одно за другим, в ритме моего пульса или дерева, я не мог разобрать. С каждым новым тиканьем цифра менялась. Маленькие, крохотные порции живы непрерывно вливались в меня через ладонь.
Минуту я стоял боясь пошевелиться. Если я правильно понимаю механику, то поглощение идёт постоянно, пока есть контакт. Скорость примерно две-три тысячных единицы в секунду. Такими темпами за час можно набрать около девяти единиц. За ночь, если допустить непрерывный контакт с деревом, это… семьдесят две единицы?
Математика понятна. Осталось разобраться много это или мало. Помнится система говорила что при накоплении одной единицы живы я могу пустить её на восстановление организма. В таком из случаев я постою, подожду, ведь минут через шесть-семь я накоплю эту заветную единицу и… И посмотрю что случится.
Сразу появилась мысль, а что если построить дом в лесу? Буду ли я получать пассивно живу из-за того что нахожусь в окружении деревьев? И новая мысль «Жаль, что сейчас не лето». Летом можно было бы расстелить подстилку под деревом, лечь прижавшись спиной к стволу и проспать всю ночь, впитывая Живу.
Это если Жива работает так, как я думаю. Может, она не накапливается бесконечно. Может, существует лимит, зависящий от ступени развития? А может, дерево само ограничивает отдачу, и через какое-то время поток иссякнет? Слишком много «может», и слишком мало данных, чтобы строить гипотезы.
Нужно экспериментировать, но не сейчас. Я стоял у яблони в одних трусах, на осеннем ветру, после бани. Тело, только что блаженно разомлевшее, начинало стремительно остывать, как чугунная плита после того, как в печи прогорели дрова. При этом жива поступающая в организм немного согревала, но не достаточно для того чтобы я простоял так до утра.
В какой-то момент зубы начали стучать от холода и я с сожалением убрал ладонь со ствола. Поток сообщений прекратился мгновенно. Последнее гласило:
Текущий запас Живы: 1,047 /???
Знаки вопроса вместо максимального значения. Понятно. Либо система ещё не определила ёмкость моей энергетической системы, либо посчитала что мне не следует знать эту информацию. Да и плевать! Главное то что я наконец то накопил эту заветную единицу живы!
Я бросил последний взгляд на яблоню и пулей влетел в дом, чувствуя в ладони фантомное покалывание, которое не спешило проходить. Словно дерево оставило на коже невидимый отпечаток. Закрыв за собой дверь я тут же забрался на печку и расплылся в блаженной улыбке.
На печке было тепло, войлок пах дымом и овчиной. Тело гудело от усталости. Печное тепло обволакивало со всех сторон, проникало в кости, расслабляло измученные мышцы, и я закрыл глаза, чувствуя, как сознание тает, как первый снег на тёплой земле. Проваливаясь в сон я увидел всплывшее сообщение системы:
1 единица живы будет использована для ускорения регенеративных процессов организма.
– Спасибо яблонька… – прошептал я и уснул.
Проснулся я от урчания. Желудок не просто просил еды, он требовал! Кажется даже в первый день когда я съел только кусок заплесневелого хлеба и зелёное яблоко, я не чувствовал себя таким голодным.
Спустившись с печки я почувствовал приятную негу. Мышцы ныли, но не от усталости, а скорее от излишней расслабленности. Сделал пару наклонов в разные стороны, зевнул и пошел умываться. Зачерпнул ледяной водицы из ведра и плеснул на лицо, потом на волосы, растёр холодную воду по шее и замер…
– Это что ещё такое? – прошептал я пытаясь нащупать руками расчёсанные коросты на шее.
Склонившись над ведром всмотрелся в своё отражение и увидел что кровоточащие ранки сейчас выглядели просто розовыми. Как будто на ночь я намазал их целебными мазями. Но нет. Мазей не было, была только баня и… Жива? Я тут же перевёл взгляд на руки и расплылся в улыбке. Нет, ранки там всё ещё присутствовали и много. Однако они уже не выглядели воспалёнными и из них не сочилась сукровица.
– И это всего одна единица живы, что будет если…?
Додумать я не успел. Вернее меня прервали.
– Ярик, собака! Ты чё там шепчешь? Ежели уже проснулся, жрать готовь! Дармоед! – Начал шуметь из соседней комнаты Древомир.
– Этим и занимаюсь. – Усмехнулся я и пошел топить печь.
Пару раз ударив кресалом подпалил бересту, от которой занялась щепа и через двадцать минут плита была готова к использованию. К этому времени я уже почистил картошку и порезал её на половинки. Кинул на сковороду остатки вчерашнего сала, а поверх выложил половинки картофеля, присолил и добавил немного воды чтобы пропарилась, а после закрыл крышкой.
Эх, к хорошему быстро привыкаешь. Вчера от одного вида жареной картошки у меня подкашивались ноги и лилась слюна, а сегодня… ну, картошка. Вкусная, да, горячая, сытная, но без вчерашнего трепета. Тело вспомнило, что такое еда, и перестало воспринимать каждую калорию как чудо.
Хотелось мяса. Жирного, питательного мяса! Ведь без белка в пище любая болезнь протекает куда дольше, а мы тут только картошкой и питаемся.
Сразу вспомнился заяц, которого поймал в ловушку один бурят из стройотряда. Мы тогда запекли ушастого на вертеле и смолотили с аппетитом.
– Ярик! Чё ты там возишься⁈ – Заорал Древомир, который явно учуял аромат еды.
Разложив картошку по двум мискам, добавив к каждой по солёному огурцу, я понёс завтрак Древомиру. Мастер лежал на спине, уставившись в потолок, и при моём появлении повернул голову. Выглядел он… паршиво.
Нет, объективно чуть лучше, чем вчера утром. Губы не такие синюшные, лицо не такое серое. Но «чуть лучше, чем при смерти» всё равно оставалось далеко от «нормально». Глаза красные, воспалённые, борода слиплась от пота, и при каждом вдохе в груди хрипело.
– Вот ваш завтрак. – сказал я передавая Древомиру его миску.
– Опять картошка, – пробормотал Древомир и закашлялся, приподнимаясь на локте. Кашель был глухой, тяжёлый, но без вчерашнего захлёбывающегося клокотания. Мокрота отходила, и это был хороший знак. – Ты что, ничего другого готовить не умеешь?
– Умею, – ответил я, подавая ему вилку. – Могу ещё картошку варёную, картошку тушёную и, если совсем праздник, картошку печёную. Для разнообразия нужно мясо, а у вас в погребе кроме картошки ничего нет.
Древомир хмыкнул, взял вилку дрожащей рукой и принялся медленно жевать. Я тоже присоединился к трапезе и просто набил желудок без какого либо удовольствия. Закончив есть, сходил на кухню, налил еловый отвар себе и мастеру. Свою порцию выпил сразу, а кружку Древомира оставил у него на тумбочке, так как мастер всё ещё ел.
– Я в мастерскую. Если всё пойдёт по плану, то успею закончить всё в срок.
– Иди. И не забудь запереть дверь в мастерскую, когда уйдёшь. – чавкая буркнул мастер. – И это. Оденься что ли. В трусах если по улице пойдёшь, засмеют.
Я кивнул и вышел из дома в осеннее утро. Проходя мимо яблони, не удержался и протянув руку коснулся ствола кончиками пальцев. Тёплое покалывание тут же побежало по коже. Кстати кожа всё ещё чесалась, но куда меньше вчерашнего. Из-за этого появилось желание прогулять рабочий день и весь день стоять как истукан держась за древесную кору. Правда это решение убьёт мастера…
Вздохнув я заскочил в баню, надел просохшую рубаху, штаны и перчатки, а после пошел в мастерскую.
Войдя внутрь я запер за собой дверь, зажёг лучину и осмотрелся, прикидывая фронт работ. Стол самая крупная и сложная часть заказа, без которой всё остальное теряло смысл. Ведь именно за столом собирается семья. Нет лавок? Можно есть и стоя, а если нет стола… Конечно тоже с голодухи не помрёшь, но это уже не то. Нет ощущения уюта. Можно сказать что стол это фундаментальный предмет мебели!
По чертежу Древомира столешница собиралась из пяти широких досок на двух поперечных шпонках. Шесть массивных ножек соединённые в шип. Получается что мне нужно пять досок длиной метр восемьдесят и шириной в двадцать сантиметров, плюс заготовки на ноги.
Я подошёл к штабелю и начал перебирать доски, откладывая подходящие в одну сторону, бракованные в другую. Первая с сучком на всю ширину, треснет при нагрузке, а значит в брак её. Вторая коротковата, не хватает двадцати сантиметров. Третья годится. Четвёртая годится. Пятая нет. Видать паршиво высушили и её повело…
Через десять минут перебирания досок я чувствовал, как из-под ног уходит земля. Я нашел лишь три подходящие доски из пяти нужных. Всё остальное либо брак, либо те самые заготовки, которые я вчера и позавчера благополучно запорол, превратив приличный материал в кучу щепы и кривых огрызков.
Обрезки, конечно, можно было бы попытаться сшить в столешницу, но это получился бы не стол, а уродство. Мозаика из разнокалиберных кусков, перекошенная и щелястая, за которую купец Борзята не то что денег не заплатит, а реально спалит мастерскую, и я бы его за это даже не осудил.
Можно взять сырые доски, вон они совсем недавно отправлены на сушку. Но делать мебель из сырого дерева это бракодельство в чистом виде. Я это знал лучше, чем кто-либо в этом мире, потому что за свою карьеру навидался достаточно «мастеров», которые пускали сырьё в дело ради скорости, а потом заказчик через три месяца приходил с перекошенной дверью, лопнувшей столешницей или вздувшимся полом.
Сырая древесина при высыхании теряет до пятнадцати процентов объёма. Деформируется, трескается вдоль волокон, коробится, и никакая шпонка, никакой клей это не удержат. Стол из сырых досок через месяц превратится в горбатое чудовище, на котором даже тарелку не поставишь.
Дерево нужно долго и правильно сушить. К примеру вот штабель на котором лежали готовые доски. Эффективность сушки напрямую зависит от правильной укладки. Штабель должен быть приподнят от земли на 40–50 сантиметров для обеспечения притока воздуха снизу. Между досками должны быть прокладки, расположенные строго вертикально одна над другой. Это предотвращает прогиб досок под собственным весом.
Особое внимание уделяется торцам. Скорость испарения через торцевые волокна в 10–15 раз выше, что приводит к возникновению колоссальных напряжений и неизбежному растрескиванию. Для замедления этого процесса торцы покрывают парафином, воском, битумом или специализированными составами на водной основе, создающими барьер для влаги.
В прошлом мире были сушильные камеры для древесины, вот только здесь их нет. Тут всё делается по старинке. На чёртовых штабелях, а такая сушка может занять больше времени чем мне отведено на этой земле…
Я сел на козлы и уставился в стену, чувствуя себя примерно так, как в девяносто третьем году. Тогда на моём первом крупном объекте в Подольске вдруг закончились перемычки, из-за обанкротившегося поставщика. Мне пришлось за три дня найти замену, пересчитать нагрузки и уговорить заказчика не паниковать. Только тогда у меня была записная книжка с телефонами десятка поставщиков, а сейчас пустой штабель и руки в экземе.
– Ладно, стол подождёт. – сказал я и взял с полки шкурку, она ше наждачная бумага.
Отвратительного качества, но я уже привык что в этом мире мне попадаются лишь паршивые инструменты. Обёрнутый наждачку вокруг деревянного бруска и принялся зашкуривать вчерашние изделия.
Начал с полки. Провёл шкуркой по лицевой стороне. Заусенцы посыпались белой пылью, под ними обнажилась гладкая, светлая поверхность сосны с красивым рисунком волокон. Шкурил тщательно, вдоль волокон, как учили.
Несмотря на то что работал аккуратно, загнал пару заноз, больно, зараза. Тем не менее результат вышел весьма неплохим. Дерево стало гладким и перчатка скользила по нему без единой зацепки.
Закончив с полкой, перешел к сундуку. Точнее к крышке, которую я подгонял вчера. Зашкурил кромки, убрал следы рубанка. Со стороны было заметно что два сундука отличаются друг от друга, но это было лучшее на что я способен на текущий момент.
А потом перешел к самому паршивому… Чёртовы лавки. Вот тут работы было на порядок больше. Занозы торчали во все стороны, как иголки у ежа. Каждую нужно было сначала срезать ножом, а потом зашкурить место среза. Монотонная, тупая работа, от которой саднили руки и слезились глаза от пыли.
Зато когда я закончил, лавки преобразились. Из грубых деревенских табуреток-переростков они превратились во вполне приличную мебель.
Закончив шлифовку, я отступил и окинул взглядом готовые изделия и тяжело вздохнул. Не хватало только стола. А за неполный комплект, нам банально ничего не заплатят.
Нужно раздобыть сухую древесину. Хотя бы две жалкие доски нужной длины и ширины, чтобы собрать столешницу. Вот только где их взять? Купить? Не на что. Попросить у кого-то? Алкашу никто не даст даже щепки, не то что доску. Украсть? Это Ярик практиковал, но я не Ярик, и воровать не собираюсь, так как это лишь создаст дополнительные проблемы, а у меня их и так валом.
От этих мыслей голова пошла кругом и я решил выйти на воздух проветриться. Свежий воздух и пять минут тишины иногда давали куда больше чем целый день раздумий.
Выйдя за дверь, я привалился к стене мастерской и уставился на деревенскую улицу, по которой лениво бродили куры и тощая коза, привязанная к забору. Осенний ветер нёс запах прелой листвы и дыма из печных труб. Тихо, сонно, провинциально, если не считать тикающего таймера в углу зрения, отсчитывающего дни до моей смерти.
И тут по улице прошли двое мужиков. Выглядели они серьёзно. Оба в кожаных доспехах. Не рыцарских, конечно, а простых из толстой дублёной кожи с нашитыми пластинами. С луками за спиной и колчанами на поясах. Луки составные, рабочее оружие, способное положить оленя с пятидесяти метров. Охотники, без сомнений.
Они шли неспешно, переговариваясь, и я невольно прислушался.
– Слыхал? – говорил первый, коренастый, с рыжей бородой и шрамом через бровь. – Федьку-грибника вчера схарчили.
Второй был повыше, жилистый, с лицом, обветренным до кирпичного цвета. Он присвистнул и качнул головой:
– Это который с бельмом на глазу?
