Текст книги "Великий Кузнец 7 (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Арабелла выделяла несколько типов, некоторые мне особо приглянулись и запомнились. Обычные земляные элементали – грубые, медлительные, состоящие из спрессованной глины и камней, с тускло светящимися «глазами» – точками концентрации духа и ядром. Каменные – более прочные и быстрые, с телом из гранита или базальта, часто покрытые естественной вязью, которая, по мнению автора, была не чем иным, как следом кристаллизации магических потоков. Лавовые – редкие и чрезвычайно опасные, обитающие вблизи вулканов и гейзерных полей, с телом из полужидкой магмы, удерживаемой в форме лишь собственной волей. И, наконец: алмазные.

Взяв с собой книгу по этим диким големам, я направился на выход. Библиотека закрывалась.

Ступеньки Лисьей лестницы мягко поскрипывали под ногами, пока я спускался вниз, прижимая к груди драгоценный трофей. Трактат Арабеллы Шелл был увесистым: страниц триста, не меньше, в толстом переплёте из тёмно-зелёной кожи с вытесненным на обложке изображением какого-то угловатого, состоящего из камней и глины существа с длинными, непропорционально толстыми руками и крошечной головой. На корешке тускло поблёскивали бронзовые накладки в форме стилизованных кристаллов, а уголки книги были окованы потемневшей медью. Книга пахла старой бумагой, воском и чем-то ещё – чем-то минеральным, напоминающим запах мокрых камней после дождя.

Внизу, в холле, уже царил полумрак. Магические светильники, встроенные в стены, горели вполнакала, отбрасывая на мраморный пол длинные, колеблющиеся тени.

Портье сидел за своей конторкой, протирая стёкла очков кусочком мягкой замши. Завидев меня, он отложил замшу в сторону, после чего его глаза уставились на книгу в моих руках с выражением профессионального интереса и лёгкого неодобрения одновременно.

– «Дикие големы: природные элементали земли и их разновидности», – прочитал он название на корешке, чуть прищурившись, и его губы тронула едва заметная улыбка. – Арабелла Шелл. Хороший выбор, молодой человек. Весьма хороший. Магистр Шелл была одной из немногих, кто действительно понимал природу элементалей, а не просто пересказывал чужие домыслы. Она лично посетила семнадцать осколков и описала более сорока разновидностей диких големов, включая три, которые до неё вообще никто не классифицировал.

Он взял книгу у меня из рук (осторожно, почти благоговейно, как берут младенца или хрупкую драгоценность) и раскрыл её на форзаце. Там, на внутренней стороне обложки, была приклеена небольшая карточка из плотной бумаги, исписанная аккуратным, убористым почерком. Я успел заметить даты: книга была взята всего четыре раза за последние двадцать лет.

– Пятнадцать серебряных монет, – произнёс он, сверившись с какой-то таблицей, лежавшей у него под стеклом на конторке. – Срок – две недели. Если пожелаете продлить, приходите за день до истечения срока, иначе пеня: один серебряный в день.

Я отсчитал пятнадцать серебряников (три небольшие стопки по пять монет, каждая из которых тускло блеснула в свете магического светильника) и выложил их на конторку. Магистр-смотритель сгрёб их в небольшую деревянную шкатулку, обитую изнутри синим бархатом, и сделал запись в толстом гроссбухе, лежавшем перед ним.

– Ваше имя, молодой человек? Яр Громов, верно ведь? – спросил он, не поднимая глаз от гроссбуха.

– Верно, – ответил я, и он записал его в книгу, выводя буквы с каллиграфической тщательностью.

– Тот самый молодой кузнец? – уточнил он, бросив взгляд на мои руки, на которых, несмотря на все усилия, всё ещё оставались следы въевшейся угольной пыли и крошечные шрамы от окалины.

Я кивнул.

– Что ж, мастер Громов, это объясняет ваш интерес к големам. Рунные кузнецы и големостроители всегда были… скажем так, в некотором родстве. И те, и другие работают с материей, придавая ей форму и, в некотором смысле, жизнь.

Он захлопнул гроссбух, и я заметил, что обложка книги была обтянута той же тёмно-зелёной кожей, что и трактат Арабеллы Шелл. В центре обложки красовался герб библиотеки Висячих Садов. Под ним была выведена фраза: «Знание – свет жизни».

– Благодарю вас, магистр, – сказал я, забирая книгу. – Постараюсь вернуть её в целости и сохранности.

– Не сомневаюсь, – ответил Амброзиус Квинт и, чуть помедлив.

Я вспомнил о записные книжки старшекурсницы, положил на стойку и сказал:

– Вот, одна из ваших посетительниц, вроде бы четверокурсница Арканума, если не ошибаюсь, забыла на втором этаже.

Амброзиус, взял блокнотик и убрал его в одну из своих шуфлядок, пообщав вернуть хозяйке, если удастся и, немного подумав, добавил:

– Если вас интересуют големы, я мог бы дать вам разрешение и достать для вас один интересный труд с третьего этажа. Там хранятся труды магистра Корвина Ашерсона, он специализировался на боевых големах. Обычно для доступа на третий этаж потребуется разрешение от одного из магистров Академии или от главы любой гильдии, являющейся нашим спонсором. Но, думаю, для кузнеца, интересующегося столь специфической темой, магистр сидящий напротив вас, мог бы дать вам подобное разрешение в качестве исключения и лишь на эту книгу.

Я широко улыбнулся и искренне поблагодарил смотрителя Квинта за подобную услугу. После попрощался и вышел через массивные дубовые двери, которые мягко, почти беззвучно закрылись за моей спиной, отрезая меня от тёплого, напоённого запахом старых книг и воска воздуха библиотеки.

Начало ноября. Вечерний воздух Аргониса был прохладен и свеж. После многочасового сидения в зале, среди пыльных фолиантов и магических светильников, он показался мне удивительно чистым, почти сладким на вкус. Пахло осенью: прелой листвой, сырой землёй, дымом откуда-то издалека (должно быть, жгли опавшие листья в садах) и едва уловимым ароматом жареных каштанов, который доносился со стороны рыночной площади, где, несмотря на поздний час, всё ещё бойко торговали уличные разносчики.

Двор перед библиотекой был почти пуст. Каменные плиты, которыми он был вымощен, тускло блестели в свете редких фонарей: кованые столбы с магическими светильниками наверху, каждый из которых был заключён в стеклянный колпак молочно-желтого цвета. Свет от них был мягким, рассеянным, и он отбрасывал на плиты длинные, причудливые тени от статуй, стоявших по периметру двора. Статуи эти изображали знаменитых магов прошлого: вот стоит, опершись на посох, седобородый старец в мантии, испещрённой рунами; вот молодая женщина с распущенными волосами, держащая в одной руке раскрытую книгу, а в другой – пылающий шар; вот сурового вида мужчина в доспехах, поверх которых наброшена мантия, с мечом в одной руке и кристаллом в другой. Каждая статуя была подписана, но я не стал вчитываться: слишком устал, да и темнота уже сгустилась настолько, что буквы на постаментах было не разобрать.

Сергей ждал меня у ворот. Его фигура, закутанная в длинный дорожный плащ из плотной серой шерсти, виднелась на фоне каменной ограды, увитой плющом. Рядом с ним стояла наша повозка – простая, но добротная конструкция на больших колёсах с железными ободьями, запряжённая лошадью: Бурей, нашей гнедой кобылой.

– Ну наконец-то, – проворчал Сергей, поправляя вожжи.

В последнее время его речь стала менее скованной (человеческий язык уже был освоен им на новом уровне, видимо, после постоянного общения с моей сестрой), да и сам он общался уже боле открыто. Он поёжился, поплотнее запахивая плащ.

– Прости, Сергей, замерз поди? – сказал я, забираясь в повозку и устраиваясь на деревянной скамье, покрытой для мягкости старой попоной. – Зачитался. Там такая книга по големам попалась… впрочем, не буду тебя утомлять.

– И правильно, – хмыкнул он, легонько дёргая вожжи. – Ну, поехали.

Лошади тронулись с места, и повозка, мягко покачиваясь на каменной мостовой, покатилась прочь от библиотеки. Я откинулся на спинку скамьи и прикрыл глаза, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым, почти осязаемым грузом. Голова гудела от обилия информации, перед глазами всё ещё плясали рунные схемы и таблицы совместимости материалов, а в ушах стоял монотонный голос магистр-смотрителя. Но где-то там, под слоем усталости, зрело новое, ещё не оформившееся понимание: всё, что я узнал сегодня: это не просто разрозненные факты, это детали одной большой картины, которая постепенно, шаг за шагом, складывалась у меня в голове.

Руны – это язык. Массивы – программы. Големы – механизмы. А душа – операционная система, способная интерпретировать команды и адаптироваться к обстоятельствам. Если я прав, то возможности, которые это открывает, поистине безграничны. Не просто штамповать однотипные охранные дроны и кольца на статы, а создавать по-настоящему сложные, автономные конструкции, способные в какой-то степени размышлять, принимать решения, действовать самостоятельно. Конечно, до этого ещё далеко. Очень далеко. Но первый шаг сделан: я понял логику. Понял, как это работает. А остальное – дело времени и практики.

Повозка свернула на одну из широких улиц, ведущих к кварталу Старых Стен. Здесь было уже совсем тихо: дневная суета улеглась, лавки закрылись, ставни на окнах домов были плотно затворены, и лишь редкие прохожие попадались нам навстречу, спеша по своим делам, закутавшись в плащи и надвинув на глаза капюшоны. В окнах кое-где ещё горел свет: тёплый, жёлтый, живой, и от этого улица казалась уютной, почти домашней, несмотря на холодный осенний ветер, гулявший между домами.

Я посмотрел на небо. Оно было ясным, усыпанным звёздами: теми самыми голубыми звёздами, что каждую ночь загорались на небесной тверди, медленно двигаясь по своим орбитам. Я до сих пор не знал, что они такое: души великих умерших, как считали жрецы? Далекие солнца, вокруг которых вращаются другие миры, как было в моем старом мире? Или что-то совсем иное, что не способен постичь человеческий разум? А может быть просто проекция на куполе этого странного островного мира? Хотя я сам и не видел бездны, не мог понять, что это и существует ли оно вообще…

Сейчас, глядя на их холодное, равнодушное мерцание, я думал о том, что где-то там, за пределами обитаемой части нашего осколка, за монолитами, лежит бездна, полная чудовищ. И где-то там, в глубоких шахтах и заброшенных каменоломнях, рождаются дикие големы, элементали, состоящие из камня, земли, лавы и даже алмазов. Существа, которые не были ни живыми, ни мёртвыми, но обладали собственной волей и собственной, пусть и примитивной, душой?

Интересно, подумал я, можно ли приручить такого элементаля? Не запереть в «кандалы», не поработить, а именно приручить, как приручают дикую лошадь или того же энфилда? Может просто договориться и вести переговоры, сделки, торговлю? Или они слишком чужды для этого, слишком далеки от всего живого и мирского, чтобы понимать такие вещи, как доверие, преданность, сотрудничество? Арабелла Шелл, кажется, упоминала что-то такое в своей книге: случаи, когда элементали, особенно мелкие, земляные, проявляли нечто вроде любопытства по отношению к людям, шли на контакт, даже помогали рудокопам. Или то были маги-элементалисты, что могли их укротить и приручить на время? Надо будет почитать подробнее…

«Дикие големы природные элементали земли и их разновидности» – Арабелла Шелл

Глава 19
Ферма?

На следующий день Аня обратилась ко мне, когда я уже доедал вторую порцию тушёной баранины с чечевицей: после четырёх часов непрерывной ковки организм требовал своё, и я уплетал обед с аппетитом, Гракх с Ург Варгом не отставали. Она присела рядом, поправила выбившуюся из косы русую прядь и посмотрела на меня тем особенным взглядом, который я уже научился распознавать: взгляд означал, что сейчас последует серьёзный разговор, к которому она готовилась не один день.

– Яр, – начала она, чуть помявшись и потеребив край рукава своего зелёного платья, – я давно хотела поговорить с тобой об одном деле. Только ты всё время занят: то заказы, то фестиваль, то книги эти твои бесконечные, то опыты с кристаллами. А дело-то простое, житейское. Понимаешь, я про огород.

Она замолчала, будто собираясь с мыслями, и я отложил ложку, давая понять, что полностью в её распоряжении. За длинным дубовым столом сидели наши: Гракх с Сергеем о чём-то негромко переговаривались, обсуждая утреннюю плавку, Ург Варг сосредоточенно поглощал свою увесистую порцию, держа миску обеими лапищами, а Скарлетт в сером платье с синей оторочкой, аккуратно вытирала тарелки после общей трапезы. Атль уже давно доел и пошел воспользоваться обеденным перерыв, чтобы окунутся в наш прудик и это в конце осени: все-таки он сильно отличался от Гракха. За окном, в распахнутые ставни которого лился полуденный свет от большого жёлтого кристалла, было видно, как ветер гоняет по двору сухие листья: уже рыжие, багряные, золотые. Ноябрь вступал в свои права, хотя и был похож лишь на обычный сентябрь.

– Огород? – переспросил я, хотя прекрасно понял, что она имеет в виду: просто хотел, чтобы она высказалась до конца.

– Да, огород. Свой. – Аня оживилась, глаза её, серые с зеленоватыми искорками, заблестели. – Ты только посмотри: у нас три акра земли, Яр. Три акра! Это ж сто двадцать соток. Мы владеем целым полем, а используем от силы тридцатую часть – кузня, дом, сарай/конюшня, баня, колодец, да и всё. Остальное пустует, зарастает сорняком да чертополохом. Я уж молчу про то, что это просто… не по-хозяйски.

Она взяла со стола плетёную корзинку с хлебом, машинально поправила в ней льняную салфетку, расшитую васильками (подарок матушки Серафимы, соседки) и продолжила:

– Закупать продовольствие у соседей или, того хуже, на столичном рынке – это ж разорение, Яр. Ты цены-то видел? Мешок картошки – серебряник! А то и три, если брать сладкую! А просо? А лук с морковью? А зелень к столу? Я понимаю, что деньги у нас водяться. Но… да и вообще – своё, оно и есть своё. Свежее, вкусное…

Она говорила горячо, убеждённо, и я видел, что эта мысль зрела в ней давно, возможно, с самого первого дня, как мы переехали на хутор. Аня вообще была девушкой практичной, несмотря на свою тягу к лесу, зверям и всем этим егерским штучкам. Практичность у неё была в крови, доставшаяся, видимо, от матери или отца.

– Это ещё не всё, – добавила она, чуть понизив голос и наклонившись ко мне ближе, так что я уловил запах трав, которыми она ополаскивала волосы (ромашка, мята и что-то ещё, кажется, зверобой). – Ты знаешь, я не то чтобы сильно набожна, не чета тем же сёстрам из храма Скареры, но… Яр, пустующая земля – это не просто «не по-хозяйски», это почти кощунство, настоящее кощунство. Земли пригодной – мало. Каждый клочок на счету. Когда тут проезжают люди или соседи мимо проходят нашего участка, я вижу, как люди смотрят на наш пустырь за оградой. Они не говорят ничего, но взгляды эти… осуждающие.

Я задумался. Аня была права, и не только в практическом смысле. Она затронула тему, которая действительно была краеугольным камнем всего жизненного уклада на мирах-осколках. Я вспомнил свои уроки географии этого мира, что сам себе устраивал: те скупые сведения, что удалось почерпнуть из книг в Библиотеке Висячих Садов и из разговоров с тем же Элиасом.

Сами осколки, эти парящие в бездне острова, были невелики. Самый крупный из ближайших обитаемых, на котором располагался одноименный Аргонис, имел в поперечнике около ста – двууста километров. Но это – гигант. Большинство же осколков были куда скромнее: десять, двадцать, тридцать километров. И даже на этих клочках суши пригодной для жизни земли было не так уж и много. Во-первых, сеть монолитов, та самая, что защищала миры от порождений бездны, проходила не по самому краю острова, а на некотором удалении от него. Всё, что оставалось снаружи, за каменными стелами – это запретная территория, где хозяйничали монстры, демоны и прочие твари, о которых лучше было не думать на ночь. А это – примерно треть, а то и половина всей площади осколка.

Во-вторых, вблизи самих монолитов и порталов существовали так называемые «зоны отчуждения» – полосы шириной от двухсот до пятисот метров, где не селились люди и не пасли скот. Причина была проста и страшна: те, кто оставался там надолго, начинали болеть. Сперва лёгкое недомогание, головные боли, тошнота. Потом – бессонница, кошмары, галлюцинации. А спустя месяцы или годы – мутации. Я читал об этом в трактате «О природе ауры защитных стел», который нашёл в библиотеке: у людей, живших слишком близко к монолитам, рождались дети с лишними пальцами, с глазами разного цвета, с костяными наростами на теле, иногда с врождёнными магическими способностями, которые, впрочем, почти всегда приводили к безумию и ранней смерти. Животные мутировали ещё быстрее: у коров появлялись дополнительные конечности, у овец – волчьи клыки, у кур – зачатки рогов. Всё это живо напоминало мне рассказы и мифы о радиации из моего старого мира, но с поправкой на местную, магическую природу явления. Монолиты, как я уже знал, были не просто камнями: они были артефактами древней, забытой цивилизации, работающими на принципах, которые даже магистры Академии понимали лишь отчасти. И их защитное поле имело свою цену.

В-третьих, значительные территории занимали леса (вроде того же, где мы с Аней встретили энфилда), горы, болота, пустоши и прочие дикие места, где водилась всякая нечисть. Вырубать леса или осушать болота было запрещено ещё с древних времён: королевские эдикты на сей счёт были суровы и неумолимы. Нарушителей ждала каторга на рудниках или, в особо злостных случаях, изгнание за монолиты (что, по сути, было завуалированной смертной казнью).

Почему? Да потому что предки нынешних правителей уже обожглись на этом. В летописях, которые я просматривал в библиотеке, упоминалась катастрофа, случившаяся около трёхсот лет назад на осколке под названием Изумрудный Кряж. Тамошний барон, возжелав расширить пахотные угодья, приказал вырубить под корень огромный лесной массив, занимавший почти треть острова. Лес вырубили подчистую, землю распахали, засеяли пшеницей и в первый же год собрали невиданный урожай. Барон праздновал победу. Но на второй год с окрестных болот, которые раньше сдерживались лесом, поползли ядовитые испарения. От них начали гибнуть люди, скот, даже черви в земле. На третий год исчезли ручьи, питавшие поля – лес больше не задерживал влагу. На четвёртый год плодородный слой почвы, не скреплённый корнями деревьев, попросту сдуло ветрами, и весь осколок превратился в бесплодную каменистую пустошь, на которой не могли выжить даже сорняки. А ещё всякие твари почему-то осмелели и поперли со всех щелей, в том числе и через сеть монолитов. Сейчас Изумрудный Кряж – это почти мёртвый осколок, необитаемый, продуваемый всеми ветрами, с руинами заброшенных домов и остовом баронского замка, который медленно разрушается под воздействием времени и непогоды. Говорят, призрак того самого барона до сих пор бродит среди развалин, обречённый вечно скитаться по земле, которую сам же и погубил.

Так что земля на осколках действительно была на вес золота. Каждый пригодный для обработки клочок находился на строгом учёте, и пустующая пашня или необработанный луг воспринимались не просто как бесхозяйственность, а как вызов общественной морали, почти святотатство. Особенно ревностно к этому относились адепты Скареры – богини плодородия, урожая и домашнего очага. Их храмы стояли почти в каждом городе, а жрицы, облачённые в коричневые и зелёные рясы с вышитыми колосьями и фруктами, регулярно обходили угодья, благословляя поля и увещевая нерадивых хозяев. Про штрафы за заброшенную землю я слышал, но, к счастью, наш участок под это не попадал: формально мы только недавно вступили во владение, и у нас было ещё время.

– Ты прав, – сказал я, беря Аню за руку. Рука у неё была тёплая, с чуть шершавыми подушечками пальцев (следы постоянной работы по дому: то травы перебирает, то посуду моет, то с лошадью возится). – Я давно думал об этом, просто всё откладывал. Не дело это – такой земле пропадать. Хорошо. Будет тебе огород.

Она расцвела улыбкой, но тут же добавила с хитринкой в глазах:

– Это ещё не всё!

– Что, ещё и скотину? – я усмехнулся, уже предчувствуя ответ.

– Курей! – выпалила Аня. – И петуха. Для начала. Я уже присмотрела у тётушки Марты, что живёт восточнее нас, отличную породу – серебристых леггорнов. Несутся как заведённые, по яйцу в день, и мясо вкусное, нежное. А петух у неё – просто загляденье: белый, с золотистым гребнем и хвостом до земли. Настоящий красавец.

Она говорила о курях с таким воодушевлением, будто это были, по меньшей мере, породистые скакуны. Я невольно рассмеялся и привлёк её к себе:

– Куры, петух, огород… А свинарник тебе не нужен? Чтобы уж совсем по полной?

– Ой, а это мысль! – Аня чмокнула меня в щёку и тут же вскочила из-за стола. – Но это уже потом. Сначала куры. И огород. А инструменты? Плуг, мотыги, лопаты? Ты же сделаешь, правда?

– Сделаю, – пообещал я. – И плуг, и бороны, и всё остальное. Дай только разобраться с текущими заказами. Кстати, о строительстве: завтра же, когда поеду в город, загляну к Прохору. Попрошу его выделить людей для курятника и прочих хозяйственных построек.

– Яр, ты чудо! – Аня ещё раз обняла меня, и я ощутил, как от неё пахнет свежеиспечённым хлебом, который она ставила в печь ранним утром.

Остаток обеда прошёл в обсуждении деталей. Аня, вооружившись угольком и старым куском пергамента (кажется, оборотной стороной какого-то моего неудачного чертежа), принялась рисовать план будущего огорода. Я смотрел на неё и думал о том, как всё-таки удивительно переплетаются наши жизни. Она – девушка из простой рабочей семьи, рано потерявшая отца, а ещё раньше мать. Я – тридцатилетний инженер-неудачник из другого мира, где поля обрабатывали комбайнами с GPS-навигацией, а кур разводили в автоматизированных птицефабриках. И вот мы здесь, на осколке, парящем над бездной, планируем огород в три акра и обсуждаем породу кур-несушек. Сюрреализм происходящего иногда накатывал на меня вот такими моментами (резко, почти физически ощутимо), но я уже привык. Это был мой мир, теперь: наш мир.

– Значит так, – Аня чертила угольком на пергаменте, – здесь у самой дома, будут грядки с зеленью: укроп, петрушка, кинза, базилик. Им нужно много солнца. Тут – корнеплоды: морковь, свёкла, репа, редька. А здесь – капуста, она любит влагу, надо будет продумать полив. Тут же – она очертила большой квадрат в центре, – картошка, много картошки. И ещё тыквы, они хорошо растут по краям, можно пустить их вдоль забора, чтобы не занимали полезную площадь…

Я слушал её и параллельно прикидывал в уме, какие инструменты, сырье и ресурсы понадобиться для сего проекта.

«Надо бы в следующий раз снова посетить первый этаж и ознакомиться поподробнее с ведением земледелия. Ну и, семена не мешало бы прикупить с удобрениями всякими…» – подумал я.