Текст книги "Великий Кузнец 7 (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

День действительно близился к своему концу. Но завтрашний день обещал быть не менее важным. Завтра я должен был отправиться в Библиотеку Висячих Садов, чтобы получить золотую клубную карту и начать систематическое изучение основ магической теории. Завтра я сделаю первый шаг на пути к созданию собственных охранных формаций, которые защитят мой дом от любой угрозы. Но это всё будет завтра. А сегодня, сейчас, я просто стоял, вдыхая прохладный вечерний воздух, и чувствовал глубокое, почти осязаемое удовлетворение. Я встретил Сил, что проследовала в дом и приглашала золотым взглядом пойти меня вслед за ней. На меня быстро начала накатывать невероятная усталость и сонливость. Я зевнул и пошел внутрь, погружаться в глубокую ночную дрёму.

Глава 17
Золотая карта

Я стоял у высокой стойки из морёного дуба, опираясь ладонями о её прохладную, отполированную до блеска поверхность, и не мог сдержать улыбки. Она сама собой расползалась по лицу, стоило мне только представить, что сейчас произойдёт. Пять больших серебряников (увесистые, с едва уловимым маслянистым блеском на гранях) я выложил на стойку один за другим. Каждая монета, падая на дерево, издавала глухой, солидный стук, который эхом разносился под сводами холла. Я специально не клал их стопкой, а выстроил в ряд, чтобы магистр-смотритель мог оценить полновесность платы и моё спокойное, почти торжественное отношение к этому моменту.

– Вот, – произнёс я– Это за обновление карты: с серебряной на золотую.

Амброзиус Квинт, восседавший за стойкой в своём неизменном балахоне с серебряной вышивкой по вороту, оторвался от какого-то древнего фолианта, в который он, казалось, был полностью погружён, и поднял на меня глаза. Его морщинистое лицо, обрамлённое аккуратной седой бородкой, выражало то особое, почти неуловимое любопытство, с каким учёный наблюдает за редким, но занимательным явлением природы. Он не был удивлён: нет, за те недели, что я посещал библиотеку, он успел привыкнуть к моему присутствию, как привыкают к перестуку дождя за окном. Но в его взгляде всегда читался немой вопрос, который он, будучи человеком деликатным и умудрённым опытом, никогда не озвучивал.

Я, похоже, знал о чём он думает. За последние недели я провёл в этих залах больше сорока часов. Я приходил после обеда и уходил затемно, когда часы уже отбивали для посетителей свои последние минуты. Я набирал стопки книг (по пять, шесть, иногда по семь томов за раз) и просиживал над ними в самом дальнем углу читального зала, листая страницы с той скоростью, с какой обычный человек просматривает разве что сборники детских сказок. Мой блокнот, простой кожаный блокнот с бронзовыми уголками, купленный в лавке у рыночной площади за три медяка, распух от бесконечных записей, схем и пометок, сделанных моим убористым почерком. Квинт, несомненно, замечал это. Как замечал он и то, что я всегда возвращал взятые увесистые книги через день, будто бы прочитав их от корки до корки, и брал новые. Я видел его взгляд, устремлённый на мои заколки, на мои золотые очки. Впрочем, пусть думает, что хочет.

Я достал из кармана свою старую серебряную карту (прямоугольную пластину из светлого металла с выгравированным на ней именем «Яр Громов» и номером читательского билета,) и положил её на стойку рядом с монетами. Она была уже просрочена на день. Она давало мне доступ только на первый этаж, где хранились базовые труды по всякому ремеслу, кузнечному делу, алхимии и истории. Теперь же, с золотой картой, передо мной открывался второй этаж.

Амброзиус Квинт взял серебряную карту в руки, повертел её перед глазами, словно проверяя подлинность, хотя прекрасно знал, что она настоящая, и отложил в сторону. Затем он сгрёб монеты в ладонь (его пальцы, несмотря на возраст, двигались с удивительной ловкостью) и пересчитал их, беззвучно шевеля губами.

– Пять больших серебряников, – произнёс он наконец своим сухим, надтреснутым голосом, который, однако, обладал странной, почти гипнотической мелодичностью. – Плата за золотую членскую карту принята. Допуск на второй этаж – двадцать восемь дней, начиная с сегодняшнего числа.

Он отложил монеты в ящик стола, а сам потянулся к своему посоху, стоявшему тут же, прислонённым к стойке. Это был не просто посох – это был настоящий магический инструмент, внутри которого, казалось, медленно кружились крошечные звёзды. Квинт обхватил посох обеими руками, закрыл глаза и что-то прошептал. Камень в нем на мгновение вспыхнул мягким голубым светом, и я почувствовал, как воздух вокруг нас едва уловимо завибрировал, словно от далёкого громового раската. Мое имя с серебряной карты было стёрто. Он отложил её в сторону.

Из ящика под стойкой Квинт достал новую карту. Она была точно такой же по форме, как и моя старая, но материал… Это был не просто металл. Это было золото – настоящее, тяжёлое, тёплое на ощупь золото, отполированное до зеркального блеска. На лицевой стороне уже был выгравирован замысловатый узор: раскрытая книга, над которой парит перо, окружённое венком из дубовых листьев. Но имени пока не было: лишь гладкая, нетронутая поверхность.

Квинт поднёс навершие посоха к карте, и камень снова загорелся, на этот раз ярче, сфокусированным лучом упираясь в золотую пластину. Он начал водить посохом, и я увидел, как на металле, подчиняясь движениям мага, начали проявляться буквы: одна за другой, словно кто-то невидимый выжигал их раскалённой иглой.

«Яр Громов».

Моё имя, выгравированное магией на золоте. Буквы выходили из-под луча тонкими, витиеватыми линиями, с завитками и насечками, напоминавшими старинные манускрипты. Каждая чёрточка сияла в свете ламп, отбрасывая крошечные блики на стойку и на мои пальцы.

– Правила доступа, – произнёс Амброзиус, не отрываясь от работы, – остаются прежними: книги с второго уровня не выносятся за пределы библиотеки без специального разрешения, которое я даю только в исключительных случаях. Однако… – он сделал паузу, и камень погас, оставив моё имя завершённым, – теперь вы имеете право брать две книги на дом, вместо одной. Максимальный срок – месяц. Если книга не будет возвращена в срок, штраф составит один большой серебряник за каждую неделю просрочки в месяц, и ваша карта будет заблокирована до полного погашения долга.

Он положил посох обратно, прислонив его к стойке, и взял готовую карту в руки. Его пальцы пробежались по буквам, проверяя качество гравировки, и, удовлетворённый результатом, он протянул её мне.

– Поздравляю, – сказал он, и в его голосе, впервые за всё время нашего знакомства, промелькнуло нечто похожее на уважение. – Золотая членская карта – это не просто привилегия. Это знак доверия. Библиотека доверяет вам свои сокровища, и мы ожидаем, что вы отнесётесь к ним с должным почтением.

Я принял карту из его рук, чувствуя, как тёплое золото приятно тяжелит ладонь. Она была чуть больше серебряной, с утолщёнными краями и едва заметной гравировкой на обратной стороне: там был изображён тот же герб, но уже без книги, только перо и дубовые листья, переплетённые в сложный орнамент.

– Благодарю, магистр Квинт, – произнёс я, всё ещё улыбаясь. – Обещаю, что оправдаю это доверие.

Он кивнул, но не стал ничего отвечать. Вместо этого его взгляд снова упал на мои заколки, потом на очки, что пока лежали у меня в грудном кармане, и в его глазах на мгновение вспыхнуло то самое любопытство. Однако он сдержался: лишь едва заметно качнул головой, словно отгоняя ненужные мысли, и вернулся к своему фолианту.

Кивнув магистру-смотрителю на прощание, направился к лестнице.

Их было пять. Пять винтовых лестниц, расходящихся из холла Библиотеки Висячих Садов подобно спицам гигантского колеса. Каждая со своим характером, со своим звериным ликом, выплавленным в металле и вплетённым в саму архитектуру. Грифонья лестница, чьи перила венчали орлиные головы, выкованные из потемневшей от времени бронзы. Драконья – с чешуйчатыми поручнями, что на поворотах переходили в зубастые пасти, держащие в клыках матовые светящиеся сферы. Волчья – с серебристыми набалдашниками в виде оскаленных морд, чьи глаза из голубоватого хрусталя, казалось, следили за каждым, кто ступал на ступени. Львиная – массивная, бронзовая, с тяжёлыми гривами, оплетающими стойки. И наконец, Лисья лестница.

Я ступил на первую ступень. Под ногами глухо загудела сталь: ступени здесь были не каменными, а наборными, из толстых металлических пластин, скреплённых заклёпками с едва заметным бронзовым отливом. Каждая пластина была украшена гравировкой – тонким, уходящим вглубь металла узором из дубовых листьев. Я провёл ладонью по перилам. Бронза отозвалась прохладой, но не мёртвой, а живой: казалось, металл чуть теплел под пальцами, будто узнавая во мне того, кто имеет право здесь находиться. Лисьи головы (их было по одной на каждом повороте, через каждые десять ступеней) взирали на меня с тем же выражением спокойного, чуть ироничного любопытства, что и у Амброзиуса Квинта. Удлинённые морды, острые уши, прижатые к черепу, хитро прищуренные глаза из полированного янтаря. Каждая голова была отлита с такой тщательностью, что можно было различить отдельные волоски в бронзовой шерсти, каждую ниточку усов, каждую складку у основания ушей.

Я поднимался, и шаги мои эхом разносились по всей шахте лестницы. Звук получался странный: не глухой, как можно было ожидать от металла, а гулкий, многослойный, словно я шагал не по пустотелой конструкции, а по натянутой струне огромного музыкального инструмента. Где-то наверху, этажом выше, слышались приглушённые голоса и шелест страниц, но здесь, на лестнице, я был один. Только я, бронзовые лисы и мягкий, струящийся откуда-то сверху свет – не резкий, как от центрального осеннего кристалла Аргониса, а рассеянный, золотисто-медовый, льющийся сквозь невидимые щели в стенах.

На полпути я остановился, чтобы перевести дух. Лестница была крутой, а ступени – неожиданно высокими, словно строители рассчитывали на посетителей ростом повыше меня. Я облокотился на перила и бросил взгляд вниз, в пролёт. Там, в глубине, виднелся холл первого этажа: крошечные, с этого расстояния, фигуры посетителей, снующих между стеллажами, прямоугольные столы со скамьями, за которыми сидели студенты в мантиях Королевской Магической Академии. Отсюда, с высоты, они казались детьми, склонившимися над игрушечными книжками. Их было много – десятка два, не меньше – и все в одинаковых голубых мантиях с серебряной оторочкой по вороту. Первый курс, судя по простым, без вышивки, рукавам и цвету. Второкурсники носили на левом плече вышитую серебром звезду, третьекурсники – две и уже синюю мантию, и так далее. Эти же были без звёзд: совсем ещё новички, четырнадцати-восемнадцатилетние подростки, только-только поступившие в Академию. Они сидели плечом к плечу, локтями задевая друг друга, перешёптывались, хихикали, получали тычки от старшего студента-надзирателя и то и дело отвлекались от книг, чтобы поглазеть по сторонам.

Я усмехнулся. В теории я мог бы оказаться среди них. Впрочем, я был там, где должен был быть. И мой путь сюда, пусть и окольный, привёл меня ровно к той же цели: к знаниям.

Я отвернулся от пролёта и продолжил подъём.

Второй этаж встретил меня тишиной. Не той мёртвой, гнетущей тишиной, что царит в заброшенных склепах, а живой, дышащей, наполненной едва уловимым гулом: словно само здание библиотеки тихо напевало какую-то древнюю, давно забытую мелодию. Я ступил с последней ступени на пол и замер, привыкая к новому пространству.

Зал, открывшийся передо мной, был поистине величествен. Он уходил вперёд и вширь на добрых полсотни шагов. Свет здесь был приглушённым, интимным: его давали не общие люстры, как внизу, а множество отдельных магических светильников, расставленных по столам. Каждый светильник представлял собой небольшой, с кулак размером, шар из матового стекла, покоящийся на бронзовой подставке в виде трёх переплетённых лисьих хвостов. Внутри шара медленно, лениво кружилось золотистое сияние: не пламя, не искра, а именно сияние, чистое и бесплотное, как сгусток утреннего тумана. Оно не дрожало, как дрожит огонь свечи, а плавно перетекало от одного края шара к другому, словно живое.

Столы здесь были круглыми. Массивными, вырезанными из цельных срезов какого-то тёмного, почти чёрного дерева, которое я не смог опознать с первого взгляда. Диаметр каждого – не меньше трёх локтей. Поверхность была отполирована до зеркального блеска и покрыта тонкой, едва заметной сеткой защитных рун: я разглядел их, только когда подошёл поближе и свет упал под нужным углом. Руны были вырезаны с ювелирной точностью и заполнены чем-то серебристым: возможно, тем же металлом, что и моя старая членская карта или старый «Клинок Агнбера Мк. I». Они образовывали замысловатый узор, напоминающий паутину, и, судя по едва уловимому мерцанию, были активны: вероятно, защищали стол от пролитых чернил, воска и прочих случайностей, неизбежных при долгой работе с книгами.

У каждого стола стояло по два кожаных кресла. Не стулья, не табуреты и скамьи, а именно кресла: глубокие, с высокими спинками, обитые тёмно-коричневой, почти шоколадной кожей, которая при ближайшем рассмотрении оказывалась не коровьей и не свиной, а какой-то иной, с более мелкой, едва заметной зернистостью. Подлокотники были отделаны бронзовыми накладками с всё теми же лисьими мотивами, а сиденья проминались под тяжестью тела с тихим, уютным вздохом, словно приглашая сесть и забыть о времени. Я провёл ладонью по обивке одного из них: кожа была прохладной, но не холодной, и невероятно мягкой, будто её только вчера натёрли каким-то особым маслом.

Народу на втором этаже, в этом зале было куда меньше, чем внизу. Я насчитал от силы дюжину человек, разбросанных по Лисьему залу небольшими группами или вовсе в одиночестве. И это были уже не студенты-первогодки, не та шумная, вечно отвлекающаяся молодёжь, что оккупировала прямоугольные столы первого этажа. Здесь сидели взрослые мужчины и женщины (магистры в тёмных мантиях с вышивкой, означавшей их ранг и специализацию), а также несколько студентов старших курсов, чьи лица уже утратили подростковую округлость и обрели ту особую, сосредоточенную резкость, что появляется у людей, годами погружённых в науки.

Один из магистров (сухопарый старик с длинной, совершенно белой бородой, заплетённой в тонкую косицу) сидел за столом в дальнем конце зала и, казалось, не читал, а беседовал с книгой. Его губы беззвучно шевелились, а пальцы, унизанные перстнями с тускло светящимися камнями, чертили в воздухе какие-то знаки. Книга (огромный фолиант в переплёте из потемневшей кожи, с металлическими застёжками) будто отвечала ему едва заметным свечением страниц. Я невольно засмотрелся: вот она, настоящая магия, не та, что с грохотом и вспышками, а тихая, кабинетная, требующая не силы, а терпения и десятилетий практики.

За другим столом, ближе ко мне, расположилась молодая женщина в синей мантии с тремя звёздами на плече: четверокурсника, значит, лет девятнадцати-двадцати. У неё были тёмные, почти чёрные волосы, собранные в тугой пучок на затылке и сколотые простой серебряной заколкой в виде пера. Перед ней лежали раскрытыми сразу три книги, и она, быстро водя пальцем по строкам одной из них, другой рукой делала пометки в блокноте: примерно таком же, как у меня, только обложка была не кожаной, а матерчатой, синей, с вышитым на ней серебряным гербом Академии «Арканум». Она работала сосредоточенно, не поднимая головы, и даже не заметила моего появления.

Я прошёл дальше, стараясь ступать как можно тише. Мой взгляд скользил по корешкам книг, что выстроились вдоль стен в массивных, от пола до потолка, стеллажах. Каждая полка была обрамлена бронзовым бортиком, а на торцах стеллажей висели небольшие таблички с номерами секций и краткими пояснениями.

Я остановился у одной из них и провёл пальцем по выгравированной надписи: «Големостроение. Базовые принципы. Трактаты, руководства, описания практик». Сердце забилось чуть быстрее. Вот оно. То, ради чего я сюда и пришёл: големы, защитные механизмы, автономные конструкты, принципы вложения команд, материалы для создания стабильных форм – всё это должно было быть здесь, на этом этаже, в этих стеллажах.

Я подошёл ближе и начал методично, одну за другой, просматривать книги.

«Основы големостроения: от теории к практике». Автор – магистр Корнелиус Варп, декан факультета артефакторики Королевской Магической Академии. Тяжёлый том в переплёте из тёмно-синей кожи с вытесненным на обложке изображением человекоподобной фигуры, составленной из геометрических блоков. Я раскрыл его наугад и попал на главу «Материалы и их магическая совместимость». Страницы были заполнены таблицами: ряды цифр, процентов, сравнительных характеристик. Глина, камень, металл, дерево: каждый материал имел свои показатели по проводимости духа, стабильности формы, долговечности и, что особенно меня заинтересовало, по способности удерживать вложенные команды. Глина, как оказалось, была идеальным материалом для начинающих: податливая, легко формируемая. Камень – более прочный, но сложнее. Металл же, и в особенности драгоценные сплавы, вроде бронзы, обладал наилучшей проводимостью, но был дорогостоящ и сверхсложен.

Я захлопнул книгу и отложил её в сторону – на потом.

Следующей в моих руках оказалась «Защитные механизмы малых форм: обереги, сторожевые конструкты, сигнальные системы». Автор – некая Арабелла Шелл, имя, которое я раньше не встречал. Книга была куда тоньше предыдущей, но компенсировала это обилием иллюстраций. На каждой второй странице красовались подробные схемы: круги, рунные цепочки, массивы, диаграммы потоков духа. Я пролистал до раздела «Сторожевые големы» и углубился в чтение.

«Сторожевой голем», – гласил текст, – «есть простейшая форма автономного защитного конструкта. В отличие от боевого голема, он не предназначен для прямого столкновения с противником. Его задача – обнаружение, оповещение и, в некоторых случаях, сдерживание. Для создания сторожевого голема достаточно трёх базовых компонентов: основы тела, внешней оболочки (глина, камень, дерево), вложенной команды (записывается на рунный камень, выполненный из драгоценных металлов) и источника духа (накопитель)».

«Что же, мне предстояло много чего изучить тут, пожалуй, не будем терять времени и приступимс…»

Глава 18
Големы

Я углубился в чтение.

Трактаты по големостроению, что я отобрал на втором этаже, оказались именно тем, чего я ожидал и одновременно совершенно иным. С одной стороны, передо мной лежали столетия накопленных знаний: подробные описания материалов, их совместимости, методов нанесения рун, расчёты духовных потоков и принципы стабилизации готовых конструктов. С другой – всё это было погребено под таким чудовищным слоем религиозной риторики, метафизических спекуляций и откровенно философской шелухи, что продираться сквозь неё приходилось с упорством рудокопа, вгрызающегося в пустую породу в поисках золотой жилы.

Вот, скажем, «Трактат о формах и сущностях глиняных слуг» за авторством некоего магистра Теофила Благочестивого. На девяносто страниц текста – сорок три молитвы Агнберу, двадцать семь славословий Легилиусу, одиннадцать пространных рассуждений о греховности наделения материи подобием жизни и лишь девятнадцать страниц собственно технической информации. Но эти девятнадцать страниц!.. На них были выписаны рунные цепочки, которые я нигде ранее не встречал: компактные трёх– и четырёхсоставные массивы, построенные не на привычном мне принципе «команда-объект-условие», а на какой-то иной, куда более элегантной логике. Теофил называл их «печатями послушания» и утверждал, что они восходят к древним, ещё доимперским техникам храмовых мастеров, работавших исключительно с глиной и водой.

Я перерисовал их в свой блокнот. Рука, привыкшая к чертёжным инструментам, уверенно выводила изогнутые линии, точки, клиновидные насечки. Мои золотые «Очки Книжного Червя» работали на полную мощность: мир за пределами страниц сузился до узкого туннеля, звуки библиотеки стихли, и остался только текст: чёткий, резкий, будто выгравированный на внутренней стороне век.

Пять часов пролетели как пять минут.

Я не заметил, как за окнами библиотеки начал меркнуть свет: сперва золотисто-жёлтый, затем – янтарный, густой, словно расплавленная медь. И лишь когда строки начали расплываться перед глазами, я понял, что перенапряг зрение. Пришлось стащить очки и несколько минут просто сидеть, прикрыв веки, ожидая, пока резь и жжение отступят. В висках пульсировало, а в голове царил тот особый хаос, который бывает только после многочасового поглощения информации: обрывки фраз, обрывки схем, отдельные символы, всплывающие из ниоткуда и складывающиеся в неожиданные комбинации.

Вскоре я потянулся к следующей книге. Это был сравнительно новый (судя по состоянию переплёта, лет пятьдесят-семьдесят от силы) труд под названием «Сравнительный анализ рунических систем северных и южных школ големостроения». Автор, некий магистр-артефактор Дориан Веллс, проделал ровно ту работу, которую я сейчас пытался выполнить самостоятельно: он собрал в одной книге десятки магических массивов из разных традиций и расположил их бок о бок, снабдив подробными комментариями.

Вот тут-то и началось самое интересное.

Я взял свой блокнот и принялся выписывать параллели. Простейшая «Печать Оживления», используемая в северной школе (той, что практиковали в Нордхейме и Серебряных Пределах), состояла из семнадцати рун, организованных в три концентрических круга. В южной же школе, распространённой в Королевстве Серебряных Шпилей и сопредельных землях, для того же самого эффекта использовали двадцать четыре руны, выстроенные не кругами, а сложной спиралью. Эффект, однако, был идентичен: временное наделение глиняной фигуры способностью выполнять простейшие команды.

Я начал сравнивать. Руна за руной, символ за символом. И довольно скоро заметил то, что и ожидал увидеть.

Из семнадцати северных рун реально работающими были только девять. Из двадцати четырёх южных – одиннадцать. Причём эти девять и одиннадцать почти полностью совпадали по форме и, что важнее, по позиции в массиве. Всё остальное – молитвы, восхваления, имена божеств, «укрепляющие дух» символы и прочая ритуальная атрибутика – было, по сути, мусорным кодом, балластом, шелухой, наросшей за столетия слепого копирования без понимания сути.

Я усмехнулся про себя. Если смотреть на рунные массивы как на язык программирования (а я уже давно пришёл к выводу, что это именно он и есть, только записанный не на электронном носителе, а непосредственно на материи), то всё вставало на свои места. Любой язык обрастает библиотеками, фреймворками, устаревшими функциями, которые никто не удаляет из кода просто потому, что «так исторически сложилось». Добавьте сюда тысячелетия религиозного диктата, когда каждый второй маг был ещё и жрецом, а каждая третья руна несла не столько практический, сколько ритуальный смысл, и получите ровно то, что я видел перед собой.

Молитвы, взывания, славословия. Девяносто процентов мусора.

Но оставшиеся десять: вот они, передо мной, в моём блокноте. Девять относительно чистых рун северной школы. Одиннадцать – южной. И ещё шесть из трактата Теофила Благочестивого, которые не совпадали ни с теми, ни с другими, но явно относились к той же системе.

Я взял отдельный лист и начал выписывать их в столбик, группируя по функциям.

Глаза слипались, но я продолжал работать. Мысль теперь обретала плоть. Руны – это команды. Массивы – программы. А голем – не что иное, как автономный исполнительный механизм, снабжённый источником питания (накопителем маны) и, как выяснилось, чем-то ещё.

Духовное ядро.

Вот тут я застрял надолго.

Поначалу я, признаться, отмахивался от этой концепции, считая её очередным религиозным предрассудком. Ну в самом деле: душа? У глиняного голема? Бред сивой кобылы. Однако, чем дальше я читал, тем яснее понимал: речь идёт не о душе в богословском смысле, а о чём-то ином. О чём-то, что авторы трактатов, не имея лучшего термина, называли «искрой жизни», «дыханием бытия» или «анимой» – душой, но душой не человеческой, не бессмертной, а скорее… операционной системой или нейронной сетью, искусственным интеллектом?

Я откинулся на спинку кожаного кресла и прикрыл глаза. Мысли в голове кружились, сталкивались, рассыпались и собирались заново.

Итак. Что мы имеем? Чтобы голем функционировал, ему нужен источник энергии – накопитель маны, «батарейка». Это понятно. Нужна программа – рунный массив, нанесённый на тело голема или на специальную пластину. Это тоже понятно. Но, как выясняется, этого недостаточно. Даже самый подробный массив, даже нанесённый мельчайшими рунами, какие только способен вывести самый искусный гравёр, не может предусмотреть всего. Слишком много переменных. Слишком много ситуаций, которые невозможно описать заранее. Голем, управляемый исключительно рунной программой, был бы тупым, как пробка: он выполнял бы команды буквально, не имея ни капли гибкости.

И вот тут вступает в дело душа.

Живое существо (курица, крыса, кошка, собака) обладает неким набором базовых инстинктов, рефлексов, поведенческих паттернов. Когда эту душу (или, если угодно, «жизненную силу», «эссенцию» – терминология от трактата к трактату разнилась) извлекают и помещают в тело голема, она начинает работать как… как нейросеть. Как самообучающаяся система, способная интерпретировать общие команды и адаптировать их к конкретным обстоятельствам.

Я перечитал несколько описаний этого процесса. Магистр Дориан Веллс, тот самый, что составил сравнительный анализ, описывал это так: «Душа животного, помещённая в глиняного слугу, действует подобно толмачу, переводящему грубый язык рун на язык движений. Она сглаживает углы, заполняет пробелы, уразумевает недосказанное. Там, где рунный массив приказывает „взять“, душа сама решает, как именно взять: крепко или бережно, быстро или медленно, в зависимости от предмета и обстоятельств. Там, где массив говорит „идти“, душа обходит препятствия, выбирает путь, уклоняется от помех и всё это без дополнительных инструкций».

Я открыл глаза и уставился в пространство перед собой. Вот оно, значит, как. Магия и не думала противоречить логике. Она просто использовала готовые решения. Вместо того чтобы изобретать невероятно сложную, многоуровневую систему управления с нуля, древние маги пошли по пути наименьшего сопротивления: взяли уже существующую, отлаженную миллионами лет «эволюции» «операционную систему» – сознание живого существа и приспособили её для своих нужд. Гениально и… жутковато.

Впрочем, на самом деле жутковато становилось дальше.

Для простых големов хватало души животного. Какая-нибудь мышка или порося – мелочь, которую не жалко. Но чем сложнее и мощнее был голем, тем более… ёмкая душа ему требовалась. Лошадь. Корова. Собака. Гоблин. Человек. Магический зверь. Дракон, если верить совсем уж древним легендам, которые даже магистр Веллс пересказывал с изрядной долей скепсиса.

И тут возникала проблема.

Слабую душу можно было просто вложить в тело и дать ей простые инструкции. Она не бунтовала, не пыталась вырваться, не осознавала себя. Но сильная душа… О, с сильной душой всё было иначе. Её приходилось сковывать. Угнетать. Пленять дополнительными рунными массивами («кандалами», как их называли в одном из трактатов), которые не давали ей ни малейшей свободы. Точно рабов или джинов в лампе. Потому что стоило душе разумного существа осознать себя в новом теле, как она вполне могла начать… сопротивляться.

Самые могущественные големы, о которых я нашёл лишь краткие упоминания (схемы, разумеется, хранились не на втором этаже, а, вероятно, на третьем или вообще в закрытых секциях, доступных только магистрам высших рангов), считались одержимыми или проклятыми. Они обладали волей. Характером. Памятью о прошлой жизни. Некоторые, если верить авторам трактатов, даже умудрялись обходить «кандалы» и действовать по собственной воле, и тогда их приходилось уничтожать.

Я бы сказал иначе: не одержимые, не проклятые, а осознавшие себя, обретшие некое подобие свободы воли в металлическом или каменном теле. Возможно, идея эта была настолько чужда местным, что они не могли воспринять её иначе как ересь, но я-то видел в ней лишь очередное подтверждение тому, что магия – не более чем технология, просто очень, очень старая и обросшая суевериями вокруг немного иных законов природы.

Я захлопнул трактат и потянулся. Позвоночник хрустнул: я просидел в одной позе, наверное, часа три, не меньше. За окнами уже сгущалась тьма: кристалл на центральной башне Аргониса перешёл в ночной режим, и теперь его свет, проходя сквозь витражные окна библиотеки, окрашивал зал в глубокие, густо-синие тона. Магические светильники на столах стали ярче, словно компенсируя угасание дневного и вечернего света.

Я огляделся. Зал Лисьей лестницы почти опустел. Сухопарый старик с белой бородой-косицей, беседовавший с книгой, ушёл: на его столе осталась лишь стопка фолиантов, аккуратно сложенных один на другой. Девушка-четверокурсница тоже исчезла, и только её блокнот, забытый на краю стола, свидетельствовал о том, что она здесь была. Я нахмурился: вот растяпа. Но окликать её было поздно, она уже, наверное, спустилась вниз. Я взял его с собой, чтобы передать смотрителю.

Собрал свои записи. Блокнот распух от вложенных листков: за сегодняшний вечер я исписал, наверное, треть его объёма. Схемы, заметки, выписки, сравнительные таблицы. Дома надо будет всё это систематизировать и переписать начисто, а пока…

Мой взгляд упал на книгу, которую я ещё не просматривал. Она лежала в отдельной стопке, чуть в стороне, и я отложил её, кажется, ещё в самом начале, когда сортировал трактаты по темам. «Дикие големы: природные элементали земли и их разновидности». Автор – некая Арабелла Шелл, та самая, что написала и книгу о защитных механизмах. Я взял её в руки и пролистал.

Вот это было действительно интересно.

Оказывается, големы (или, точнее, элементали, как их называла Арабелла) могли возникать и сами по себе, без участия человека. В глубоких шахтах, где рудокопы случайно вскрывали жилы с высокой концентрацией магических минералов. В горах, где древние пласты породы, пропитанные маной, приходили в движение под воздействием тектонических сдвигов. За периметром монолитов, где хаотическая энергия бездны, насыщала землю, камень, воду и даже сам воздух, порождая созданий, которые не были ни живыми, ни мёртвыми в привычном понимании.