Текст книги "Великий Кузнец 3 (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава 22
Переезд II

Мы подъехали к бывшему хутору Ерёмы, и картина, открывшаяся перед нами, разительно отличалась от той, что была здесь неделю назад. Работа действительно кипела в полном разгаре, и воздух был наполнен не только запахом свежего дерева и глины, но и энергичным гулом человеческого труда, а ведь тут сейчас было всего четыре человека (какие энергичные они с утра пораньше).

Я остановил повозку на подъездной дорожке, ещё не доезжая до самого участка. Стоял ясный солнечный день, и под ярким светом центрального кристалла Аргониса всё выглядело чётким и ясным.

Там, где раньше лежали груды обгорелых брёвен и буйствовал бурьян, теперь стоял почти готовый дом. Двухэтажный, солидный, сложенный из светлого самана, который под солнцем отливал теплым желтовато-бежевым цветом. Крыша была уже настелена. Окна первого этажа уже были вставлены: простые, слюдяные, в деревянных рамах, и через них внутрь лился мягкий рассеянный свет. На втором этаже рамы пока стояли пустые, и оттуда доносились звуки работы: скрип пилы, стук молотка, голоса.

Рядом, ближе к дороге, высились стены мастерской. Они были темнее, сложены из огнеупорного кирпича тёмно-красного, почти бурого оттенка. Крыша над мастерской была уже почти тоже готова: виднелись мощные стропила из тёмного дуба, на которые рабочие как раз начинали набивать первый слой дранки. Оттуда же, со стороны задней стены мастерской, поднимались в небо два высоких, сложенных из того же кирпича дымохода от доменных печей. Они стояли ровно, как сторожевые башни, и от них тянуло слабым, едва уловимым запахом обожжённой глины и чего-то минерального. Рядом виднелся более скромный дымоход от горна.

Вокруг дома и мастерской сновал человек. Я сразу узнал фигуру Прохора – коренастого, широкоплечего мужчину лет сорока с короткой седеющей щетиной и умными, быстрыми глазами. Он стоял у входа в дом, что-то объяснял своему помощнику (Савелию), жестикулируя руками, заляпанными известковым раствором. Рядом, у груды свежего тесаного бруса, работали Григорий и Андрей: они пилили доски для внутренних перегородок, двигаясь в чётком, отработанном ритме. Савелий был где-то на втором этаже жилого дома.

По периметру участка уже стоял невысокий, но крепкий забор из заострённых кольев, вбитых в землю с шагом в пол-локтя и переплетённых гибким хворостом. Это была не просто символическая граница, это уже была преграда, обозначавшая нашу территорию. Ворота пока были просто проёмом в этом заборе, но рядом лежали приготовленные для них толстые дубовые створки.

– Высаживайся, Петька, – сказал я, обращаясь к пареньку, который с любопытством разглядывал стройку с облучка повозки.

Он кивнул, спрыгнул на землю, потянулся, хрустнув костяшками, и сразу направился к груде инструментов, словно зная, куда ему нужно.

Я сам слез с повозки, почувствовав под ногами утоптанную, плотную землю. Земля здесь уже не была рыхлой и заросшей: её утрамбовали ноги работяг и колёса телег. Теперь она отдавала прохладной твердостью даже сквозь подошвы сапог. Я направился к Прохору.

Бригадир заметил моё приближение, прервал разговор с помощником и повернулся ко мне, вытирая руки о грубый холщовый фартук. Лицо его было усталым, но довольным.

– Яр Громов, здравствуй. Видишь, не зря деньги берём, – сказал он, и в его голосе звучала откровенная гордость за работу.

Он махнул рукой в сторону дома:

– По плану идём, даже чуть вперёд. Первый этаж и подвал в жилом – полностью готовы. Полы настелены, стены оштукатурены и уступлены, печь сложена и протоплена на пробу: тяга отличная. Окна вставлены, дверь навешена: можете хоть сейчас вещи заносить и расставлять.

Я кивнул, впечатлённый скоростью.

– А второй этаж?

– На втором ведутся остаточные работы, – пояснил Прохор, указывая пальцем вверх, откуда доносилось постукивание. – Ставлю последние перегородки между комнатами и двери с окнами. Кровельщики уже вчера закончили, по сути, осталась теперь только набить все соломой с глиной и мхом между этих перегородок из серьезного. К обеду, думаю, полностью закончим. Ничего сложного: четыре комнаты под крышей. Скоро всё будет готово к заселению.

– А мастерская? – спросил я, переводя взгляд на кирпичное строение.

– С мастерской посложнее, но тоже по графику, – сказал Прохор, и его лицо стало серьёзнее, деловым. – Стены, крыша, дымоходы – готовы. Пол – монолитный, как ты и хотел, огнеупорная заливка по лагам. Сегодня как раз начинаем внутреннюю отделку: ставим перегородку между кузнечным цехом и складом/лавкой, навешиваем ворота. Печи твои… – Он на мгновение замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то вроде суеверного интереса. – Печи стоят как вкопанные.

Я лишь кивнул, не вдаваясь в объяснения о индивидуальности и специфичности запрошенной мной конструкции.

– Хорошо. Значит, сегодня можно начать разгрузку в дом?

– Можно и нужно, – подтвердил Прохор. – Только на второй, повторюсь, пока не поднимайтесь – там ещё стружки, гвозди, инструменты валяются. Опасно даже.

В этот момент я услышал скрип колёс и обернулся. Сергей, сидя на облучке нашей повозки, уже направлял лошадь по утоптанной дорожке, огибающей стройплощадку, прямо к фасаду жилого дома. Он ловко правил, его серая, чуть взъерошенная после ночи в шалаше шерсть отливала на «солнце» серебром, а медные глаза внимательно следили за дорогой, чтобы не задеть никого из рабочих.

– Отлично, – сказал я Прохору. – Мы как раз привезли первую партию вещей. Начнём разгружаться.

Мы пожали друг другу руки (его ладонь была шершавой, как наждак, и твёрдой, как дубовая доска), и я направился к дому, куда уже подъехала повозка.

Сергей уже спрыгнул на землю и начал отвязывать верёвки, стягивавшие брезент, которым были укрыты наши тюки и сундуки. Рядом стояла Аня, с любопытством разглядывающая наш новый дом. Она уже вышла из повозки и теперь, запрокинув голову, изучала фасад, крышу, аккуратные наличники на окнах. На её лице было выражение сосредоточенной оценки, будто она мысленно уже расставляла мебель и развешивала полки.

– Нравится? – спросил я, подходя.

Она вздрогнула, оторвавшись от созерцания, и кивнула.

– Да. Солидно. И… уютно выглядит уже, даже снаружи. Не похоже на временное убежище.

– Оно и не должно быть временным, – сказал я, помогая Сергею скидывать брезент (крышу повозки). Под ним открылись наши пожитки: несколько больших холщовых тюков, туго перевязанных верёвками (в них была одежда, постельное бельё, ткани), два дубовых сундука с железными оковками (в них – инструменты, книги, личные вещи), несколько свёртков поменьше (кухонная утварь, которую Аня купила на рынке), и, стоящая особняком у заднего борта, та самая клетка, накрытая дополнительной плотной тёмной тканью.

Из-под ткани не доносилось ни звука. Фелид-девочка, судя по всему, либо спала, либо сидела, затаившись, наблюдая за происходящим сквозь щели в покрывале. Мы договорились с Аней и Сергеем клетку трогать в последнюю очередь, дать ей время освоиться, не нервировать лишний раз перетаскиванием и другим лишним вниманием.

– Прохор говорит, первый этаж и подвал готовы, – сообщил я. – Можем заносить все туда.

Сергей, не говоря ни слова, взвалил себе на плечи один из самых тяжёлых тюков (тот, где были инструменты Степана) и уверенной, плавной походкой направился к входной двери. Дверь была массивной, дубовой, с простой железной ручкой и таким же крепким засовом: она была пока не заперта. Сергей потянул её свободной рукой, и дверь с тихим скрипом открылась, впуская внутрь полосу «солнечного» света.

Я и Аня взяли остальное. Я подхватил один из сундуков с инструментами – он был тяжеловат для подростка, но кольцо «+4 силы» на моем пальце под тканью перчатки делало свою работу, превращая неподъёмную ношу в просто слегка тяжёлую. Аня взяла свёрток с кухонной утварью и один из тюков с одеждой.

Переступив порог, мы оказались в просторном, светлом помещении. Запах внутри был волнующим и многослойным: свежая древесина полов (доски, ещё пахнущие смолой и лесом), известковая штукатурка на стенах (сухой, пыльный, минеральный аромат), и едва уловимая, но стойкая нота дыма от пробной топки печи: не едкого, а того, доброго, печного дыма, который пахнет теплом и уютом.

Это была главная комната: по сути большая жилая площадь, объединявшая в себе и гостиную, и столовую, и кухню. Потолки были высокими, под самые стропила (где-то под три метра), что создавало ощущение простора. Стены, оштукатуренные гладким бежевым раствором, были пока голыми, но на них уже были вбиты деревянные плашки – будущие опоры для полок. В центре дальней стены, прямо напротив входа, располагалась огромная, сложенная из тёмного, почти чёрного камня печь. Она занимала добрую четверть стены, была монументальной, с широким устьем, чугунной заслонкой и массивной плитой сверху.

«Эх, может стоило и её зачаровать?»

Рядом с ней уходила вниз, в подвал, крутая, но широкая лестница с прочными перилами. Сбоку от печи была дверь, ведущая, судя по плану, в небольшую кладовую или чулан.

Окна (два больших) по обе стороны от печи, заливали комнату ровным, рассеянным светом (их можно было удобно открывать при необходимости). Слюда в них была чистой, почти прозрачной, и через неё было отлично видно наш будущий двор, начало дороги к мастерской и дальний край леса, синевато-зелёную полосу на горизонте.

Сергей уже вернулся за следующей ношей. Я поставил сундук у стены, рядом с будущим местом для кухонного стола, и огляделся. Аня, поставив свой тюк, подошла к печи и осторожно прикоснулась к камню.

– Тёплая, – сказала она, и в её голосе прозвучало удивление. – И пахнет… как дома. В Зорени.

Это было правдой. Запах действительно был похож: тот самый, родной запах печного тепла, пропитавшего дерево и штукатурку. Это было не просто строение, это уже начинало становиться домом.

Мы принялись за работу: выгрузка пошла быстро, слаженно. Сергей, с его звериной силой и выносливостью, таскал самые тяжёлые вещи: сундуки, тюки, мешки. Он двигался без суеты, экономично, его дыхание оставалось ровным даже после пятого захода. Иногда он останавливался, принюхивался, его ноздри слегка вздрагивали: оценивал запахи нового места, следил, не появились ли посторонние, опасные ароматы на периметре. Но всё было спокойно: только запах стройки, людей, лошади, далёкого леса.

Я и Аня занимались более лёгкой, но не менее важной работой: заносили свёртки с утварью, тюки с одеждой и бельём, мои книги. Мы начали предварительную, грубую расстановку: кухонную утварь – в угол у печи, где позже будет поставлен стол и полки; одежду и бельё – в сундуки, которые пока служили и мебелью; инструменты и книги – к стене.

Пока мы работали, мимо нас, стараясь не мешать, сновали рабочие из бригады Прохора. Они заносили внутрь какие-то доски, инструменты, выносили мусор. К обеду и мы и они закончили.

Чувствую я, в ближайшее время Аня направиться на рынок к Василию, чтобы купить нам четыре кровати на наверх, стол и стулья вниз и другую мебель, и белье с набивкой к ней.

Глава 23
Переезд III

День на хуторе Ерёмы начался с привычного теперь ритма. После обеда, который мы с Аней и Сергеем съели на свежем воздухе у потухающего костра, я снова поставил у клетки миску с едой: на этот раз это была густая овсяная каша с кусочками вяленого мяса и ложкой топлёного масла, и кружку парного молока, что мы взяли собой сюда в бурдюке из трактира еще утром. Чёрный комочек внутри клетки не шелохнулся, лишь приоткрыл один золотистый глаз, но я сделал вид, что не заметил и отошёл.

Пока Аня и Сергей собирались в город, я занялся подготовкой. Мы обсудили всё ещё в обед: нужна была мебель. Дом стоял пустой, голые стены и полы, и жить в нём без самого необходимого было бы крайне неудобно. Я хотел, чтобы Аня сама выбрала то, что ей понравится: стол, стулья, кровати, а Василий, конечно, мог помочь с доставкой. Да и Сергею нужно было своё место. А ещё клетку с её обитательницей следовало перенести поближе к дому, под навес кровли.

Сергей, выслушав мои указания, лишь кивнул. Его мощные руки без видимого усилия подхватили клетку, всё ещё затянутую плотной холщовой тканью. Изнутри донёсся тихий, предупреждающий рык, но волколюд лишь фыркнул в ответ: негромко, указывая лишь на то, что его все-равно таким не напугаешь. Он аккуратно, стараясь не трясти, перенёс её к самой стене нового дома, под свес ещё пахнущей смолой и дёгтем дощатой крыши, и поставил в тени.

– Будь осторожна, – сказал я Ане, когда она уже взбиралась на повозку, взяв в руки вожжи. – Купи то, что нужно в первую очередь: стол, стулья, кровати с матрасами, одеяла, подушки, можно и запасные. Посуду мы уже привезли. И… – я сделал я небольшую паузу, – присмотрись к инструментам для кухни: котлы, сковороды, кастрюлю, что-то простое, но крепкое и надежное.

Аня кивнула, её лицо было сосредоточенным. Она уже освоилась с ролью хозяйки и покупательницы.

– У Василия можно купить большую часть, на остальное есть знакомый мебельщик и другие купцы в квартале Ремесленников, недалеко от рынка: судя по словам нашего друга, он делает добротно и недорого. Думаю, даже вместе с доставкой, если не хватит места в повозке, точно сможем уложиться в пару золотых на всё необходимое и хорошего качества, это с запасом. А за транспортировку внутрь дома и сборку… – она бросила взгляд на бригаду Прохора, которая как раз заканчивала завтракать у своего костра.

– Договорюсь, – кивнул я. – Серебряник за работу: они не откажут.

Сергей, уже сидевший рядом с ней на облучке. Он уже давно учился управлять лошадью, и у него неплохо получалось: врождённая координация и спокойствие помогали (и быть может волчьи корни). Лошадь уже пожившая, но все ещё крепкая кобыла, взятая у односельчанина, мирно жевала траву, не обращая внимания на происходящее.

– Вернёмся к вечеру, – сказала Аня, щёлкнула вожжами, и повозка, скрипя колёсами по утрамбованной земле, тронулась в сторону дороги, ведущей к вратам столицы, Аргониса.

Я остался один на участке: тишина, нарушаемая лишь щебетом птиц в ближайшем лесу, да отдалёнными ударами молотков и голосами рабочих, казалась почти звенящей. Воздух был свеж, пахло сырой землёй, смолой от свежесрубленных брёвен забора и дымом от нашего костра. Я обошёл периметр, дом стоял, как и вчера: крепкий, из сырцового кирпича, под тёмной дощатой крышей, второй этаж был готов. Мастерская, более массивное строение из огнеупорного кирпича, возвышалась чуть поодаль.

Затем я вернулся к нашему жилому дому. Внутри лежал мой походный сундук. Открыв его, я достал чернильницу с плотно притёртой пробкой, гусиное перо, которое сам же и заточил, и несколько листов плотного, слегка желтоватого пергамента. Рядом аккуратно, чтобы не помять, положил черновик Элиаса – ту самую стопку сшитых листов в кожаной обложке, на титульном листе которой красовалось и моё имя.

Я уселся на один из ящиков, поставив чернильницу на другой, служивший столом. Развернул черновик и свой чистый лист. Кристалл, уже давно начинал припекать спину сквозь тонкую холщовую рубаху, так что, хорошо, что я был сейчас внутри прохладного дома, да и клетка снаружи была под навесом в тени. Где-то в лесу прокричала сойка, а я обмакнул перо в чернила и начал писать.

Работа шла медленно. Я не был писателем или учёным в прошлой жизни, однако в университете делал пару около научных работ, статей, лабораторных, курсовых и свою дипломную работу. Мои познания в физике и химии оставались на пусть и хорошем, но школьном уровне, усиленном лишь любопытством к научно-популярным лекциям и видео, и практическим опытом кузнеца и мага-самоучки тут. Но уже это было огромным преимущество над другими, местными жителями и мыслителями. Жаль лишь, что моя память не идеальна и я далеко не все помню.

Вчитываясь я давно понял, что Элиас любил пространные рассуждения, красивые метафоры и отсылки к древним мудрецам. Мне же нужно было чётко и ясно изложить суть, чтобы её понял не только магистр, зарывшийся в свитки, но и заурядный практик: кузнец, алхимик, солдат, пытающийся разжечь костёр в шторм.

Я остановился, перечитал, что написал: звучало сухо, как учебник. Но это была основа, далее нужно было объяснить, почему традиционная магия огня, пытающаяся создать пламя «из ничего» благодаря лишь молитвам, столь неэффективна и опасна.

Здесь я добавил пример из собственного опыта – первую неудачную попытку зажечь опилки одним словом «Вспыхни!» и другие, а также удачные и разницу с теми, когда воспринимал огонь, как комбинацию двух. Также я ввел понятие маны – более точный синоним духа.

Я вспомнил свои тренировки у ручья в Зорени, когда пытался понять, как работает моё «чувство» духа. Это было похоже на попытку напрячь несуществующую мышцу. Но постепенно появлялось понимание. Дух (мана) – это не вода, которую можно перелить из одного сосуда в другой. Это скорее… напряжение, потенциал. Возможность изменить реальность в небольшой точке. И чем точнее ты понимаешь, что именно хочешь изменить, тем меньше энергии требуется.

Элиас в своём черновике много говорил о «Заповедях Агн’Бъйора» из той огромной книги. О равновесии, сохранении энергии, возрастании хаоса. Магия, по его – и теперь отчасти моему – мнению, была именно тем инструментом, который позволял на время и в ограниченном объёме обойти эти заповеди. Не отменить их, а создать локальную аномалию. Как пузырёк воздуха под водой.

Мои метки были таким же пузырьком, но в области свойств материи. Дерево, которое должно гнить и быть мягким, становилось твёрдым и острым. Бронза, которая лишь проводит ману, начинала её накапливать и отдавать. Это было нарушением «естественного порядка» вещей, но нарушением контролируемым, вложенным в форму слова, в рисунок, в намерение. Разумеется, о своем даре я не писал, это были чисто мои рассуждения.

Я углубился в работу, забыв о времени. Перо скрипело по пергаменту, чернила заканчивались, и я подливал их из небольшого пузырька. Я делал пометки на полях черновика Элиаса, предлагая сократить целые абзацы философских размышлений о «божественной искре» и «первородном огне» в пользу более приземлённых аналогий.

Мой собственный трактат, если это можно было так назвать, постепенно обрастал структурой: введение с тезисом, теоретическая часть с объяснением роли воздуха и жара (энергии тепла). Практическая с упражнениями и примерами из «кузнечного» и «походного» опыта. Заключение, где я осторожно намекал на связь этой теории и с другими стихиями. Если огонь – это воздух плюс тепло, то лёд – вода плюс холод? Элиас, конечно, рвал бы на себе волосы от такой упрощённой схемы, но для первого шага, для трактата, который должен был попасть в руки практиков и обширных масс, а не академиков, это могло сработать.

Через несколько часов работы я отложил перо, размял затекшую шею и встал. Мысли гудели, как улей: нужно было отвлечься. Неожиданно для себя я подошёл к дому, к тому месту, где стояла клетка, всё ещё укрытая плотной тканью. Миска из-под каши была пуста: вылизана до блеска. Кружка с молоком – тоже. Я аккуратно взял пустую деревянную миску с кружкой, стараясь не делать резких движений.

– Видишь? – сказал я тихо, не глядя прямо на скомканный комок тёмного меха в глубине клетки. – Мы не хотим тебе зла: еда есть, тепло есть. Ты теперь часть… нашей стаи: так, наверное, будет правильнее сказать.

Из-под навеса не последовало ни звука, но, кажется, я уловил боковым зрением, как в щели между тканью и прутьями мелькнул золотистый зрачок, пристально следящий за моими движениями. Я отошел к речке, вымыл миску, сполоснул её чистой водой и поставил на пенек рядом с домом: сушиться на «солнце». Потом вернулся к своим записям.

Глава 24
Переезд IV

Вечерело. Сергей с Аней наконец-то вернулись. Повозка стояла у входа в жилой дом, опустив оглобли. Из нее мы вывалили, словно разгребая завал после бури, все приобретенное: кухонный стол – широкий, дубовый, уже лакированный, чуть скрипучий от новизны; шесть стульев с прямыми ножками и твердыми сиденьями; четыре кровати, каждую с массивным каркасом из темного дерева, толстым крестьянским матрасом из сена и шерсти, двумя подушками, набитыми льняным паклей, и двумя тяжелыми, шерстяными, темно-серыми одеялами. Все это было не богато, но добротно и крепко, без лишних украшений: как и надо для жизни на краю леса.

Прохор с ребятами (Григорий, Андрей, Савелий и Петька) получив от меня серебряник, работали быстро и без лишних слов. Тащили стол в общую комнату на первом этаже: то пространство, которое мы уже называли кухней и гостиной. Стулья аккуратно расставили вокруг. Кровати, матрасы, одеяла и подушки: все это понесли наверх, в четыре отдельные комнаты второго этажа: две для нас с Аней, две для Сергея и, возможно, нового члена семьи. Ребята шли по твердым дубовым ступеням, их тяжелые шаги гулко отдавались в пустом доме, как первые звуки в новой музыкальной инструментной коробке. Они не спрашивали, кому какие кровати, просто заносили и укладывали, ровно, по углам, все равно они были одинаковыми. Их руки, мозолистые и сильные от постоянной работы с камнем, глиной и деревом, легко поднимали даже самые тяжелые предметы, будто те были невесомыми.

Через полчаса все было расставлено. Прохор подошел, снял с головы свою грубую шапку из потной кожи, протирая лицо ладонью.

– Все, хозяин. Крыша над головой у вас теперь есть, и спать можно. На следующей неделе закончим мастерскую.

Григорий и Андрей, стояли рядом, молчали, но их глаза (усталые, но ясные) говорили: работа сделана, дом готов. Петька, самый молодой, уже прыгнул на повозку бригады, готовясь к отъезду.

Мы попрощались коротко. Я протянул Прохору еще несколько монет в виде больших серебряников (часть оплаты). Он взял их без слов, только кивнул, и его бригада уехала: телега, скрипя колесами по еще не утрамбованной дороге, направляясь к темнеющим вдали стенам Аргониса. Их фигуры растворились в сумеречной дымке, и звук колес затих, сменившись полной и глубокой тишиной.

День близился к концу. На бывшем хуторе Ерёмы остался только запах свежей древесины, нагретой «солнцем» саманной глины и, совсем свежий ветерок, объятый плотной прохладной вечерней зеленью, подступающей от леса. Стройка на сегодня была завершена, бригада уехала, и теперь здесь осталось лишь четверо: я, Аня, Сергей и тот черный безмолвный комочек в клетке под навесом у нашего нового дома.

Небо еще было окрашено в красивые оттенки: от оранжево-красного на западе до глубокого бархатно-синего на востоке. Центральный кристалл над городом уже начал тускнеть. Звезды, тысячи голубых точек разного размера и яркости еще не вспыхнули полностью, но самые яркие уже слегка мерцали, готовясь к своему медленному, вечному движению по небесной тверди. На хуторе царила тишина, лишь нарушаемая мягким шелестом листьев от ближайших деревьев и далекими криками ночных птиц в лесу. Воздух был теплым, но уже с заметной вечерней свежестью и того особенного, чистого запаха нового дома: смесью дерева, глины, камня, смеси соломы с мхом да камышом и печного дыма.

Клетка стояла там же, где мы поместили ее: под навесом рядом с домом, чтобы защитить от возможного дождя и прямых дневных лучей.

Я подошел к клетке медленно, но делая каждый шаг отчетливым, чтобы она могла понимать, что я приближаюсь без угрозы. Сергей стоял немного дальше, у входа в дом, его янтарно-медные глаза были непроницаемыми, но внимательными. Аня была рядом с ним, ее лицо (обычно сосредоточенное и деятельное) сейчас было мягким и полным тихого ожидания и надежды.

Клетка была закрыта плотной, темной ткань: мы накрыли ее, чтобы дать девочке хотя бы визуальную защиту от мира и от чужих глаз. Она создавал внутри маленькое, темное пространство, где фелид могла прятаться.

Я остановился в шаге от этого ящика с прутьями. Сначала я не подходил слишком близко: дал ей время увидеть меня, услышать мое дыхание, понять, что я здесь. Затем я сказал, голосом негромким, но четким, направленным именно внутрь клетки:

– Я сейчас отодвину ткань. Не бойся: я только хочу поговорить.

Мои слова были простыми, лишенными угрозы. Я не знал, понимала она человеческий язык полностью или только частично, но я надеялся, что интонация, само желание будет понятно. Я сделал еще шаг, медленно протянул руку к холсту, взялся за его край, и начал отодвигать его, не резко, а плавно, словно открывая штору на окне, чтобы впустить свет.

Ткань скользила по доскам, издавая мягкий шорох. Внутри клетки сначала ничего не было видно, лишь темнота, и потом, постепенно, начали появляться детали: сначала угол овчинного одеяла, затем кончик черного, пушистого хвоста, свернувшегося в кольцо, и, наконец, сама девочка.

Она была там, свернувшись на одеяле, в самом углу клетки. Черная шерсть (густая, но явно не в лучшем состоянии после продолжительного плохого питания и стресса) казалась немного тусклой, но она все же сохраняла свой глубокий, почти бархатный оттенок. Уши с черными кисточками были прижаты к голове, напряжены, но не полностью спрятаны. Хвост лежал вокруг нее, как защитное кольцо. Она не двигалась, лишь ее глаза (янтарно-желтые, с вертикальными, узкими зрачками) смотрели прямо на меня. В них не было уже той яростной агрессии первых дней, но все еще жила глубокая, животная осторожность, смесь страха и чего-то ещё.

Я оставил ткань отодвинутой достаточно, чтобы свет вечернего неба попадал внутрь, но не полностью, чтобы не обрушить на нее сразу всю открытость мира. Я стоял теперь прямо перед открытой частью клетки, но не касался ее, держа руки свободно.

– Мы теперь одна семья, – начал я, повторяя по сути то, что уже говорил раньше, но теперь медленно, с осмыслением каждого слова.

– Ты член нашей семьи, стаи, племени. Тебе здесь всегда рады. Мы не будем держать тебя в этой клетке. Она сейчас откроется, и ты сможешь уйти, когда захочешь. Но я прошу: не убегай от нас, останься с нами, хотя бы недалеко. Здесь есть место для тебя.

Я говорил не как хозяин рабу, а как один член группы к другому. Я использовал слово «стая» и «племя» потому, что для зверолюдов, для таких как Сергей и она, оно могло иметь больше смысла, чем «семья» или «товарищи». Стая – это группа, которая живет вместе, защищает друг друга, делит ресурсы. Стая имеет правила, но в ней есть и свобода. Хотя пантеры не были стайными, так что, я не был уверен, потому применил и другие синонимы того, что хотел донести.

– Рядом есть речка и прудик, – продолжал я, указывая рукой в сторону, где речка была ближе всего к нам.

– Вода там теплая сейчас, летом. Ты можешь там помыться, если хочешь. Рядом с домом, внутри забора – безопасно. Но лес – опасно. Далеко лучше не заходить, там есть гоблины, другие монстры. Они могут быть злыми, агрессивными и опасными.

Я не приукрашивал опасности. Лес действительно был полон угроз: не только полон гоблинов, но и волков, вепрей, возможно, других тварей, которые могли увидеть маленькую, слабую фелидшу как легкую цель.

– Каждый день мы будем оставлять тебе еды у дома. Миски будут стоять здесь, у крыльца на пеньке. Но мы будем рады, если ты будет жить с нами. В доме есть место для тебя. Ты можешь быть с нами, можешь быть отдельно: как хочешь.

Я закончил свою речь: не требовал немедленного ответа, не ожидал, что она сразу прыгнет и заговорит. Я просто дал информацию, предложил варианты, показал, что выбор за ней.

Аня, стоявшая рядом, теперь приблизилась чуть ближе, но тоже осталась на расстоянии. Её голос был мягким, теплым, но тоже четким:

– Я тоже прошу: не уходи. Мы хотим, чтобы ты была с нами. Мы не будем тебя держать как зверя или игрушку. Ты можешь быть свободной здесь, с нами.

Аня говорила это с той уверенностью, которая у нее появилась после всех испытаний, через которые она прошла. Сестра понимала цену свободы и цену принуждения. Пускай она и не была рабом, но она видела, как тяжело было её отцу под гнетом нечестного дворянина и то, к чему всё в конце привело. Чем денежная кабала вообще отличается от рабства? Если порассуждать, то по сути, ты тот же раб, только живущий в самообмане о свободе и выборе, а она заключается лишь в том, что теперь ты сам за себя несешь ответственность: за кров, за еду, питье, гигиену, свое здоровье, за своих близких и любимых, даже за место на кладбище. Работорговец, простите собственник/феодал/владелец теперь не вынужден всем этим тебя обеспечивать и лишь взымает с тебя ренту за твое существование и жизнь твоих родственников. Очень выгодно для тех, кто сверху. Человек в долгах, арендующий что-то или нанятый рабочий, гораздо выгоднее и эффективнее обычного раба…

Сергей, который все время стоял молча, теперь тоже медленно подошел, но остановился чуть дальше от меня и Ани. Его серый мех был гладким под вечерним светом, его медные глаза смотрели не на меня, а прямо на девочку в клетке с тем пониманием, которое только зверолюд/раб мог иметь для другого зверолюда/раба. Он сказал коротко, его голос был низким, но без угрозы:

– Они хорошие хозяева. Этих людей не стоит нас бояться.

Сергей не добавил больше ничего. Его слова были простыми, но в них была вся суть его собственного опыта: он сам был рабом, он знал, что значит быть купленным, иметь печать верности на плече, груди или поводка на шее. Он знал разницу, видел в нас тех, кто дал ему новое имя, дал работу, дал место в стае, пускай мы и не сняли печати, однако Серый Коготь также знал причину.

Девочка в клетке все это время не двигалась, она слушала. Янтарные глаза не отрывались от меня, затем от Ани, после от Сергея. Она не шипела, не рычала, не пыталась спрятаться за одеялом или своим хвостом. Кэтфолк просто наблюдала, и в ее взгляде было не просто животный страх, но и что-то более сложное: оценка, размышление, возможно, даже понимание? Она была слишком молода, чтобы иметь большой жизненный опыт, но инстинкты и, возможно, острый кошачий ум давали ей кое-какую возможность анализировать ситуацию, оценивать риски и возможности.

После того, как мы все закончили говорить, я дал еще пару секунд паузы, чтобы она могла переварить наши слова. Затем я достал невзрачный ключик, медленно, очень медленно, протянул руку к железной дверце клетки. Пару мгновений и дверца теперь была свободна.

Я не открыл ее сразу. Я отступил на шаг назад, оставив дверцу прекрытой.

– Она открыта, -сказал я. – Ты можешь выйти сейчас, можешь позже. Она не будет закрываться. Если ты хочешь уйти – ты можешь уйти. Если хочешь остаться – останься.

Я сделал последний шаг назад, отходя от клетки полностью, давая девочке полную свободу пространства. Я повернулся и медленно пошел к Ане с Сергеем. Моя сестра и людоволк тоже отступили, давая ей видеть, что мы не будем стоять слишком близко и контролировать её действия.