Текст книги "Великий Кузнец 3 (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 37
Вездесущий племяш

Корвин потратил на подготовку весь оставшийся вечер, следующий день и половину утра после. Его лучший наряд (тёмно-желтый бархатный камзол с серебряным шитьём по краям рукавов и стоячему воротнику) был извлечён из сундука, вычищен щёткой и отглажен под горячим медным утюгом служанкой, которую он на время оторвал от дел из своей разливухи поблизости. Камзол был дорогим, купленным лет двадцать назад по сходной цене у одного обедневшего и задолжавшего ему дворянина, и с тех пор надевался лишь несколько раз: на свадьбу почившей сестры, на переговоры с главой гильдии контрабандистов, да теперь вот. Под ним висела новая рубаха из грубого, но белого льна, без единого пятна. Штаны из чёрного сукна, заправленные в высокие, но начищенные до мягкого блеска сапоги из бычьей кожи. На поясе вместо привычного меча и пары кинжалов висел лишь изящный стилет в ножнах – символ статуса, а не оружие. Сам Корвин даже попытался пригладить свои жёсткие, седые волосы, смочив их водой с добавлением капли душистого масла, но они упрямо торчали в стороны, как щетина кабана. Его лицо, изрезанное шрамами и морщинами, с мутно-белым слепым глазом под рассечённым веком, выглядело непривычно открытым и почти беззащитным в этом наряде.

Его сопровождение также претерпело метаморфозы. Двое самых презентабельных, на его взгляд, головорезов (Глеб и Сенька) были облачены в чистые, хоть и простые, холщовые рубахи и кожаные куртки без явных пятен и порезов. Им было приказано оставить своё привычное оружие (зазубренные топоры и тяжёлые дубины) и взять лишь прямые кинжалы, спрятанные под куртками. Их лица, обычно искажённые готовностью к насилию, теперь выражали скорее неловкость и смутное раздражение, будто их заставили надеть тесные и неудобные маски.

– Не зыркайте тут своими волчьими глазками на меня, – прошипел Корвин, собираясь у выхода из своего подземного логова. – Вы теперь охрана уважаемого господина. Сложите руки, стойте смирно и ни слова без моего приказа. Поняли?

Глеб и Сенька кивнули, переглянувшись. Они не понимали всей этой суеты ради какого-то старого мага-неудачника, но авторитет Корвина был непререкаем, пускай они и были новичками в банде.

Путь до Квартала Алхимиков был недолгим, но напряжённым. Корвин шагал размеренно, стараясь не смотреть по сторонам с привычной оценивающей угрозу хваткой. Его люди шли сзади, неуклюже пытаясь казаться просто грубоватыми слугами. Прохожие (в основном мелкие ремесленники, торговцы травами и пожилые люди) провожали их удивлёнными взглядами. Трое здоровенных мужиков в относительно приличной одежде, с бандитской выправкой, пробирающиеся по узким улочкам квартала философов, аскетов, затворников и алхимиков, выглядели так же естественно, как бык в лавке хрусталя.

Дом Элиаса предстал перед ними таким же, каким его описывали: приземистый, вросший в скалу (колонну) пирамиды, из тёмно-серого, почти чёрного камня, поросшего лишайником. Узкие щелевидные окна под самой крышей или того, что от нее осталось были зарешечены простыми, но прочными железными прутьями. Воздух вокруг был тихим, спёртым, пахло сыростью, старым камнем и слабым, едва уловимым запахом озона и сгоревшего ртутного сурика.

Корвин остановился перед толстой дверью из темного, почти чёрного дуба, окованной по краям полосами кованого железа. На ней, на уровне груди, зияла небольшая горизонтальная щель, похожая на почтовый прорез, но без каких-либо заслонок или ставней. Она казалась просто прорезью в древесине, ведущей в непроглядную тьму за дверью.

Он сделал глубокий вдох, откашлялся, сглотнул комок нервного напряжения и постучал костяшками пальцев по дереву. Звук был глухим, приглушённым, словно дверь вела не в жилое помещение, а в склеп.

Прошло несколько секунд полной тишины. Затем из щели медленно, как густой туман, начал сочиться дым. Он был непохож на обычный печной дым: серовато-белый, непрозрачный, но с мерцающими, как утренний туман на болоте, переливами. Он не рассеивался, а клубился целенаправленно, формируя неправильную, бледную массу перед самым лицом Корвина. В центре этой массы вспыхнули две точки слабого, фосфоресцирующего жёлто-зелёного света: подобие глаз.

Голос, которым заговорил дым, был будто его владелеца разбудили посреди важнейшего вычисления или сладкого сна.

– Кто дёргает меня от дел? Назови себя создание. И убедительно объясни, зачем тебе это нужно.

Корвин выпрямил спину, стараясь придать своему голосу бархатистую убедительность, которой он пользовался при редких переговорах с подкупленными чиновниками.

– Почтенный хозяин этого дома, – начал он, делая небольшой, почти придворный наклон головы. – Я представляю интересы одного знатного господина, пожелавшего остаться в тени. Мой патрон – человек глубоко образованный, ценитель редких знаний и неординарных умов. Он следил за вашими… исследовательскими трудами, Элиас Зольник, и был впечатлён глубиной и смелостью ваших идей там, где другие видят лишь догмы.

Корвин сделал паузу, надеясь увидеть в дымчатых «глазницах» проблеск интереса. Но дым лишь медленно пульсировал, как колышущаяся желеобразная масса.

– Мой господин, – продолжал лидер «Ворона», наращивая любезность, но в его голосе невольно проскальзывала привычная хрипотца, – желает предложить вам свои ресурсы. Финансирование для ваших изысканий, доступ к закрытым коллекциям, защиту от… назойливого внимания менее просвещённых умов. Всё, что может потребоваться учёному такого калибра. Взамен он просит лишь чести быть вашим благодарным слушателем и, быть может, партнёром в применении некоторых из ваших открытий. К примеру… его весьма интересуют вопросы усиления за счет свойств временных артефактов.

Всё это время его охранники стояли позади, Глеб смотрел в землю, а Сенька, молодой и горячий, уже начинал ёрзать от такого унизительного стояния впустую и лебезящего поведения его босса.

Дымное создание замерло. Оно не дрогнуло, не издало звука. Просто зависло в воздухе, словно оценивая полученную информацию через какой-то незримый, магический фильтр. Минута тишины растянулась в вечность. И затем голос прозвучал снова, но теперь в нём не было просто раздражения: сквозь него прорывалось холодное, почти физически ощутимое презрение.

– Загадочный господин, – проскрипел дым, протягивая слова. – Ресурсы, защита, партнёрство. Ложь – удел рабов, свободные люди должны говорить правду. Я не нуждаюсь в покровителях, предпочитающих свету тень. Мои знания не продаются, не сдаются внаём и не обсуждаются с теми, кто прячет лицо. Закончим этот пустой разговор. Убирайтесь.

Отказ был настолько резким и прямым, что у Корвина на мгновение перехватило дыхание. Он ожидал подозрительности, торга, осторожных вопросов, да и то, лишь после того, как их пустят внутрь, а тогда половина дела уже будет сделана. Но не этого открытого, ничем не прикрытого, чуть ли не высокомерного изгнания. Его тонко выстроенная дипломатическая атака разбилась о стену полного равнодушия, как хрупкая стеклянная бутылка о броню боевого голема. Щёки под седой щетиной залила волна горячей крови, не гнева пока ещё, а ошеломлённой ярости от того, что его, Корвина, вот так, с порога, отшили, как наглого попрошайку.

И этого оказалось мало: пока он переваривал удар, Сенька, стоявший слева, не выдержал. Его терпение, и без того тонкое, лопнуло, как гнилая верёвка. Он воспринял унижение шефа как личное оскорбление. Возможно, в его голове даже мелькнула похвала товарищей потом, в кабаке, за то, что не стерпел. Он резко шагнул вперёд, выдвигаясь из-за плеча Корвина, его молодое, неотёсанное лицо исказила злобная гримаса.

– Эй, ты, зазнавшийся старикашка! Да ты хоть знаешь, кто перед тобой стоит? Кому ты тут смеешь грубить, старая поганка? Открывай дверь и ползи на разговор, пока тебя не выкурили из этой норы как крысу!

Слова прозвучали громко, грубо, прорезая тихий воздух переулка. Корвин почувствовал, как у него внутри всё сжалось в ледяной ком. Он медленно повернул голову, глядя на Сеньку. В его единственном работающем глазу не было ярости, только усталое, почти философское разочарование, как у человека, который снова и снова наступает на одни и те же грабли.

«Молодняк», – промелькнула у него мысль, холодная и отчётливая. – «Совсем борзый и глупый. Совсем как мой племянник…»

Связь возникла мгновенно, как вспышка света в тёмной комнате. Сеньку в банду привёл именно тот самый сын его покойной сестры, тот самый вечный источник проблем. Это с его лёгкой руки в банде завелись эти шумные, борзые, нетерпеливые щенки, думающие, что силой можно решить всё, даже разговор с магом. Теперь эту глупость приходится расхлёбывать ему, Корвину.

– Сенька, закрой свой поганый рот и отойди! – Попытался он остановить его, голос стал ниже и резче, чем он планировал, это был уже не голос дипломата, а командира. – Ситуация не та…

Но было уже поздно. Дым, неподвижно висевший перед ними, вдруг ожил. Из рыхлой туманности он сгустился в серую, упругую субстанцию, напоминающую щупальце, и молниеносно ударил. Он не прошёл сквозь плоть и кости, а обволок голову Сеньки плотной, внезапно пеленой, проникнув в рот, нос и уши. Глухой, булькающий крик, смягчённый слоем магической материи, прозвучал под удушающим колпаком. Сенька закашлялся, забился, его руки потянулись к лицу, но встретили лишь упругий, вязкий барьер, который не рвался и не отставал. Он стал синеть, глаза закатились. Его судороги длились недолго. Через несколько секунд его тело обмякло, и он рухнул на каменные плиты тротуара с глухим стуком, не издав больше ни звука. Магическая дымка медленно отползла от его лица назад к двери, оставляя после себя лишь лёгкий запах озона и сонную неподвижность жертвы.

Оттуда, из щели, голос прозвучал в последний раз: абсолютно бесстрастный, как скрип перемалываемых жерновов.

– Следующий разговор, если таковой состоится, будет последним в вашей жизни. Убирайтесь. Сейчас же.

Дверь не дрогнула. Щель оставалась просто щелью, ведущей в темноту. Но воздух вокруг стал густым, тяжёлым, давящим на виски, как перед грозой.

Корвин молча смотрел на тело своего охранника. В его глазах не было ни жалости, ни страха за Сеньку. Было холодное, расчётливое понимание полного провала. Его авторитет при людях был буквально опрокинут и растоптан поведением новичка и этим дымным существом. Он, лидер «Ворона», стоял здесь, в притворно-приличном камзоле, в откровенно враждебном ему квартале, с оглушённым подчинённым у ног, и был выставлен за дверь, как назойливый попрошайка. Стараться не выглядеть бандитом оказалось бесполезно: магия Элиаса словно видела суть.

Он кивнул Глебу: одному резкому, короткому движению головы. Глеб, с серым от напряжения лицом, нагнулся, подхватил безвольное тело Сеньки подмышки и оттащил в сторону, к стене соседнего дома. Корвин последний раз взглянул на непроницаемую дверь, затем развернулся и пошёл прочь тем же размеренным шагом, с которого начал. Но теперь в его осанке не было и тени притворной любезности. Спина была прямая, плечи развёрнуты: он снова был в своей стихии, но пока это было отступление, и горечь усвоенного урока. Подход с позиции лести не сработал, придётся думать иначе. А пока – нужно унести ноги отсюда, подождать пока молодой оклемается и позаботится, чтобы этот урок он запомнил надолго, да и другим было неповадно. Заодно надо еще и Кроту («любимому» племяшу) дать по шапке.

Глава 38
Слабоумие и отвага

Вернувшись в штаб после утренней неудачи с Элиасом, спустя какое-то время Корвин сидел за столом в мрачном подвале. Тут стояла тяжёлая густая тишина, которую нарушало лишь прерывистое дыхание молодого Сеньки и глухое хрипение Крота. Оба стояли перед столом, понурившись, в окружении остальных членов «Ворона»: Иглы, Тишины, какого-то бугая Глеба, пары грузчиков и оружейника по кличке Клюв. Воздух пах потом, страхом и гневом.

Босс поднял на них свой единственный рабочий глаз: взгляд был плоским, как лезвие топора, лишённым обычной раздражённой усталости, теперь там была только холодная, отточенная целесообразность.

– Сколько раз я говорил, – начал он тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика в каменном подвале. – Что в этом городе нельзя действовать как дикий зверь, если хочешь выжить и заработать? Что мозги даны, чтобы думать, а не только черепную коробку заполнять?

Сенька, молодой, с горящими от стыда и злости глазами, попытался что-то сказать, но главарь даже не дал ему рот раскрыть.

– Молчать. Ты сегодня получишь первый и последний бесплатный урок. Но ты… – Голос Корвина повернулся к Кроту, и в нём появилась лёгкая, но хорошо различимая нота разочарования, которая была страшнее любой ярости. – Ты, Вася – мой племянник, облажался уже в третий раз. В Зорени, в «Кривом Козле» и когда привел своего друга в банду. Привел, значит и тебе отвечать за него, тебе следовало лучше его подготовить. Ты сын моей сестры, и все, – он медленно обвёл взглядом присутствующих, – все здесь это знают, благодаря твоему же длинному языку.

Пауза. В подвале было слышно, как капает вода где-то в трубе.

– А раз все знают, то и спрос с тебя вдвое строже. – Корвин встал, его тень на стене заколыхалась (огромная и бесформенная). – Если бы ты просто разок облажался, но твой друг пошел наперекор моему прямому приказу, вы показали всем и каждому, что у «Воронов» нет дисциплины и уважения к старшим. Что у нас есть только шпана, которая не умеет ждать и лезет в драку с кулаками, когда нужны быть тиши воды и ниже травы.

Он кивнул Глебу, стоявшему у стены. Тот молча достал из-под верстака просмоленную лозу (короткую, толстую, с несколькими узлами на конце) – инструмент для воспитания ослушавшихся и провинившихся.

Первый удар получил Сенька. Глеб, не торопясь, смерил расстояние и нанёс три удара по оголенной спине пацана. Удары были резкими, отрывистыми, с глухим шлепком. Правда пока не до крови: до ссадин и синяков, которые будут ныть неделю. Молодой человек выдержал молча, только сжал кулаки и выгибался от каждого удара, с силой выдыхая воздух. После третьего он пошатнулся, но устоял.

Затем Корвин лично подошёл ближе и взял плеть у Глеба. Его племянник стоял, упёршись взглядом в пол, мощные плечи были напряжены как канаты.

– Ты должен быть примером для остальных, – сказал Корвин беззвучно, почти губами. – А не позорить брата своей матери.

Первый удар прозвучал громче, чем любой произведенный до этого Глеба: этот хлопок разорвал тишину. Крот дёрнулся всем телом, но не издал ни звука.

После Зорени, главе «Ворона» уже поступали намеки на его непрофессионализм, но все же информацию они тогда заполучили, а значит, технически задание было выполнено.

Второй удар – уже по вздувшейся полосе на спине.

Этот дурак четь не вызвал конфликт с одной из соседних банд и испортил с ними отношения на долго.

Третий, четвёртый. Корвин бил неистово, с мерной, безжалостной точностью, не пытаясь нанести увечье, но и не жалея своего племянника. Это была не пытка, это была демонстрация. Каждый удар был посланием всему «Ворону»: смотрите, вот цена глупости, вот цена того, чтобы ставить своё самолюбие выше дела банды.

Босс банды знал, что на самом деле случилось с бандой новичков «Братья Грязные Лапы» из района Ржавых Ключей, после их провала: ничего хорошего. Лишь тело одного смогли найти прогоревшим до костей, остальные исчезли бесследно. С хозяином Варфоломея, что платил хорошо, следовало вести себя осторожно, и, как не печально, он не с кем не мог поделиться этой информацией.

С дворянами вообще шутки были плохи, они занимают свои чины не просто так. Всё держалось не на деньгах, не на званиях и титулах, а на силе, тайнах и крови. Вся знать обладала какими-то своими секретами. К примеру, родовыми магическими техниками, что укрепляли тело или душу. Знали заклинания, что не преподавали в академиях. Или просто славились даром/талантом своей династии: чей-то род имел склонность к какой-то стихии, вроде воды или мог легко подчинять себя определенных магических зверей, вроде Энфилдов и так далее и тому подобное. Так что, не стоит думать о них, как о разодетых фарфоровых куклах, вся их власть держалась на определенной собственной силе и, обычно, все они были военнообязанными офицерами королевской армии.

Пятый удар. Василий, в конце концов, не выдержал и глухо крякнул на пятом ударе, но ноги его не подкосились. Он стоял, тяжело дыша, со спиной, на которой проступали тёмные полосы, уже начинавшие распухать.

Игла и Тишина наблюдали со своих мест у стены: их лица были каменными. В их взглядах не было ни злорадства, ни сочувствия: только холодное, профессиональное одобрение.

«Давно пора»

В их деле, где один неверный шаг означал петлю или лезвие в спину, дисциплина была не просто словом, это был закон выживания. Мягкость к своим – это слабость, которую почуют конкуренты и наниматели. Такой урок, выученный кровью и болью, запоминался надолго. Новичок Сенька теперь будет думать дважды, а то и трижды. А Крот… с Кротом было сложнее. Но теперь все знали, что родственная кровь не спасает от расплаты, это было справедливо.

Корвин бросил плеть на стол.

– Всё, с этим разобрались. Теперь – работа: Игла, Тишина – ко мне. Остальные – по местам. И чтобы я больше не слышал о самодеятельности и глупостях.

Он вышел и поднялся в своей кабинет, там Корвин сел обратно за свой стол, откинулся на спинку стула и потёр переносицу, его лицо снова стало просто усталым. Все остальные также покинули «пыточную», оставив парочку размышлять наедине о своих проступках. Наказание свершилось, порядок восстановлен. Но в воздухе, помимо запаха пота и страха, теперь висело что-то новое: тяжёлое, затаённое, как туго натянутая струна, которая может лопнуть в самый неожиданный момент.

…

Прошло пару дней. Пережитый урок чуть поостыл, как тлеющие угли, засыпанные золой. Но если угли внешне холодны, внутри они могут долго хранить жар. Так и у Крота с Саньком.

Они залечивали раны, но не те, что оставила плеть на спине: те быстро покрылись синюшными, потом желтоватыми пятнами и уже переставали сильно ныть при каждом движении. Душевные раны, уязвлённое самолюбие и унижение жгли некоторых куда сильнее. И лечили они их старым, как мир, способом: добрыми, а вернее, злыми порциями дешёвого пойла в одном из притонов, который держал на откупе сам «Ворон».

Воздух в низком, прокопчённом помещении был густым, как кисель, от испарений забродившего зерна, табачного дыма и немытых тел. Они сидели в углу за липким столом. Кроме них, было ещё двое: такие же молодые, крепкие, с тупыми и наглыми рожами хулигана из этого района. Они ещё не были приняты в банду, лишь крутились на подхвате, выполняя мелкие поручения и мечтая о настоящем деле. Их вступление, после истории с Саньком и Кротом, их публичной поркой, явно откладывалось на неопределённый срок. Это тоже добавляло горечи в общий котёл недовольства.

Саня, подвыпивший, сидел, уставившись в свою кружку. Он что-то мямлил сквозь зубы, его слова были сдавленными, как будто он давился ими:

– Да я… я сам дурак. Не надо было лезть. Шеф прав был… Я всех подвёл.

В его голосе сквозил не столько стыд, сколько растерянность и подавленность. До него урок, возможно, почти дошел. Но его признание прозвучало в неподходящем месте, в самое неподходящее время и компании.

Один шестерок Васька, широкоплечий детина с выбитым передним зубом, фыркнул:

– Слышишь, Вась? Твой орёл уже крылья сложил. После пары шлепков плетью, и уже твоего дядю на руках носит готов.

Другой, поменьше ростом, но с глазами, блестящими от алчности и глупости, добавил:

– Ага, если бы взяли нас сразу, а не этого салагу, ничего бы и не было. Мы б знали, когда пасть открывать, а когда молчать.

Эти слова, как раскалённое железо, ткнули в самое больное место Василия. Его пьяное, налитое кровью лицо исказила гримаса. Эго, и без того распухшее от обиды и чувства несправедливости, взорвалось новой волной ярости. Он не мог ударить шефа, не желал наказать самого себя за глупость, но был объект, на который можно было выместить всю эту кипящую злобу: Санька, а еще лучше тот самый старый хрыч, из-за которого всё и началось.

– Заткнись! – прохрипел Крот, с силой ударив кружкой по столу, пиво расплескалось. – Саня – наш! А этот… этот дымной ублюдок в своей башне… Ему надо бы мозги вправить и по-настоящему…

Идея, примитивная, пьяная и потому казавшаяся в его помутневшем сознании гениальной, созрела мгновенно: она была проста, как удар топором по двери.

– А что, парни? – Он оглядел своих собутыльников, и в его глазах вспыхнул азартный, туповатый огонёк. – Он там один, старый, хилый затворник, в развалине сидит. Какая у него там магия? Туман? Пф! Мы вчетвером, а если еще наших позвать, вшестером дверь вынесем одним плечом. Печать какую-нибудь сковырнём или артефакт этот дымной камнем разобьём. Ворвёмся внутрь, всё к чёртовой матери разнесём!

Он рисовал картину: они застают дряхлого мага врасплох, хватают его, давят. Он от страха всё выложит про эти самые, как там их, эм, «временные артефакты», о которых слушал Саня. И заодно…

Вася понизил голос, сделав его сладким от жадности:

– Книги у него, говорят, магические: целая библиотека. Одна такая книжонка – целый мешок серебра у перекупщиков в Теневом ряду. Мы и информацию добываем, и бабла срубаем за раз. И шефу докажем, что мы не лыком шиты! Что можем дело делать!

Саня поднял на него испуганный взгляд. Трезвая, ещё не добитая часть его сознания отчаянно сигнализировала об опасности.

– Вась… а если… если он не один? Если магия сильнее? Шеф же говорил, чтобы не лезть…

– Шеф! Шеф! – передразнил его Крот, его голос стал визгливым от злости. – Дяде главное, чтобы все сидели тихо и боялись! Старый он слишком стал, а мы реальным делом займёмся! Или ты, Саня, совсем тряпка? Неудачник? Трус и слабак, которого выпороли, и он даже пискнуть боится?

Двое шестерок тут же подхватили, их голоса слились в хор подстрекательства:

– Да брось, чего бояться-то? Старикашка один против нас четверых!

– Мужики должны вопросы решать по-мужски, а не по-бабьи отсиживаться!

Давление было слишком сильным. Саня, молодой, неуверенный в себе, уже однажды сломленный публичным наказанием, не смог устоять, тем более, что сейчас они могли с легкостью перекинуться и на него вместо старика. Его хрупкое раскаяние было раздавлено пьяной бравадой и страхом снова оказаться изгоем, «тряпкой» в глазах этой маленькой, но агрессивной стаи. Он опустил голову, его плечи сникли в знак капитуляции.

– Ладно… – пробормотал он. – Только… аккуратнее…

– Вот и умница! – Крот хлопнул его по плечу, и Саня вздрогнул от боли в ещё не заживших рубцах.

Кружки были допиты до дна одним махом. Алкогольный угар завершил дело, вытеснив последние островки здравомыслия. Они поднялись, пошатываясь. При себе у них было оружие: у Крота – его верный, тяжелый меч с зазубринами, у Сани – короткий, широкий меч, у новичков – дубины с вбитыми гвоздями и длинный, кривой нож. Их шаги, тяжёлые и неуверенные, загремели по деревянному полу, когда они вывалились из притона в сгущающиеся вечерние сумерки.

Воздух был прохладен, но они его не чувствовали. В головах гудел пьяный туман, в сердцах пылала глупая, слепая отвага и жажда немедленного и простого реванша. Они шли в Квартал Алхимиков, к чёрной двери дома Элиаса Зольника. Их тени, уродливые и расплывчатые, тянулись за ними по брусчатке, будто предвестники беды. Хулиганы шли не как разведчики или дипломаты, а как шайка громил, уверенных в своей физической силе и в полной беззащитности цели.

Конец третьей части.