Текст книги "Великий Кузнец 3 (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 19
Черный комочек

Я купил по пути простенькое большое одеяло на рынке – грубое, но плотное, из неокрашенной овчины, ещё пахнущее дымом и травами, какими-то едва уловимыми ароматами степи. Размером оно было такое, что могло бы укрыть взрослого мужчину целиком. Я развернул его, осмотрел – никаких дыр, шерсть внутри, гладкая кожа снаружи, швы прошиты крепкой бечёвкой. Торговец, сухопарый старик с лицом, покрытым сетью морщин, что говорили о долгих переходах под небом разных осколков, кивнул мне одобрительно, взял один серебряник и пять медяков, пожелал доброй ночи. Цены в столице были высокими, но у меня не было времени, сил и настроения, чтобы торговаться и прицениваться, да и денег было предостаточно.

Вернувшись к повозке, где в клетке сидел наш новый товарищ, я не стал открывать дверцу: боялся, что резкое движение спровоцирует новую вспышку ярости или попытку побега и боль. Я аккуратно, без резких движений, свернул одеяло в тугой рулон, а затем кое-как просунул его между прутьями. Клетка была старой, ржавой, прутья местами погнуты, с отслоившейся краской, что обнажала рыжее железо. Затем я медленно, словно укладываю ребёнка, развернул одеяло внутри, расправил его по дну клетки, стараясь закрыть как можно больше холодного металла, досок и острых заусенцев. Девочка-кэтфолк следила за мной не глазами, а всем телом. Она не поворачивала головы, но я чувствовал, как каждый мой жест отзывается напряжением в её чёрной, взъерошенной шерсти. Фелид лежала, притворившись отрешённой от всего вокруг, в самом дальнем углу, прижавшись спиной к прутьям, обхватив колени передними лапами с тонкими, но острыми когтями. Её хвост был обёрнут вокруг ног, кончик подрагивал мелкой дрожью: не от страха, а от сдерживаемой, кипящей внутри энергии (хотя откуда бы ей быть?). Когда я закончил, она не двинулась, лишь уши с чёрными кисточками слегка повернулись в мою сторону, уловив шорох ткани.

Повозка тронулась, и мы поехали в «Золотой Якорь». Дорога заняла не более получаса, но каждый ухаб, каждый поворот отзывался глухим стуком колёс и лязгом клетки на деревянном кузове. Я сидел рядом с Сергеем, который молча правил лошадью, его янтарные глаза были прищурены, взгляд устремлён вперёд, но я знал: он слышит каждый шорох из клетки, каждый сдавленный вздох, каждый тихий звук, похожий на рычание, приглушённое где-то глубоко в горле. Его собственный мех на плечах и предплечьях временами вздыбливался, когда оттуда доносился особенно резкий звук. Он не оборачивался, не комментировал, но его молчаливая поддержка и понимание висели в воздухе плотнее вечернего тумана, что начал сползать с крыш Аргониса.

Когда мы подъехали к трактиру, двор «Золотого Якоря» был уже полон: несколько повозок, пара навьюченных мулов, двое слуг разгружали бочки с пивом, элем и вином. Фонари у ворот и над крыльцом отбрасывали жёлтые, прыгающие тени на вымощенный булыжником двор. Шум доносился изнутри: смех, звон кружек, обрывки разговоров, запах жареного мяса, лука и пива. Я остановил повозку в дальнем углу, под навесом, где тень была гуще, а свет фонарей почти не достигал. Здесь же стояли другие повозки, брошенные на ночь, и наша не должна была выделяться.

Я посмотрел на клетку. Одеяло лежало внутри, но девочка не сдвинулась с места. Она лежала в том же углу, но теперь её чёрная фигура, сливавшаяся с тенями, хотя и слегка выделялась на светло-серой овчине. Фелид свернулась ещё плотнее, превратившись в тёмный, колючий комок, из которого торчали только острые ушки. Оставлять её здесь, одну, в холодной клетке, посреди шумного двора, где мимо могли ходить люди, где могли лаять собаки, где ночью могло стать по-настоящему холодно… У меня сердце сжалось, но вариантов не было. Внести клетку в трактир? – Лучше не торогать. Выпустить её? – Безумие. Остаться с ней здесь, на улице? – Вариант. Аня ждала внутри, Василий, наверное, уже беспокоился, да и ночь обещала быть сырой и прохладной.

Я быстро спрыгнул с повозки, кивнул Сергею.

– Подожди здесь, – тихо сказал я. – Я быстро.

Он кивнул, его взгляд скользнул к клетке, потом ко мне. В его глазах мелькнуло что-то сложное: понимание, сочувствие, может, даже легкий упрёк. Он знал, что такое быть в клетке, знал лучше меня уж точно.

Я зашёл в трактир. Тёплый, густой воздух, напоённый запахами еды, табака и человеческих тел, ударил мне в лицо. Зал был полон: за столами сидели купцы, авантюристы, местные ремесленники, путешественники. В углу гремела нестройная песня. У стойки, заставленной бочонками и бутылями, стоял хозяин, широколицый мужчина с засученными рукавами, вытиравший кружки грубым полотенцем. Я прошёл сквозь шум, ища знакомые лица.

Аню я увидел почти сразу. Она сидела за одним из столов недалеко от камина, где поленья трещали, отбрасывая тёплый, оранжевый свет. Рядом с ней был Василий-купец. Они склонились над разложенными на столе свитками, Аня что-то показывала пальцем, её лицо было сосредоточенным, каштановые волосы, собранные в привычную косу, отливали медью в свете огня. Василий кивал, его умные цепкие глаза бегали по строчкам, борода с проседью колыхалась в такт его тихим вопросам. Они выглядели как деловой тандем: опытный купец и его юная, но расторопная помощница.

Я подошёл, слегка коснулся плеча Ани. Она вздрогнула, обернулась, и её лицо тут же озарилось знакомой, тёплой улыбкой, которая всегда появлялась, когда она видела меня. Но почти сразу же улыбка сменилась лёгкой озабоченностью: она заметила напряжение в моих глазах, в моей позе.

– Яр! – воскликнула она. – Где ты пропадал? Мы уже начали волноваться. Всё в порядке?

Василий тоже поднял голову, его взгляд оценивающе скользнул по мне.

– Да, мальчик, мы ждали. Уладили дела с участком?

Я покачал головой, постарался, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно прозвучала усталость и та тягость, что давила на сердце.

– Нет, я не был сегодня на участке, однако всё в порядке… сейчас есть одно дело, неотложное. Я пока не могу присоединиться к вам за ужином, простите.

Аня нахмурилась, её брови сошлись над переносицей.

– Какое дело? Что случилось? Ты бледный.

– Ничего страшного, – поспешил я сказать, не желая вдаваться в подробности здесь, среди шума и чужих глаз. – Просто… кое-что требует моего внимания, потом я обязательно всё тебе расскажу. В сейчас мне нужно ещё немного времени, вы не ждите, поужинайте без меня.

Василий изучающе посмотрел на меня, его пальцы постукивали по краю свитка. Он словно что-то понял: может, по моему виду, может, по тому, как я избегал деталей. Но он не стал давить, лишь кивнул.

– Ладно, дела есть дела. Но не задерживайся слишком: ночь на дворе.

– Спасибо, – сказал я искренне и, повернувшись к стойке, поймал взгляд хозяина. – Бурдюк чистой воды, – сказал я ему. – И… мясные шарики на палочке, жареные. И пол буханки свежего хлеба.

Хозяин, человек дела, без лишних слов кивнул, полез под стойку. Через минуту он поставил передо мной бурдюк из толстой, дублёной кожи, туго набитый, и деревянную тарелку, на которой лежало с полдюжины шариков из рубленого мяса, обжаренных до румяной корочки, нанизанных на тонкие деревянные шпажки. Мясо дымилось, распространяя аппетитный, пряный аромат: смесь перца, тмина и жареного жира. Хлеб был уже не теплый, но свежий, сегодняшний. Я оплатил (несколько медяков).

С этим нехитрым набором я вышел обратно во двор. Вечер окончательно вступил в свои права: небо над Аргонисом стало тёмно-синим, почти чернильным, на нём уже зажглись первые, медленно плывущие голубые звёзды. Воздух посвежел, запахло холодным камнем, конским навозом и дымом из труб. Под навесом было темно, только отблески фонарей из окна трактира слабо освещали контуры повозок.

Сергей стоял там, где я его оставил, прислонившись к колесу нашей повозки. Его фигура, высокая и худощавая, но с какой-то внутренней силой, сливалась с тенями. Он смотрел на клетку. Я подошёл к нему, и мы оба молча наблюдали за чёрным комочком вблизи серой овчины.

Я медленно, стараясь не создавать резких звуков, положил бурдюк и миску с хлебом и мясными шариками рядом с клеткой так, чтобы спокойно можно было дотянуться. Девочка не шелохнулась, но я почувствовал, как внутри этого тёмного комка нарастает напряжение. Её уши повернулись ко мне, стали похожи на два острых локатора, улавливающих каждый мой вздох, каждый скрип сапога по булыжнику.

Закончив, я также медленно отодвинулся, встал и отступил на несколько шагов назад к Сергею. В клетке ничего не изменилось: чёрный комок по-прежнему лежал рядом с одеялом, не проявляя ни малейшего интереса к пище. Но я заметил, как её нос, чёрный и влажный, слегка шевельнулся. Уловил запах? Возможно. Но двинуться к еде она не спешила. Возможно, не доверяла. Возможно, боль от печати или просто глубокая, въевшаяся апатия были сильнее голода.

Я обернулся к Сергею: его лицо в полутьме было серьёзным, глаза, светящиеся слабым желтым светом, были прикованы к клетке. В них читалась не просто настороженность, а глубокая, почти физическая боль. Вероятно, он видел в ней себя или кого-то знакомого ему раньше: видел ту же клетку, те же прутья, тот же страх и ненависть, смешанные с отчаянием.

– Сергей, – тихо сказал я, положив руку ему на плечо.

Его мех под моей ладонью был густым, тёплым, немного колючим. Он вздрогнул, оторвав взгляд от клетки и посмотрев на меня.

– Я уйду внутрь. Мне нужно… отдохнуть, поесть, привести мысли в порядок. Но её нельзя оставлять совсем одну. Будешь навещать её? Периодически проверять, как она, всё ли в порядке? Не трогай, не лезь к ней, просто… будь рядом, иногда. Дай ей понять, что она не одна в этой тьме. Мне же она вряд ли будет сильно рада.

Он медленно кивнул, его голос (низкий и немного хриплый) прозвучал тихо, но чётко:

– Понял.

– Спасибо, – я выдохнул, чувствуя, как часть груза с плеч спадает. – Прости, но ты… ты лучше всех поймёшь её сейчас: ведь ты был на её месте. Может, к тебе она отнесётся с меньшей настороженностью. Или хотя бы… не будет так сильно бояться. Возможно, я тоже приду, пока не знаю…

Серый Коготь снова кивнул, его взгляд вернулся к клетке. Я видел, как его челюсти сжались, как мышцы на скулах напряглись. Он не просто согласился выполнить просьбу: Сергей принял это как долг, как миссию.

Я ещё раз посмотрел на тёмный силуэт в клетке, на миску с едой и бурдюк с водой, что стояли нетронутыми у прутьев, на грубое одеяло, что должно было дать достаточно тепла в эту летнюю ночь. Потом повернулся и направился к освещённому входу в «Золотой Якорь». За моей спиной оставались тени, холод, тишина, нарушаемая лишь сдавленным дыханием из клетки и спокойным, ровным присутствием Сергея.

Глава 20
Ночные тревоги

Комната в «Золотом Якоре» погрузилась в ночную тишину, нарушаемую лишь ровным, глубоким дыханием Ани с соседней койки. После нашего разговора она заснула почти мгновенно, её лицо, обрамлённое тёмными прядями каштановых волос, было спокойно и безмятежно. Её слова (твёрдые, без тени сомнения или упрёка) всё ещё звучали у меня в ушах, согревая изнутри: «Ты сделал правильно, Яр. Мы справимся». Эта простая фраза, произнесённая с такой уверенностью, что не оставалось места для возражений, действительно сняла часть того тяжёлого, каменного груза, что давил на грудь с момента моей эмоциональной покупки.

Но расслабиться полностью я не мог: мысли, как назойливые осы, жужжали в голове, перебирая детали дня, строя планы и тут же находя в них изъяны. Сон не шёл. Я зажёг новую лучину (тонкую сосновую щепку, пропитанную смолой), воткнул её в железный подсвечник на столе, и жёлтый, трепещущий свет озарил грубую столешницу, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены и низкий потолок.

Достал из сумки черновик Элиаса, рядом разложил чистый лист плотного, слегка желтоватого пергамента, небольшой глиняный горшочек с чёрными чернилами, гусиное перо с острым кончиком и продолжил работу на чем остановился ранее.

Сначала просто перечитывал, вникая в уже знакомые строки: «Рождение Пламени: Агент и Энергия». После я обмакнул перо, стряхнул лишние чернила и начал делать пометки на полях своим мелким, чётким почерком, стараясь не марать основной текст. Местами я чувствовал себя как кузнец, собирающий разрозненные искры в единый жар горна.

Работа шла медленно: мысли то фокусировались на тексте, то уплывали к тёмной клетке в повозке во дворе. К Ане, которая так уверенно сказала, что всё будет хорошо. К Сергею, который молча наблюдал за всем этим. Усталость накатывала волнами, смешиваясь с остатками нервного напряжения. Веки становились тяжёлыми, буквы на пергаменте начинали расплываться и плясать. Я потер виски, пытаясь прогнать дремоту, ведь я чувствовал, что все равно не засну.

В этот момент дверь скрипнула: негромко и аккуратно. В щель проскользнула тёмная, широкая фигура и так же бесшумно закрыла её за собой: Серый Коготь. Зверочеловек, не глядя на меня, опустился на своё место – на сложенное вдвое грубое шерстяное одеяло, прямо на голые половицы вблизи двери и спокойно лёг на бок, положив голову на согнутую руку. Движения были плавными, без единого лишнего звука. Через мгновение его дыхание стало ровным и глубоким, но я знал: он не совсем спит, он все равно слушает, он на страже.

Первые ночи в этой комнате мне было неловко: самый взрослый, физически сильный среди нас, мужчина, пусть и раб, спит на полу, как пёс, в то время как мы с Аней устроились на койках. Я предлагал ему хотя бы соломенный тюфяк, но он лишь покачал головой, его бронзовые глаза в полумраке были непроницаемы: «Так лучше: слышно всё, быстро встать». Его место у двери – не унижение, а пост, он наш щит. И, странным образом, зная, что Сергей там, дремлет чутким, звериным сном, я чувствовал себя в десять раз безопаснее. Аня, судя по её безмятежному храпу, разделяла это чувство полностью.

Чернильная клякса упала на пергамент и размазалась от неловкого движения руки. Я отложил перо, с досадой посмотрел на испорченное место: я слишком устал, работать дальше было бесполезно.

С глубоким, почти бессильным вздохом я задул лучину. Комната погрузилась в густую, почти осязаемую темноту, нарушаемую лишь слабым отсветом ночного неба в крошечном окошке и ровным дыханием двух спящих существ. Я посидел несколько мгновений на своей кровати, прислушиваясь к тишине, а потом бесшумно поднялся. Соломенный тюфяк на койке мягко вздохнул. Я нащупал в темноте свои сапоги, натянул их на ноги, не застёгивая, и крадучись двинулся к двери.

В темноте блеснули два узких жёлтых полумесяца: Сергей приоткрыл глаза. Он следил за моими движениями, но не пошевелился, не издал ни звука. Лишь его уши, торчащие из массы тёмно-серых волос, чуть повернулись в мою сторону, уловив каждый шорох. Я тихо приоткрыл дверь, выскользнул в коридор и закрыл её за собой.

Задний двор «Золотого Якоря» ночью был иным миром. Дневная суета, ржание лошадей, крики возчиков и запахи дешёвой еды: всё это исчезло, уступив место холодной, почти стерильной тишине. Воздух был свеж и резок, пахнул дымом из потухших очагов, влажным деревом и далёкой, едва уловимой гнилью из городских сточных канав. Над головой, затмевая бледный ночной полусвет центрального кристалла пирамиды, сияло настоящее море звёзд. Тысячи, миллионы преимущественно голубовато-белых, а также жёлтых и редких красноватых точек усеивали бархатный чёрный купол неба, медленно и величаво плывя по своим непостижимым траекториям. Гигантская, серая громада королевской пирамиды высилась на севере, её ярусы тонули в ночной тьме, и лишь кое-где в узких «бойницах», «окнах», а скорее дырах или террасах верхних этажей теплились одинокие огоньки (по крайней мере с такого расстояния они выглядели именно так), как звёзды, затерявшиеся в каменном ущелье. У кого-то из высшего дворянства видимо был праздник где-то там наверху.

Я прошёл мимо спящих в стойлах лошадей, мимо сложенных в штабеля пустых бочек, мимо колодца с тяжёлым деревянным воротом. Наша неуклюжая повозка стояла в самом углу двора, в тени сарая. Клетка, прикрытая крышей повозки, по-прежнему была там.

Подойдя ближе, я замер, прислушиваясь: ни звука. Даже ночные насекомые, обычно стрекочущие в таких местах, хранили молчание. Осторожно, чтобы не скрипнула старая древесина, я ступил на подножку повозки и заглянул внутрь.

Внутри царил полумрак, пронизанный серебристым светом звёзд. И там, в углу, на сером одеяле из овчины, лежал тот самый «чёрный хрупкий комочек шерсти»: фелид. Она свернулась в плотный, почти идеально круглый клубок, спрятав мордочку в пушистый хвост. Чёрная, словно с отливом в синеву (из-за скудного освещения) шерсть сливалась с тенями. Девочка не шевелилась, но по едва уловимому, почти незаметному движению боков я понял: она дышит, спит или хорошо притворяется.

Мой взгляд скользнул к началу клетки, к той самой миске с насаженными на палочку мясными шариками: она была пуста, совершенно пуста и чиста. Ни крошки, ни жиринки, даже дерево, казалось, было вылизано дочиста. Чувство, хлынувшее в грудь, было странной смесью глубочайшего облегчения и новой, острой тревоги. Она поела, значит, инстинкт самосохования, голод оказались сильнее страха и ненависти. Это был первый, крошечный шаг: мост, перекинутый через пропасть отчуждения. Но с другой стороны… она явно была истощена гораздо сильнее, чем казалось. Значит, её организм отчаянно нуждался в пище. А что, если этой еды оказалось недостаточно? Если…

Я отогнал эти мысли, заставив себя сосредоточиться на факте: она приняла пишу, это было хорошо, это было маленькой, но важной победой.

Я простоял так, на подножке повозки, не знаю сколько времени. Наблюдал за смутным силуэтом в клетке, за мерным движением от дыхания. Смотрел на звёзды, плывущие над спящим древним городом. Холод, исходивший от ночного камня и земли, начал потихоньку пробираться сквозь тонкую ткань моей рубахи. Я почувствовал, как по коже пробежала мелкая дрожь, а челюсть сама собой свело зевком, глубоким и неудержимым: пора было возвращаться.

Ещё раз бросив взгляд на клетку (тёмный комочек так и не пошевелился), я так же максимально возможно для себя бесшумно спустился на землю, поёжившись от холода, направился обратно к тёплому, хоть и бедному, убежищу нашей комнаты. Я надеялся, что моё ночное бдение не потревожило хрупкий сон существа в клетке, надеялся, что одеяло из овчины в достаточной мере греет её худые бока, надеялся, что завтра мы найдём хоть какую-то ниточку к контакту.

В коридоре трактира было чуть теплее. Я поднялся на второй этаж, приоткрыл дверь нашей комнаты: внутри по-прежнему царила тишина, нарушаемая только дыханием Ани. Но одеяло у двери было пусто: Сергея не было на его месте. Я тут же понял: он сменил меня на посту у повозки. Без слов, без просьб: просто встал и пошёл, чтобы продолжить наблюдение, чтобы убедиться, что всё в порядке, что его новый, дикий и несчастный сородич под защитой. Я даже не заметил: видимо, какое-то время он уже стоял где-то там в тенях и наблюдал с расстояния.

Это знание (что он там, во дворе) в совокупности с усталостью и сонливостью окончательно склонила меня ко сну. Чувство груза единоличной ответственности рассеялось. Мы были странной командой: собранной из сироты, людоволка, дикой хрупкой кошколюдки и меня, паренька с памятью о другом мире и странным даром. Но командой, быть может, даже подобием семьи. Хотя из-за наличия большого количество зверолюдей, нас в пору звать стаей.

Я скинул сапоги, бесшумно улёгся на свою койку, натянул до подбородка простеганное одеяло. Холод ещё держался в конечностях, но внутри уже разливалось спокойное, усталое тепло. Глаза сами закрылись. Последнее, что я помню перед тем, как провалиться в короткий, но глубокий предрассветный сон – это твёрдую уверенность: завтра будет новый день, мы встретим его вместе и как-нибудь справимся.

Глава 21
Переезд I

Утро пришло с чистым, прохладным воздухом предрассветья, который ещё висел в воздухе, и с первыми, робкими потоками тёплого света, идущими от центрального кристалла где-то за стенами трактира. Я проснулся раньше всех: голова была ясной, тело – собранным, несмотря на то, что спал я всего несколько часов, да и те были беспокойными, наполненными полудрёмой и отголосками дневных событий. Возможно, сработала выработанная за месяцы в Зорени привычка вставать чуть свет чуть заря. Возможно, просто не давали уснуть внутреннее напряжение и ожидание нового дня, полного важных дел и новых вопросов. Я прислушался: Аня на соседней койке дышала ровно и спокойно, её лицо было безмятежным в полумраке. Место у двери пустовало: Сергей либо снова ушёл, как тень, либо так и не приходил, оставшись на посту.

Я встал, стараясь не скрипеть половицами, натянул поверх лёгкой ночной рубахи зелёную холщовую рубаху, подаренную матерью (ткань грубоватая, но прочная, уже знакомая рукам и телу, пахнущая домом: сушёными травами и печным дымком), заправил её в простые, поношенные, но чистые штаны. На ноги натянул те же сапоги от зореньского Игната, аккуратно затянул кожаные шнурки. Ощутил привычный под плотной тканью рубахи холодок металлических колец своей «кольчуги» и тихо выскользнув в коридор.

Я спустился вниз, в ещё спящий, пустой зал трактира. Воздух здесь пах по-другому: не вчерашним перегаром и кислым пивом, а свежей выпечкой, дымом из только что растопленной печи и варящейся кашей. На кухне, за приоткрытой дверью, уже кипела работа: оглушительно стучали тяжёлые ножи по разделочным доскам, шипело что-то на громадной чугунной плите, пахло жареным салом и дымком. Хозяин, здоровенный мужик со шрамом через глаз, в грязном переднике, месил тесто в огромном деревянном корыте, бросая на меня тяжёлый, оценивающий взгляд, но без особого интереса: постоялец есть постоялец.

Я купил то, что нужно: кружку парного, ещё тёплого молока, прямо из глиняного кувшина (молоко было густое, с тонкой пенкой, пахло свежестью и сеном), копчёную куриную ножку (она была тёмно-золотистой, с аппетитной, блестящей кожицей и стойким ароматом ольхового дыма) и большой мягкий только что испечённый ломоть ржаного хлеба с хрустящей горбушкой. Взял также чистую, чуть шершавую на ощупь деревянную миску из выдолбленного куска берёзы. Заплатил несколькими медяками и, выйдя во двор, я направился к своей повозке.

Рассветное небо на востоке уже разгоралось рубиново-золотыми полосами, окрашивая серые стены сараев и конюшен в тёплые, почти медные тона. Звёзды бледнели и растворялись в наступающем дне. Во дворе было пустынно, лишь изредка доносилось фырканье или перестук копыт из стойл. Повозка все так же стояла на том же месте в углу. И я увидел его: Сергея. Он сидел на корточках, прислонившись спиной к колесу нашей же повозки, прямо на утрамбованной, холодной земле. Его голова была опущена на грудь, глаза закрыты, но даже в этом положении, в этом кажущемся сне, его поза была не расслабленной, а скорее собранной, как у крупного хищника, прикорнувшего на отдых, но не теряющего бдительности. Его серый мех, обычно пушистый и объёмный, казался примят от утренней сырости, на широких плечах и спине лежала тонкая, серебристая от инея роса. Он спал, или делал вид, но при моём приближении одно ухо дрогнуло и повернулось в мою сторону, хотя глаза он не открыл.

Я подошёл к повозке. Внутри клетки по-прежнему лежал тот же чёрный клубок. Фелид не шевелилась, даже уши, торчащие из меха, не дрогнули. Она делала вид, что спит, и делала это мастерски: дыхание почти не было видно, поза была абсолютно неподвижной, но я почувствовал, как напряглось всё её маленькое тело, как только я приблизился. Девочка уже не спит, она наблюдает, слушает, нюхает, каждым волоском своей шерсти ощущая моё присутствие.

Не говоря ни слова, не пытаясь установить контакт (сейчас это было бы грубой ошибкой), я аккуратно, без резких движений, поставил на пол повозки, прямо у самых прутьев клетки, миску и кружку молока. В миску я положил куриную ножку, от которой тут же потянулся соблазнительный, дымный запах, и кусок хлеба. Забрал старую, пустую и вылизанную до блеска миску, которая стояла всё там же, у прутьев. И не задерживаясь, я повернулся и ушёл, оставив новую пищу и новую тишину. Чувствовал на спине пристальный, невидимый взгляд двух пар глаз: медно-янтарных, полуприкрытых волчьих и, наверное, злато-янтарных, узких и вертикальных кошачьих.

На кухне я отдал старую миску, получив от кухарки, дородной женщины с красными от жара щеками, кивок и невнятное бормотание. Вернувшись в зал, застал начало движения: из комнат стали спускаться другие постояльцы, торговцы, погонщики, их лица были сонными и недовольными ранним подъёмом. А через несколько минут на лестнице появилась и Аня. Она спускалась, уже одетая в свою светло-синюю рубаху, волосы были заплетены в быструю, но аккуратную косу, лицо – свежее, отдохнувшее, глаза ясные. Она зевнула, по-кошачьи потянулась, увидела меня и улыбнулась: лёгкой, немного сонной, но очень тёплой улыбкой.

– Встал рано, – заметила она, подходя к нашему столу. – Беспокоился?

– Привычка, – уклонился я от прямого ответа, но она, кажется, поняла всё и без слов.

Сергей вошёл следом за мной, бесшумно, словно рысь. Он выглядел так, будто не проводил ночь, сидя на холодной земле: движения были плавными, взгляд – острым и ясным, без тени усталости. Он лишь слегка отряхнулся, и капельки заиндевевшей росы с его меха брызнули на пол. Мы сели за столик у окна, и вскоре нам принесли завтрак: густую, дымящуюся пшённую кашу, заправленную маслом, и тарелку нарезанных свежих яблок: зелёных, с кислинкой, пахнущих осенью, а ведь сейчас была середина лета. Ели молча, но не от неловкости, а от усталости и сосредоточенности на предстоящем дне. Каша была простой, но сытной и горячей, согревая изнутри. Яблоки хрустели освежающе.

Мы уже почти доели, когда в дверь трактира робко заглянул знакомый парень: Петька, младший из бригады Прохора. Он был одет в ту же пропыленную, в пятнах глины и извести холщовую робу, лицо его, молодое и угловатое, было возбуждено и серьёзно одновременно. Увидев нас, он робко помахал рукой и направился к нашему столу, смущённо переминаясь с ноги на ногу.

– Доброго утра, – выпалил он, снимая потрёпанную шапчонку и комкая её в руках. – Меня Прохор… то есть, мастер Прохор послал. Сказал, доложить вам. Работу по дому… ну, по жилому дому, значит, мы закончили. Стены, крыша, перекрытия, печь сложена в подвале, лежанка. Осталась внутренняя отделка, частично, ну это быстро, пару-тройку часов. Но само здание – готово. Можно заселяться, как говорится.

Новость прозвучала как гром среди ясного утра, но приятный, долгожданный гром. Аня перестала жевать, её глаза широко раскрылись. Я почувствовал, как внутри что-то ёкнуло: смесь радости, облегчения и новой, чистой тревоги: теперь это было по-настоящему, не на бумаге, а в камне и дереве, наш дом, наше убежище.

– Спасибо, Петька, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Это отличные новости. Тогда мы сегодня быстро соберёмся и на участок: посмотреть, привезти первые вещи и выразить благодарность.

Петька закивал, ещё больше смутившись:

– Могу я… то есть, если вам не сложно, могу и в этот раз с вами доехать до бригады?

Мы переглянулись с Аней. Она кивнула. Сергей, до сих пор молча ковырявший кашу.

– Конечно, – ответил я. – Только дайте нам собраться.

Завтрак был моментально окончен. Мы поднялись в комнату, началась короткая, но энергичная суматоха сборов. Я отнёс ключи хозяину: тот взял их, бросив на нас короткий, ничего не выражающий взгляд, и что-то пробурчал себе под нос. Затем мы отправились в небольшое хранилище при трактире: в ячейку, которую мы арендовали у Олега Толстого (хозяина «Золотого Якоря» и главного шеф-повара по совместительству). Оттуда мы вынесли часть наших сундуков: не самые тяжёлые, но самые нужные для первого обустройства. Сундук с одеждой и постельным бельём, сундук с кухонной утварью, которую Аня купила на рынке (глубокие и плоские тарелки из обожжённой глины с простым коричневым ангобом, грубые, но прочные деревянные кружки, ложки, столовые ножи в кожаных чехлах, полотенца из небелёного льна): пахло деревом, кожей и сушёными травами.

Сергей взял на себя самый тяжёлый груз: сундук с инструментами Степана Громова, тот самый набор для тонкой работы по дереву. Он поднял его без видимого усилия, хотя дубовый сундук, набитый плотницкими орудиями, должен был весить немало. Я и Аня тащили остальное, Петька вызвался помочь и подхватил сундук с кухонной утварью.

Когда мы погрузили всё это в повозку, я не удержался и украдкой бросил взгляд в угол, где стояла клетка и улыбнулся: миска была пуста. Деревянная кружка валялась на боку: тоже пустая. От куриной ножки осталась лишь аккуратная, выглоданная до блеска косточка, а от хлеба несколько крошек. Еда снова была принята и снова без нашего присутствия, в тишине и уединении, пока никто не видит. Серый Коготь, стоявший рядом, тоже заметил это, он ничего не сказал, но уголок его рта, скрытый под короткой щетиной, тронулся едва заметным движением: не улыбка, но что-то очень близкое к ней, знак одобрения или понимания сего факта.

Я взял пустые миску и кружку, отнёс их обратно на кухню. Дело шло: медленно, крохотными шажками, но шло.

Повозка, загруженная сундуками, казалась ниже и солиднее. Сергей без лишних слов взялся за упряжь. Наша лошадь, крепкая, не молодая, но выносливая кобыла рыжей масти (спокойная и флегматичная) фыркнула, когда он поправил ей уздечку, но покорно встала в оглобли. Петька уселся на задок повозки, свесив ноги. Аня забралась внутрь, аккуратно устроившись между сундуками. Я сел рядом с Сергеем на облучок, взяв в руки вожжи, хотя большую часть пути я все же дам править ему.

Мы тронулись, выехав со двора «Золотого Якоря» на оживающую утреннюю улицу торгового квартала. Воздух уже прогревался, наполняясь гулом просыпающегося города: криками разносчиков, скрипом телег, блеянием овец, гоготанием гусей, доносившимся с рынка, смешанными запахами свежего хлеба, жареного лука, навоза и камня. Мы двигались не спеша, объезжая толчею.

Я оглянулся на Аню: она сидела, прислонившись спиной к сундуку, и смотрела не на улицы, а внутрь повозки, на ту самую клетку в углу. Её лицо было сосредоточенным и мягким, глаза – тёплыми и твёрдыми одновременно. Она не делала резких движений, не пыталась заговорить, она просто сидела там, в нескольких шагах от клетки, и смотрела. Смотрела спокойно, открыто, без угрозы и без чрезмерного сюсюканья. Просто давая знать о своём присутствии.