Текст книги "Великий Кузнец 3 (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Мы стояли теперь у крыльца дома, в нескольких шагах от клетки, в полной вечерней тишине. Наши фигуры были неподвижными, но готовыми к любому выбору, который она сделает.

Клетка стояла открытой. Внутри, на одеяле, черный комочек оставался неподвижным. Сначала ничего не произошло. Затем (очень медленно, почти незаметно) хвост вокруг нее развернулся, ослабил свое кольцо. Уши, прижатые, теперь немного поднялись, стали более вертикальными. Глаза смотрели не на нас, а на приоткрытую дверцу, на пространство вне клетки.

Глава 25
Переезд V

Мир замер. Тишина была настолько плотной, что я слышал собственное сердцебиение. Даже стрекот вечерних цикад у пруда казался бесконечно далёким. Аня тихонько взяла меня за рукав.

Тёмный комок шерсти в клетке сначала не шелохнулся. Только чёрный кончик хвоста, как метроном, покачивался из стороны в сторону, бил по деревянному полу. Затем в недрах клетки вспыхнули два золотых уголька.

Фелид не выпрыгнула сразу: она замерла в позе готовности, присев на корточки. Её уши, чёрные с кисточками, развернулись как локаторы, сканируя каждый шорох, каждый вздох. Девочка медленно выдохнул.

Затем она двинулась. Не рывком, а плавно, как вытекающая тень. Одна ладонь зацепилась за порог клетки, когти не были выпущены. Кэтфолк осторожно поставила ногу на землю за пределами клетки. Земля все еще была теплой после дневного зноя.

Я не дышал, Аня тоже замолчала. Сергей лишь чуть наклонил голову, изучая её движения звериным чутьём.

Наконец девочка вышла из клетки полностью. Она оказалась ещё меньше, чем я представлял. Её тело было худое до болезненности, ребра выпирали под дырявой накидкой. Эти лохмотья того, что когда-то было рубахой и штанами, висели на ней мешковатыми тряпками. Чёрный пушистый хвост осторожно вытянулся за ней, не касаясь земли.

Фелид не бросилась бежать в лес, она обернулась и вновь посмотрела на нас: сначала на меня, потом на Аню, затем на Сергея. Далее её желтые глаза медленно обошли всю открытую площадку: готовый дом с крышей, тёплый свет в слюдяном окне первого этажа, где мы уже успели зажечь масляную лампу на столе; недостроенную ещё мастерскую; тлеющие угли нашего вечернего костра; серебряную ленту речки, уходящей в пруд, а после в куда-то лес. После девочка закрыла глаза и выпрямилась, всё это обнюхивая: её ноздри вздрагивали, улавливая запахи свежего дерева, глины, дыма, человеческого пота, шерсти Сергея, запах жареной и вареной еды, который всё ещё витал в воздухе. Так прошло какое-то небольшое время.

Затем она сделала шаг. Не к лесу, а к дому. Кэтфолк двинулась боком, крадущимся шагом, держа нас в поле зрения. Она подошла к деревянной кружке с водой, которую мы поставили на пеньке. Присела на корточки, не отрывая от нас глаз, взялась руками за деревянную емкость и опустила мордочку. Её тонкий чёрный язык ловко лакал воду – быстро, жадно, но с какой-то врождённой кошачьей грацией. Потом она снова посмотрела на нас.

Я медленно, чтобы не спугнуть, опустился на одно колено, уменьшив свой рост. Аня последовала моему примеру, присев на корточки рядом. Сергей остался стоять, но расслабил плечи, опустил руки по швам.

– Вода чистая, – тихо сказал я. – В речке тоже и прудик тёплый.

Она не ответила, девочка оторвалась от кружки и медленно, всё тем же крадущимся шагом, двинулась вдоль стены дома, исследуя пространство. Она подошла к открытой двери, заглянула внутрь. В комнате горела лампа, стоял новый дубовый стол, скамьи. Там было тепло и уютно.

Фелид задумалась, её хвост нервно подёргивался. Потом она резко повернулась и, словно приняв какое-то решение, метнулась в сторону леса.

Сердце у меня ёкнуло, Аня ахнула. Но кэтфолк пробежала всего метров десять, до самой кромки зарослей у пруда. Там она замерла, слившись с вечерними тенями. Мы потеряли её из виду на несколько долгих секунд. Потом в темноте мелькнули золотые зрачки. Она сидела там, в высокой траве, наблюдая.

– Не ушла, – прошептал Сергей, его голос был низким, спокойным. – Смотрит и оценивает.

– Да, – согласился я, поднимаясь. – Оценивает.

Мы дали ей время. Я подошёл к потушенному у дома очагу, подбросил несколько сухих веток на угли, раздул пламя. Огонь вспыхнул, отбрасывая тёплые, танцующие тени на стены дома и на землю. Свет достигал даже до той кромки зарослей камыша и кустов, где девочка пряталась у пруда. Я сел на бревно у дома, которое служило нам скамьёй. Аня села рядом, прижавшись ко мне плечом. Сергей уселся по-своему, по-волчьи, на землю, поджав ноги.

Я достал из сумки, что стояла рядом, три спелых яблока, из тех запасов, что мы взяли с собой на первое время. Одно отдал Ане, одно – Сергею, третье оставил себе. Я откусил кусок: хруст был громким в вечерней тишине. Далее я сходил за очищенным окунем, что Аня купила сегодня раним вечером в городе. Насадил его на палку и поставил готовиться на кострище. Затем взял еще парочку и повторил.

Мы сидели над небосводом, что чернел прямо на глазах и обживался своими голубыми огоньками, ели яблоки, изредка перебрасываясь короткими, тихими фразами о том, что ещё нужно сделать завтра, о том, как здорово, что у нас теперь есть настоящие кровати. Мы не смотрели прямо в сторону леса и пруда, мы просто были здесь, были дома, отдыхали после насыщенного дня.

Прошло, наверное, полчаса, пока я пару раз перевернул рыбы на полчках. Тени стали длиннее, звёзды даже на востоке темного неба уже начали загораться в полную силу. Наш маленький гость из леса всё не появлялся.

А потом, совершенно бесшумно, она возникла на краю света. Девочка вышла из теней и села прямо на землю, в трёх метрах от нас, уставившись на огонь. Её золото-янтарные глаза отражали пламя, превращаясь в два маленьких колеблющихся солнца. Она сидела, поджав под себя тонкие ноги, обхватив колени руками. Её чёрный мех теперь выглядел чуть менее взъерошенным. Фелид всё ещё была настороже, но поза была более расслабленной, не готовой к мгновенному бегству.

Я медленно протянул руку к костру, где один из окуней уже явно был готов. Взял его и так же медленно воткнул в землю на середину расстояния между нами и кошкодевочкой.

– Это тебе, – сказал я очень тихо. – Если хочешь.

Она не двинулась с места, только её нос задрожал, улавливая запах. Её взгляд перешёл с огня на рыбу, потом на меня, потом снова на рыбу. Голод был сильнее страха. В её положении это было очевидно. Но она ждала, ждала, пока мы отвернёмся или хотя бы я отойду обратно

Огонь в костре уже почти погас. Я кивнул Ане и Сергею: мы все трое встали, взяли пару оставшихся готовых рыбёх и, не глядя на неё, направились к дому. Я также взял с собой и одеяло из серой овчины, чтобы завтра попросить Аню его постирать. После придержал дверь, пропустил Аню внутрь, зашёл сам. Сергей зашёл последним, но не закрыл дверь до конца, оставив небольшую щель. Мы встали в глубине комнаты, в тени, откуда было видно площадку перед домом через ту самую щель и через слюдяное оконце.

Кэтфолк сидела неподвижно ещё с минуту, сканируя пустое пространство. Потом, быстрым, почти невидимым движением, она метнулась к рыбе. Она не села есть на месте. Схватив рыбу вместе с палкой, она отпрыгнула назад, к самому краю света от костра, и там, присев на корточки спиной к лесу, начала есть. Девочка ела с жадностью, но не как собака, а как кошка: быстро, отрывая мелкие кусочки острыми клыками, глотая почти не жуя. Она следила за всеми направлениями, её уши вращались, улавливая каждый звук. Когда рыба была съедена до хребта, она тщательно облизала палочку, потом свои пальцы, вычищая каждый коготок.

Потом фелид снова замерла, уставившись на дверь дома, за которой, она поняла, что мы стоим и наблюдаем. Её золотые глаза всё также светились в темноте.

Я глубоко вздохнул и отошел. Мы с Аней и Сергеем ещё немного посидели за столом при свете лампы, доедая пару поджаренных окуней на троих (нам с сестрой хватило и одной рыбы на двоих).

Вскоре я и Аня поднялись на второй этаж. Четыре небольшие комнатки под самой крышей были ещё практически пусты. В каждой стояла простая, но крепкая деревянная кровать с грубоватым, но чистым шерстяным одеялом и холщовой простыней поверх матраса. Запах свежего дерева, сена и сухих трав витал в воздухе. Надо будет попросить Аню купить несколько пар постельного белья из хлопка в ближайшее время.

Я выбрал комнату ближе к лестнице, с окном на восток, к будущему рассвету. Аня взяла смежную, через тонкую перегородку из двух рядов досок, набитых всяким пухом, сеном, мхом, камышом и сушеными травами. Мы почти не разговаривали: усталость, накопившаяся за эти безумные дни, навалилась на нас тяжёлым, тёплым одеялом, просьба на счет овчинного одеяла/покрывала из клетки подождет и до завтра. Я откинул его в угол комнаты, затем скинул сапоги, снял пояс с сумкой и моим мечом и аккуратно сложил их на пол у кровати. Снял и тяжёлую бронзовую «кольчугу» из сотен звеньев под рубахой, почувствовав, как тело вздохнуло с облегчением. Положил её рядом с мечом, в пределах досягаемости руки. Также снял и амулет огня и все остальное кроме нижнего белья.

Лёжа в темноте, я слушал ночные звуки нового дома. Скрип деревянных балок, остывающих после дня. Тихие шаги Ани за перегородкой, шорох одежды, потом скрип кровати, когда она легла. Сергей как всегда был невероятно проворен, его я почти не слышал. А ещё были звуки снаружи: негромкое плескание воды у пруда, шорох в траве. Потом – ничего, тишина. Разве что показалось, что дверь снизу явно надо будет смазать, слегка скрипит, когда ее осторожно приоткрывают. А так, только бесконечный, медленный хоровод звёзд за маленьким окошком.

Я закрыл глаза: день наконец-то был прожит, дом построен. Мы были тут, а наш самый новый, самый дикий и самый ранимый член семьи… был где-то рядом.

«Завтра» – подумал я, прежде чем сон сомкнул мои мысли. – «Завтра будет новый день. И мы посмотрим, что он принесёт…»

Сон навалился быстро и безжалостно, как тёплая, тяжёлая волна, унося в глубины, где не было ни тревог, ни планов, ни прошлого, ни будущего: только тёмное, безмолвное спокойствие восстановления и далёкое, едва уловимое урчание, которое могло быть и ветром, и речкой, и чем-то ещё.

Глава 26
Фелид

Мир сжался до острых граней. Воздух, что ещё недавно был пропитан запахами жареной рыбы и дымом, теперь остывал, становился прозрачным и колким, как льдинки в горле. Я все еще помнила, как ела эту вкусную рыбу, пожаренную человеком: чешуя хрустела на зубах, кости ломались легко. Хочу еще! Сейчас же я сидела на пне, вцепившись когтями в шершавую древесину, чтобы не сидеть на прохладной земле. Совсем недавно хозяин со своей самкой и тем, большим, что пахнет лесом и мокрой шерстью, уходили внутрь.

Костер перед домом догорал. Ящерицы-языки огня, что ещё час назад танцевали и плевались искрами, съёжились, почернели, превратились в грудку раскалённых угольков, покрытых пеплом. Они тихо потрескивали, испуская последнее тепло. Потом и это затихло. Осталась только тёмно-багровая, почти чёрная дымящаяся яма в земле. Свет из окон дома (жёлтый, маслянистый) падал на это мёртвое пятно, подчёркивая его пустоту.

Холод пришёл не сразу. Сначала это было просто отсутствие тепла от костра. Потом лёгкий озноб пробежал по спине, заставив взъерошиться шерсть на хвосте. Потом холод начал пробираться сквозь, цепляясь за кожу тонкими, цепкими коготками. Уши похолодели первыми: тонкая кожа на их кончиках заныла. Потом лапы: я поджала их под себя, свернулась клубком на пне, пытаясь сохранить тепло тела. Безрезультатно: ночной воздух над полем и лесом был тяжёлым, сырым, бесчувственным и неумолимым. Он вытягивал тепло, как голодный до него зверь стужи. Даже хвост, обычно такой пушистый, казался жалкой защитой от такого могучего противника. Я дрожала: дрожь была мелкой, противной, от неё даже скрипели зубы. Жестокий человек даже забрал серое одеяло!

Дверь в дом была открыта: она стояла так с вечера, когда они все вошли, и её не закрыли. Темный деревянный прямоугольник на фоне тёплого света изнутри. Оттуда шёл запах (сложный, смешанный): дерево, печной дым, что-то съедобное (хлеб, может быть), запах людей (непривычный, но не враждебный), и… тепло. Настоящее, плотное, живое тепло. Оно струилось через порог, смешиваясь с холодным воздухом снаружи, образуя невидимую дрожащую завесу.

Сначала я только смотрела: сидела на пне и смотрела на этот светящийся проём. Сейчас внутри уже было тихо: ни голосов, ни шагов. Только изредка слышался скрип половицы и потрескивание дров в печи где-то в глубине. Прошел, наверное, час, а может и больше: холод пробирался уже до костей, заставляя мышцы ныть. Страх был старым знакомым, вросшим в позвоночник: страх закрытых помещений, рук, хватающих за волосы, громких голосов, боли от печати на груди, если ослушаешься. Но холод был более насущным, более физическим и реальным.

Я сползла с пня. Лапы, уже затекшие и холодные, едва слушались. Каждый шаг по прохладной земле отбирал последние крохи тепла. Я подобралась к самому краю света, падающего из двери, остановилась в тени за косяком и принюхалась. Тот же запах тепла, еды, людей и ещё запах того, большого, полуволка. Он был где-то внутри, но не у входа.

Раз – глубокий вдох. Два – прижимаюсь к стене, шерсть встаёт дыбом. Три – крадусь внутрь, прижимаясь к полу, сливаясь с тенью от порога.

Тепло обняло меня, как одеяло. Я замерла прямо за порогом, в небольшом проходе. Пол под лапами был тоже тёплым, деревянным, гладким, не то что земля снаружи. Передо мной расстилалось пространство первого этажа: большая комната с потолком выше, чем в любой клетке или подвале, где всех нас держали. Слева – массивный стол из тёмного дерева (на нем стояли глиняные миски) за ним печь (огромная печь из тёмного камня, её бока излучали ровное, сухое тепло). От неё и шёл этот животворный жар, я немного погрелась у неё. Справа – лестница, ведущая наверх, в темноту. В воздухе висела лёгкая дымка печного тепла, камня и запах старого дерева, чем-то пропитанным, в также запах, мха, камыша, смолы, соломы, глины, овощей и много чего еще.

Я начала двигаться, крадучись, бесшумно, точно тень. Лапы, согревшись, стали послушными, мягко ступали по доскам, не издавая ни звука. Я обошла стол, держась на расстоянии, принюхиваясь к каждому предмету. Запах самки – лёгкий, с нотками трав. Запах волка – земляной, дикий, но приглушённый. И его запах, хозяина, он был сложнее: пахло металлом (холодным, маслянистым), потом, чем-то горьковатым и сладким одновременно, как засохшая смола, и ещё… чем-то неуловимо знакомым, тёплым. Этот запах вёл наверх.

Лестница скрипнула подо мной одной-единственной доской, и я застыла, вжавшись в ступеньку, готовясь к броску назад, но в доме всё так же было тихо. Я продолжила подъём.

Второй этаж был разделён на комнаты, двери были приоткрыты. Из одной пахло самкой и свежим бельём. Из другой – волчьим духом и кожей. И из третьей, в конце коридора – им. Его запах был здесь сильнее всего, густой, успокаивающий, смешанный с запахом овчины и старого дерева.

Дверь в его комнату была приоткрыта: я проскользнула в щель, которую чуть аккуратно расширила. Комната была небольшая: окно, затянутое чем-то прозрачным (не твёрдым, как решётка), даже пропускало тусклый свет ночных небесных огоньков. В углу стояла узкая кровать на деревянных ножках. На ней под одеялом лежал он: рыжие волосы растрепались по подушке, лицо было повёрнуто набок, дыхание ровное и глубокое. Он точно спал.

А на полу, прямо у кровати, лежало оно. То самое серое, грубое, пахнущее овчиной одеяло. Оно было сброшено в угол. Запах его, смешанный с запахом хозяина, запахом той ночи в повозке, когда я впервые согрелась и уснула, не боясь, что меня вышвырнут на мороз или изобьют, пытаясь добиться от меня послушания. Это был запах безопасности?

Я осторожно подошла к одеялу, как к ловушке, обнюхала край. Пахло овцой и дымом. Я села на это серое пятно в комнате, устроившись так, чтобы видеть и лицо хозяина на кровати, и дверь. Сначала просто сидела, настороженная: уши вращались, улавливая каждый звук, его дыхание, скрип кровати под его весом, далёкий шум ветра за окном, храп откуда-то из глубины дома: наверное, волк.

Я наблюдала, его лицо во сне было другим: не сосредоточенным, не оценивающим, а спокойным, детским, беззащитным. Губы чуть приоткрыты, рыжие ресницы отбрасывали тени на щёки. Рука, высунувшаяся из-под одеяла, лежала ладонью вверх, пальцы слегка согнуты. Я смотрела на поднимающуюся и опускающуюся грудь, слушала биение пульса его сердца.

Постепенно напряжение начало уходить. Тепло от печи снизу поднималось сюда, наполняя комнату. Тепло от одеяла, впитавшее жар моего тела обволакивало меня. Запахи были знакомыми, не угрожающими. Веки стали тяжёлыми. Я боролась со сном, пытаясь держать уши торчком, но они сами опускались, прижимались к голове. Голова клонилась к лапам. Ещё мгновение… просто чтобы согреться… просто отдохнуть…

…

Я не заметила, как уснула! Сон налетел внезапно, тёплый, чёрный и бездонный. В нём не было клеток, не было грохота рынка, не было боли от печати. Только тишина, тепло и этот уже знакомый запах.

Резкий, громкий звук разорвал сон, как коготь гнилую ткань. СКР-РИ-ИП! Громкий, протяжный скрип, будто огромная дверь или ворота. Я взвилась с одеяла, сердце заколотилось где-то в горле, шерсть и волосы встала дыбом по всему телу. Глаза, мгновенно привыкшие к полумраку, метнулись по комнате.

Он ещё спал, но его дыхание изменилось: стало прерывистым, он повернулся на другой бок, что-то пробормотал сквозь сон. Снизу, из глубины дома, послышались другие звуки: шаги (тяжёлые, это волчий), голос самки (сдержанный, сонный), звон посуды.

Рассвет. Они уже проснулись! Как я не услышала?

Мысль ударила, ясная и холодная, как утренний воздух. Сейчас, возможно, сюда зайдут и увидят. Или хозяин проснется. Что они сделают? Выгонят? Накажут печатью? Возьмут за волосы и вышвырнут обратно? Мысли путались…

Не дожидаясь, не раздумывая, я сорвалась с места. Одеяло сбилось подо мной. Одним гибким прыжком к двери. Пригнувшись, проскочила в коридор. Внизу уже горел свет, слышались голоса. Лестница – скрипучая ступенька! Но я уже не таилась, я бежала, скользя по ступеням, ловко минуя скрипучую, прижимаясь к стене. Первый этаж промелькнул, как в тумане: самка у печи что-то помешивала в котле, волчий человек стоял спиной, расправляя плечи. Я проскочила за его спиной, в самый дальний угол, к открытой двери. Как он меня вообще не заметил? Удача?

Ранее утро снаружи было серым, влажным, трава блестела росой. Холодный воздух обдал лёгкие и тело после уютного тепла дома. Я рванула вперёд, не оглядываясь, по мокрой от росы траве, к темноте кустов у самого края пруда. Ветви, покрытые колючими листьями и паутиной, сомкнулись за мной. Я зарылась в самую гущу, туда, где земля была холодной и влажной, свернулась, стараясь сделать себя как можно меньше, и затаила дыхание.

Однако уже не было так холодно и летнее тепло быстро брало вверх над ночным зверем хлада. Только теперь, в укрытии, я почувствовала, как дрожит всё тело: не от холода, а от страха. Запах дома ещё был на шерсти: запах тепла, овчины и его сна. Я прижалась мордой к лапам, слушая, как из дома доносятся голоса. Они не кричали, не звали, никто не вышел искать. Все обошлось.

Глава 27
Первый день в новом доме I

Я проснулся рано утром в новой постели. Сон был глухой, глубокий, как будто после долгой дороги, но не потому, что тело отяжелело от пути, а потому, что вокруг наконец-таки стояла не та тревожная тишина трактирных коридоров, а полная, густая тишина собственного дома. Она была другой: не отсутствием звуков, а их правильным, уместным порядком. Сначала я этого не заметил, осознание пришло чуть позже, а пока я просто открыл глаза и увидел потолок: свежие доски, с мягкими желтовато-розовыми прожилками древесины, запахом сосны, сена и смолы. От них в разные стороны расходились балки и подпорки, тоже новые, чуть темнее и прочнее (видимо, другой вид древесины). В окне, где был виден пруд и край леса, уже плыло молочное, размытое предрассветное сияние – тот особый свет, который бывает только в первые минуты после пробуждения мира, когда кристалл ещё не раскрыл свою полную силу, а заря уже разлилась по небосклону.

Я повернулся на бок, подушка под головой была мягкой, набитой свежей гречневой шелухой и ароматными травами (Аня добавила что-то по рецепту знахарки Марфы из Зорени, наверное, чабрец и/или мяту, хмель?), матрас твёрдый, но не жесткий, сложенный из нескольких слоёв соломы, камыша и мха (как налажу производство и сбыт своих временных артефактов, можно будет купить подушки и с более дорогой набивкой). Все это я чувствовал не как отдельные детали, а как единое целое: новая постель, новый дом, новый этап жизни.

Дверь комнаты была слегка приоткрыта. Я не закрывал её намеренно, хотел, чтобы воздух циркулировал между этажами. Я подумал о том, как лучше сделать замок или хотя бы простую деревяшку-защёлку на будущее, чтобы никто случайно не входил и дверь сама не раскрывалась. Но сейчас она стояла не просто открытой, а именно приоткрытой так, что между ней и стеной оставался узкий промежуток, в который могла пролезть некрупный подросток или, скажем, большая кошка. Я также не сразу обратил на это внимание, но потом подметил.

Серое одеяло из овчины сейчас валялось на полу, и оно лежало как-то по-другому: не просто брошенным, а словно примятым. Это одеяло было в целом нормальным, но на нем явно был след: легкое углубление, неглубокое, но заметное, а рядом края были чуть завернуты внутрь, точно кто-то подтянул их к себе.

Я несколько секунд просто рассматривал этот след, стараясь понять: мне показалось или это действительно имело место быть? Может кто-то был здесь ночью, лежал или сидел на этом одеяле?

Зайти в комнату и остаться рядом – это был уже серьезный шаг. Я не знал, что чувствовал: легкое напряжение, опасение? Нет, скорее странное, почти щемящее удивление. Она не трогала меня, не пыталась что-то взять, даже, наверняка, не подходила близко, просто сидела или лежала рядом на овчине в тёмной комнате. Это было не агрессией, не попыткой нападения, а чем-то совершенно иным. Ну, на улице ночью действительно бывает прохладно, даже посреди лета, даже для зверочеловека.

Я одел простую холщовую рубаху, которую мама дала мне перед отъездом, штаны из грубого сукна и мягкие, уже поношенные сапоги от сапожника Игната. Я спустился вниз, где званая сестра уже готовила наш первый завтрак в этом доме.

Первый завтрак в новом доме – это всегда особый момент, даже если его готовят не с парадными блюдами, а с простыми продуктами. Пятнадцатилетняя девушка стояла у печи, в большой комнате уже было тепло. Она двигалась уверенно, без той нервной быстроты, которая бывала у нее после пожара кузни или во время первых дней в трактире: теперь это были плавные, хозяйственные движения: поставила чугунок на плиту, бросила в него кусочки солонины, которые мы взяли из «Золотого Якоря», добавила картофель (нарезанный крупными ломтями), ложку масла, щепотку соли и тех специй, что Василий дал нам как презент на новоселье (смесь сушёного укропа, петрушки и какой-то горьковатой травы, похожей на тмин). Потом моя званая сестра взяла большой глиняный кувшин с водой из речушки (вода была холодной, чуть-чуть мутноватой от взвеси, видимо, она зачерпнула лишнего ведром, однако вода все равно была чистой на вкус), аккуратно пропустила ее через ткань и залила всё это в чугунок. Пар сразу поднялся густой белой колонной, заполнив воздух запахом мяса, овощей и дымной печи.

Когда я спустился, Аня повернулась, увидела меня и просто кивнула этим кивком, который означал: «я занята, но ты можешь подойти». Я подошёл и просто стоял рядом, наблюдая, как она перемешивает содержимое чугунка длинной деревянной ложкой, потом добавляет туда разрезанную пополам луковицу, затем ещё щепотку какой-то крупы: возможно, ячменя, который тоже был в наших запасах. Это было не кулинарное искусство, а просто практическая готовка: быстро, без изысков, но с пониманием того, что нужно для сытного начала дня. Я видел её лицо: чуть сосредоточенное, но без той напряженности, которая была в первые дни после возвращения из Аргониса. Здесь она была на своём месте: не помощницей купца, не сиротой в чужих стенах, а хозяйкой в собственном доме, который мы строили вместе. Хотя ладно, по большей части мы лишь заплатили и помогли расчистить участок.

– Травяной чай будет через десять минут, – сказала она, не отрывая глаза от чугунка. – Сергей уже принес хворост для растопки во дворе. И сказал, что кошкодевочка где-то в камышах у пруда: все также наблюдает.

Я пошел умыться. Вода в пруду была теплой, не то что в речке, даже в это время года: пруд питался не из теплых источников, а из маленькой речки, которая стекала из леса, потом текла между ним и полем, была всегда прохладной и свежей, наверное, где-то в лесу чуть выше была крыница (ключ/источник). Я зачерпнул воду из притока и поднес к лицу. Холод ударил по коже, но потом стало легко и свежо: как будто это было не просто очищение, а небольшое испытание, которое тело принимало с готовностью. Я тут же взбодрился, вытер лицо краем рубахи, потом посмотрел на пруд: он был небольшой, округлый, с камышами по краям. Эти камыши были высокие, уже подсохшие после весеннего роста, и теперь стояли как частокол из тонких, желтоватых стеблей с коричневыми верхушками. После них на берегу росли густые кустарники. Между ними действительно можно было скрыться и увидеть оттуда весь двор, дом, даже мастерскую на другом конце участка. Идеальное место для наблюдения.

Сергей сидел снаружи, на том же пне, который остался после расчистки участка: большом, широком, частично обгоревшем, но твердом. Он сидел не в той напряженной позе, которая была у него при первом знакомстве или при охране стройки, теперь это была почти расслабленная поза: ноги немного расставлены, руки лежат на коленях, спина прямая, но не как у солдата, а как у человека, который просто отдыхает после работы. Между его зубов был какой-то зелёный колосок, похожий на молодую пшеницу или дикий злак, который он, вероятно, нашёл на краю поля. Он не ел его, просто держал, перекатывая языком, как будто это была привычка или способ сосредоточиться.

– Она там, – сказал Серый Коготь, не меняя позы, голос его был низким, чуть глухим от раннего утра. – В камышах: просто сидит и смотрит.

После мгновения тишины, волколюд продолжил:

– Ночью. Она была в вашей комнате, – его янтарно-медные глаза, которые обычно были сосредоточены на окружении, теперь смотрели прямо на меня, с тем осмысленным вниманием, которое у него появлялось только когда дело касалось чего-то важного. – Я не вмешиваться, раб не может навредить хозяину.

Сергей лишь подтвердил мои собственные наблюдения. Возможно, фелид даже спала или пыталась спать рядом. А рано утром, перед тем как все проснулись, девочка снова юрко сбежала, вернулась в камыши, в свою наблюдательную позицию. Это было даже забавно.

Я стоял рядом с Сергеем, глядя на кусты у пруда, пытаясь увидеть там движение, тень, любой знак. Но ничего не было видно: только стебли, колышущиеся от легкого ветра, и пятна света, которые уже становились ярче с каждой минутой. Внутри меня что-то щемило, не тревога, а скорее понимание: я стал своеобразным шатким, но хоть каким-то центром для этого маленького, дикого существа. Не просто владельцем, а человеком, которого она, возможно, почти выбрала как точку безопасности или свою последнюю надежду для своего доверия ко всему человечеству. И это было большой ответственностью для меня.

После мы все вместе (втроём) позавтракали. Завтрак был простым, но сытным: похлёбка из солонины и картофеля, с добавлением ячменя, лука и тех специй, дала густой, почти клейкий бульон, который согревал сразу после первых ложек. Аня разложила его в три глубокие глиняные миски: одинаковые, простые, без украшений, но прочные, с толстыми стенками, которые держали тепло достаточно долго. Мы сидели за новым кухонным столом: тоже простом, из некрашеного и не оформленного дуба, с шестью стульями. Сидеть на них было удобно, как будто стол и стулья уже знали наши тела.

Мы ели молча, но не потому, что было нечего сказать, а потому, что это молчание было естественным: как будто первые совместные действия в новом доме не нуждались в словах, они сами были коммуникацией. Сестра иногда поглядывала на окно, где уже виднелись первые движения бригады Прохора: сегодня и завтра они будут доделывать мастерскую. Сергей ел быстро, но не жадно, методично, ложка за ложкой, пока миска не опустела. Я ел медленнее, чувствовал каждый кусочек, каждый вкус: солонина была жестковатой, но после долгой варки стала мягкой, картофель разварился почти до состояния пюре, ячмень дал плотность, лук – легкую горчинку. Неплохо в целом, хотя это была не еда для удовольствия, а еда для энергии. И она работала: после завтрака тело стало теплым, готовым к работе, а голова чистой, без той тяжести, которая иногда бывает после ночи в новом месте.

Я пометил у себя в голове, что надо будет заказать вырыть колодец на участке. У нас, конечно, есть речка с прудом, и вода в нем чистая, но колодец – это другой уровень независимости и будет ближе к дому. Пруд зависит от речки, которая может пересохнуть в жаркое время или загрязниться если что-то произойдет выше по течению. Например, падение крупного дерева или деятельность животных. Колодец, особенно если его правильно сделать (с глубокой шахтой, каменным или деревянным обсадкой, системой фильтрации) даёт воду, которая не зависит от поверхностных источников. Она может быть холоднее, чище, и её всегда можно получить прямо на участке, без необходимости ходить к пруду. Кроме того, колодец – это признак постоянного жилья: не временная точка, а место, где люди планируют остаться на долго. Это было не просто практической необходимостью, а даже символическим шагом: мы здесь не просто «живём пока», мы построили дом, который должен стать полноценным хозяйством. Жаль, что до меня это не сразу дошло, да и Прохор что-то промолчал, не предложил. По всей вероятности, я слишком сильно его нагрузил своими чертежами и правками. И, возможно, он подумал, что я и так всё уже для себя решил и знаю, пускай мне и всего тринадцать. Хотя кто его знает? В любом случае, обвинять его в этом я не мог, только себя.

Я поблагодарил Аню за вкусный завтрак. Главное были даже не сами слова, а тот тон, который был в них: признание её усилий, её нового роли здесь. Она ответила небольшим, почти незаметным наклоном головы: как будто это было естественно и это не стоило моей благодарности. Сергей также сказал спасибо, видимо приобретая новую для себя привычку.