Текст книги "Пропавшие среди миров (СИ)"

Автор книги: Аннит Охэйо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

   Ошарашенный, лишь сейчас осознав, что оказался в стане цивилизации, отличной от его собственной, Лэйми допустил непростительную оплошность – поставил чемодан со всем своим барахлом на пол. Он опомнился лишь, когда какой-то парень с большими ушами и неприметным костлявым лицом подхватил его и бодро отправился дальше, даже не оглянувшись на хозяина. Возмущенно завопив, Лэйми бросился в погоню. Он без проблем настиг вора и попытался вырвать чемодан – но в тот же миг вор закричал, что ЕГО грабят. Несколько мужчин мгновенно подскочили к нему, и, пока Лэйми вырывался из их крепких рук, вора уже и след простыл. К счастью, он не был столь глуп, чтобы оставить в чемодане что-то ценное, но покупка всех необходимых в дороге вещей пробила бы невосполнимую брешь в его уже основательно подорванном Лаикой бюджете.

   Схватившие его мужчины не расступались и Лэйми вдруг стало неуютно. Он осмотрелся в поисках милиции, но искать её не пришлось: к ним неторопливо подошла пара дородных сержантов. Оба, конечно, тоже были гитами. Не слушая объяснений Лэйми, они предложили ему «пройти». Без всякой охоты он подчинился – только чтобы отделаться от угрюмо глазевшей на него компании. Он уже не сомневался, что все эти люди состоят в сговоре с вором.

   Его завели в неприметную дверь в торцевой стене зала – в унылую, грязную и ободранную комнату, где за конторкой скучала ещё пара сержантов, потом – в неожиданно длинный коридор, кончавшийся решеткой. До этого Лэйми не подозревал, что при каждом вокзале Союза существует отделение милиции – и несколько тюремных камер.

   Конвой свернул в кабинет упитанного пожилого майора – тоже гита, разумеется. Тот вполне равнодушно выслушал его бессвязные объяснения, даже не спросив примет злоумышленников.

   – Дерьмовое дело, – сказал он, когда Лэйми выдохся. Он так и не предложил ему сесть и парень стоял посреди комнаты. – Тебя кто-то встречал?

   – Нет.

   – Плохо. Позвони своей родне и попроси, чтобы они забрали тебя, – он даже придвинул к Лэйми свой телефон. Красный, словно рак, тот признался, что ему некому звонить. Майор вдруг оживился.

   – Некому? – его взгляд стал вдруг почему-то оловянным. – Документы!

   Лэйми покорно полез в карман... и с ужасом обнаружил, что там ничего нет. Его паспорт, три сотни кун – все его деньги – всё исчезло! Несомненно, пособники вора вытащили их, когда он рвался из их рук.

   Лэйми словно обдало ледяной водой. Сначала он не понял, почему, но потом увидел свой паспорт – на столе у майора. Не приходилось сомневаться, как тот сюда попал, – несомненно, именно милиция руководила здесь бандитами. В паспорте же, согласно законам Союза, указывались все родственники – каковых у Лэйми не было. Только что он доказал, что у него нет тут и друзей. По телу разлилась противная слабость и он с трудом удержался от того, чтобы сесть прямо на пол. Майор смотрел на него с глумливой ухмылкой. Потом спокойно придвинул телефон к себе и набрал номер. Через пару секунд ему ответили.

   – Привет, Джак, – не отрывая глаз от Лэйми сказал он. – Я нашел тебе ещё одного. Нет, не гит. Манне. Крепкий, двадцать четыре полных года. Когда сможешь забрать? Хорошо, я посажу его в камеру. Да, в десятую. Пусть мальчики позабавятся и заодно обломают ему рога. Сколько дашь? Черт, я хочу триста! Он вполне симпатичный, даже для тебя. Нет. Нет, не хочу. Ладно, двести пятьдесят. Ты же знаешь, что ребятам тоже надо платить. Черт с тобой, я согласен на двести! Но я хочу все двести сейчас. И ещё двести через неделю, если окажется, что парень стоит этих денег. Ты же знаешь, как я стараюсь. Да, заеду при случае. Пока!

   У Лэйми закружилась голова. Его только что продали, и он не знал, что возмутило его больше, – сам факт продажи или несуразно малая цена, которую за него дали: всего его двухмесячную зарплату. Одно это говорило об огромном размахе бизнеса. Конечно же он знал, что здесь, на юге, где власть Ультра была почти номинальной, рабство существовало едва ли не легально. Официально, конечно, об этом не говорилось, но по слухам здесь повсеместно процветали огороженные колючей проволокой плантации с тысячами рабов. Для дешевизны и предотвращения побегов их держали нагими, а охрана состояла из конченых скотов, садистов и извращенцев. Сейчас Лэйми понял, что всё это – вовсе не слухи. В голове у него зазвенело. Он просто не мог поверить, что весь этот кошмар творится на самом деле. Только не с ним. Только не...

   Майор потянулся к селектору. Лэйми вдруг понял, что его жизнь закончилась – его прямо вот сейчас отведут в камеру, где несколько давно утративших человеческий облик уродов сначала зверски изобьют его, потом сорвут одежду и дружно изнасилуют. А потом... ему станет просто незачем жить и он будет искать только возможности...

   Лэйми сам не знал, что с ним происходит. Его сознание тонуло в бездне паники и он с удивлением услышал собственный голос:

   – У меня есть здесь друг. И он ждет моего приезда.

   Майор хмыкнул, но всё же убрал руку.

   – Кто?

   Лэйми уже успокоился и вторая его фраза прозвучала не без злорадства:

   – Охэйо. Аннит Охэйо анта Хилайа, старший жрец Древних.

   – А он об этом знает?

   – Позвони ему. Просто позвони и спроси.

   Майор злобно сплюнул – как показалось Лэйми, от разочарования. Но ловушка казалась вполне прочной: не позвонив, он не узнал бы, что Лэйми врет, – а позвонив выдал бы себя с головой. Правда...

   – Черт с тобой. Убирайся, – он всё же протянул руку к селектору и Лэйми замер. Блеф его выглядел на самом деле очень глупо и он сам это знал. Но майор сказал:

   – Петре, зайди ко мне. Убери отсюда этого сопляка. Нет, не в камеру! Выкинь его к черту с моего вокзала! Почему? А потому! – он хлопнул рукой по столу и со злостью уставился на Лэйми.

   Легкость одержанной победы вскружила парню голову. Он подошел к столу, и, нагло глядя в глаза майора, забрал свой паспорт.

   – Мне нужны мои деньги, – сказал он.

   Майор со злостью швырнул на стол бумажку в пять кун.

   – Этого тебе за глаза хватит, чтобы доехать. Убирайся!

   У Лэйми хватило ума не настаивать. Он понимал, что в противном случае жадность майора превзойдет его трусость, и тогда тот может и задуматься, что, раз Охэйо ничего не знает о его приезде...

   К счастью, именно в этот миг дверь распахнулась. Мрачный здоровенный сержант с густыми черными усами молча схватил Лэйми под руку и поволок к выходу. Уже в коридоре парень попробовал вырваться, но сержант заломил ему руку так, что Лэйми взвыл от боли. К счастью, конвоир вовсе не горел служебным рвением: едва доведя парня до выхода в зал, он отпустил его и скрылся, так ничего и не сказав.

   Лэйми пулей вылетел наружу и замер, увидев сумрачную привокзальную площадь. Фонари не горели и здесь, и суета огромного множества народа под тяжелыми, рельефными свинцовыми тучами казалась ему странно тревожной, даже неестественной. Здесь явно шел какой-то праздник: сразу в нескольких местах он заметил возвышавшиеся над толпой сцены, где выступали артисты, как ему показалось, пьяные. Выглядело всё это страшновато и совершенно непонятно для него.

   С большим трудом он протолкался к остановкам автобусов и замер, изучая громадное расписание. Как ни странно, он помнил, на каком именно они ехали к Малау, храму Древних и резиденции семьи Хилайа. Было конечно довольно глупо считать, что номера и маршруты автобусов остались прежними и что Охэйо сейчас именно там – но выбора, увы, не оставалось. Собираясь в путь, он не подумал о таких мелочах и мог только продолжать, как начал.

   Лэйми вздохнул. Теперь ему вовсе не нравилось здесь. Дрожа после пережитого, он в любой миг ожидал подвоха. Когда какой-то гит – здоровенный мужчина лет сорока, который откровенно разглядывал его, – решил заговорить с ним, он едва не заорал на него. Потом, опомнившись, постарался ответить по возможности вежливо.

   – Полагаю, вы встречали друга, который так и не приехал, – так же вежливо сказал мужчина. Голос у него был мягкий, располагающий, но Лэйми это не тронуло: сейчас все гиты казались ему ворами и бандитами.

   Он помотал головой, понимая, что это не так. В конце концов отмалчиваться, когда тебе задали вопрос, было уже не просто невежливо – это было оскорбление спросившего, всего на ступеньку отстоявшее от плевка в лицо.

   – Нет. Я сам только что приехал, – ему не хотелось говорить этого, но что он ещё мог сказать?..

   Мужчина вновь внимательно осмотрел его – с ног до головы.

   – Похоже, у вас украли все вещи, ведь правда? – он ещё раз посмотрел на Лэйми. – Возможно, и деньги. Это очень неприятно. Меня зовут Фаррис. Если угодно, можете переночевать у меня.

   – Нет. Я сейчас... поеду к другу. Мне не нужна ваша помощь. Спасибо, – он вовсе не хотел говорить этого, но мягкий, обволакивающий голос заставлял его стыдиться даже непроизнесенной лжи. Лэйми недовольно помотал головой. Что это вообще с ним?.. Откуда такая застенчивость?..

   – Откуда вы знаете, дома ли ваш друг? – спросил Фаррис. – Вечером мы, гиты, веселимся. У него есть телефон? У меня тоже. Вы можете позвонить от меня.

   – Он не гит. Он ойрат. Ультра, – сказав это, Лэйми почувствовал совершенно бессмысленный приступ злорадного удовлетворения. Но Фаррис не смутился.

   – В таком случае сомневаюсь, что он составит вам приятную кампанию в прогулках по городу. Ультра не пользуются здесь популярностью, – это была не угроза и не насмешка. Просто констатация очевидного факта. – Здесь множество интересных мест, о которых они вряд ли знают. И даже если знают, не могут пойти туда. Я прошу... нет, я настоятельно приглашаю вас поехать ко мне.

   Лэйми начал злиться. Конечно же, он знал, что гиты очень гостеприимны. Если бы его не ограбили сразу по приезде – и не попытались потом продать в рабство – он с готовностью принял бы это приглашение, просто чтобы обеспечить себе какую-то базу на время поисков. Но сейчас эта медовая настойчивость показалась ему очень подозрительной.

   – Не думаю, что мой друг одобрит это. Он – Аннит Охэйо анта Хилайа. Я должен быть у него сегодня вечером. Это не подлежит обсуждению. Я не могу принять ваше приглашение. Извините, – Лэйми понимал, что городит какую-то несусветную чушь, словно придворный из плохого фильма, и густо покраснел. Фаррис вновь окинул его взглядом – с ног до головы – только теперь насмешливым.

   – Вам не стоит бояться меня, сударь. Поверьте, я не хочу причинить вам вреда. Скорее напротив. Что вы скажете, если я признаюсь, что хочу с вами переспать?

   Лэйми беззвучно разинул рот, словно рыба. Теперь-то он понимал всё – но это, увы, ничем не могло ему помочь. Он должен был просто послать Фарриса – куда-нибудь подальше – но не привык оскорблять незнакомых людей. К тому же, теперь он боялся привлекать внимание: недавний опыт на вокзале оказался очень убедительным. В итоге он понял, что не может ответить ничего и снова глупо покраснел, как мальчик. Фаррис засмеялся и потрепал его по плечу.

   – Соглашайтесь, юноша. Я нахожу ваше умение смущаться чертовски симпатичным. Ваша душа сейчас в ужасном состоянии – и ничто не поможет ей лучше, чем хорошая порция любви. Да и сами вы явно не против испытать кое-что необычное. Я прав, не правда ли?..

   Лэйми представления не имел о том, как поступил бы дальше – то есть совершенно – но именно в этот миг подошел тот автобус, какой был ему нужен. Он с облегчением проскользнул внутрь и плюхнулся на мягкое сиденье у окна. Но его сердце сразу подкатило к горлу, когда Фаррис сел рядом с ним. Лэйми был напуган его назойливостью – и не представлял, что ему теперь делать. Поднимать шум, рискуя снова угодить в милицию, совершенно не хотелось.

   Автобус мягко, почти бесшумно тронулся – как и полагалось машине из близкого здесь Леванта. Лэйми немедленно приник к стеклу. В уютном, прохладном салоне его вновь охватило ощущение возвращения в детство, хотя город за окнами был всё же не совсем таким, какой он помнил. Широкие улицы затемнились громадными деревьями так, что ему казалось, что сейчас уже ночь. Дома здесь были невысокие – в два или в три этажа – старые, с деревянными решетками и верандами; фонарей не было. Их заменяли многочисленные неоновые рекламы, в основном розоватого цвета, на крышах или в витринах бесчисленных ресторанчиков. Многие располагались прямо на улице.

   Лэйми неотрывно смотрел в окно. Оно казалось ему чем-то вроде экрана: ещё в детстве он очень любил кататься на автобусах, разглядывая городскую жизнь, словно какой-то бесконечный сериал. Ему нравилось быть наблюдателем, несколько отстраненным от неё. А сейчас всё снаружи было одновременно знакомым и странным – вбитые в пыльную землю каменные плитки тротуаров, многочисленные небольшие каналы с низкими лодками... Ярко освещенные дома стояли возле них так тесно, что их берега превращались в сплошные стены разнообразных фасадов...

   Теплая рука Фарриса легла на бедро Лэйми. Его сердце пропустило удар; в голове у него всё поплыло, в какой-то миг он даже испугался, что потеряет сознание. В нем столкнулись возбуждение, паника и стыд. Сейчас он был уже дико напуган, и, будь они одни, набросился бы на Фарриса с диким воплем, не жалея ни его, ни себя. Но тут, среди гитов, это было совершенно невозможно. И он ответил так сдержанно, как мог: накрыв руку Фарриса своей крепкой ладонью, Лэйми стал медленно, но всё сильнее сжимать её. Вероятно, его взгляд оказался достаточно выразительным, чтобы передать его чувства, потому что Фаррис вдруг вырвал руку, и, тихо выругавшись, исчез.

   Лэйми с облегчением вздохнул; его настроение вдруг волшебным образом улучшилось. Автобус сейчас мчался по широкому низкому мосту, покрытому темным асфальтом, в крайнем из шести рядов автомобилей. Мост перекрывал широкую, свинцовую, как небо, реку Трир – а всего в полукилометре над ней возвышалось громадное, темно-желтое здание гидроэлектростанции – оно же очевидно и плотина, так как за ним ничего не было, кроме облаков. По его крыше тоже шло шоссе и только увидев на нем крохотные коробочки автомобилей Лэйми смог оценить размер сооружения – длиной в полмили и высотой в двадцатиэтажный дом. В детстве на его месте ничего не было – а теперь оно казалось ему такой же неотъемлемой частью реки, как и берега, и его неожиданно охватила тоска – он чувствовал себя очень далеким от родины и очень маленьким. Когда-то, ещё мальчишкой, он бывал в парке развлечений Усть-Манне – там маленькая рельсовая дорога, среди прочего, проходила и под гребнем плотины, прямо перед слоем рушащейся вниз воды. Высота той плотины была всего метров пять, но всё равно, его сердце отчаянно замирало. Точно так же замерло оно и сейчас – когда он представил, ощутил огромную, холодную массу воды, которую удерживало это здание-плотина. Страх, что она вдруг опрокинется и белый вал сметет его, был глупым, очень детским... но от этого не менее реальным и Лэйми облегченно вздохнул, когда плотина скрылась за деревьями. Город – вернее, его центр – остался позади. Гитоград не был похож на большинство остальных городов Союза: он состоял из множества отдельных районов, разделенных лесами, озерами и реками.

   Сейчас автобус мчался по широкому, прямому, как стрела, шоссе, рассекавшему темно-зеленые рисовые поля и небольшие рощи. Сумрачное, темно-серое небо казалось теперь странно уютным, словно ватное одеяло.

   Слева, в стороне от дороги, Лэйми заметил громадное двадцатиэтажное здание, похожее на поставленный торцом плоский кирпич. Темно-коричневые, гладкие и глухие, тускло блестевшие его боковины составляли как бы рамку толщиной метра в три, обрамлявшую сплошные полосы зеркальных окон, разделенных темно-серыми, шершавыми полосами. У его основания виднелось двух-трехэтажное плоское строение, занимавшее гораздо большую площадь.

   Лэйми узнал гостиницу «Союз» – в ней его родители остановились в первые дни после приезда. Она совсем не изменилась и его захлестнуло вдруг странное чувство – словно он и впрямь вернулся в прошлое, на восемнадцать лет назад. Они провели там только одну ночь и он запомнил немногое. Больше всего его поразили тогда очень высокие коридоры, отделанные медового цвета вогнутыми рейками и потолки из черного стекла, во многих местах почему-то разбитые, – и всё это в холодном свете длинных люминесцентных ламп. Их он видел тогда первый раз в жизни. Кроме этого он запомнил разве что почти темную столовую, обитую такими же рейками, и неистребимый, густой запах шашлыков в ней. О комнате, в которой они остановились, он, как ни странно, не помнил ровным счетом ничего, и это было почему-то обидно.

   4.

   Получасом позже Лэйми по-прежнему сидел в автобусе, но уже в другом – блекло-желтом, разболтанном и почти пустом, обычном городском автобусе N 12, том же самом, на каком он в первый раз ехал в Малау. Возможно, и автобус был тоже тот же самый – он так громыхал на ухабах, что, казалось, вот-вот развалится. Снаружи уже стемнело и салон был залит тускло-желтым светом. В нем сидело всего несколько гитов, не обращавших на него никакого внимания.

   Ему понадобилось минут наверно десять, чтобы сориентироваться на пересадочной станции, но всё прошло вполне благополучно. Сейчас он устроился на продранном дерматине сидения, по-прежнему неотрывно глядя в окно.

   Они были уже в Верхнем Гитограде – город состоял из двух уровней, разделенных довольно крутым и незастроенным откосом. Этот район составляли одно-двухэтажные домики, построенные на низких, небольших холмах. Между ними блестели маленькие пруды. Здесь было много молодежи – люди собирались группками, пели и иногда танцевали. Лэйми казалось, что и здесь идет какой-то праздник, хотя, насколько он помнил, никакого праздника сегодня не было.

   Зрелище казалось ему одновременно и странным, и знакомым, словно в каком-то необычайно подробном сне. Здесь было множество невысоких деревьев и зеленоватых люминесцентных ламп. Сочетание их света с коричневыми стенами производило странное впечатление.

   Автобус выехал на дамбу, запиравшую обширный пруд, и справа, за крутым откосом, потянулись низко склоненные деревья. За ними тускло блестела поросшая тиной темная вода. Лэйми встрепенулся: ощущение сна резко усилилось, он помнил, что Малау уже совсем близко.

   Остановки здесь не было и ему пришлось просить водителя остановить машину. Тот исполнил его просьбу, но как-то враждебно, словно это место ему совершенно не нравилось.

   Едва Лэйми вышел, разболтанные двери захлопнулись и автобус тут же тронулся. Он провожал его взглядом, пока тот не скрылся за поворотом, потом осмотрелся.

   Дорога здесь была неширокой, разбитой и неровной; в старом асфальте виднелись глубокие колдобины. Справа полнеба заслоняла высокая, таинственно шумящая полоса леса. Слева тянулся заросший травой крутой вал высотой метров в пять, за ним тоже угрюмо темнели древние, огромные деревья. Единственный проем в вале был обделан бетоном и заперт глухими железными воротами. Над ним, на плоском гребне укрепления, стоял побитый и облезлый темно-синий вагончик с небольшими зарешеченными окнами, освещенными изнутри. Голая желтая лампа висела и над воротами, бросая бледный свет на дорогу.

   Поскольку звонка видно не было, Лэйми подобрал несколько камешков и начал кидать их в железную стенку вагончика. Стук получился довольно-таки громким. После третьего удара узкая дверь приоткрылась. Из неё вышел рослый парень с хмурым, скуластым лицом. Он остановился у края огороженной перилами из труб площадки, глядя на Лэйми сверху вниз. Вид у него был весьма неприветливый – черный, с серебром, мундир Императорской Гвардии Союза и автоматическая винтовка в руке. Судя по шуму, в вагончике сидело ещё несколько солдат, или, быть может, работал телевизор.

   – Чего тебе? – спокойно спросил парень.

   Лэйми на миг почувствовал растерянность: сон кончился и он как-то вдруг осознал, что находится в пяти тысячах километров от дома, в вообще-то совершенно незнакомом месте. Тем не менее, он справился с собой и ответил:

   – Я – Лэйми Анхиз. Я приехал к Анниту Охэйо анта Хилайа. Он здесь? – фраза была подготовлена заранее и прозвучала неплохо.

   – Здесь. И что с того?

   – Я его друг. Очень давний. Просто скажи ему, что я здесь.

   – Ладно.

   Дверь вагончика захлопнулась. Лэйми начал прохаживаться у ворот. Ощущения у него были очень странные: казалось, что он не просто вернулся в своё прошлое, но на самом деле снова стал маленьким. Всё, совершенно всё вокруг было таким же, как тогда. Та же разбитая, усыпанная щебнем дорога, тот же вагончик, та же синяя краска на створках ворот... Даже небо было точь-в-точь такое же – тучи рассеялись и в узком просвете между громадными кронами, между перьями облаков, светились первые звезды.

   Ожидание затянулось, прошло уже минут двадцать. Лэйми стало вдруг довольно неуютно: за всё это время по дороге не проехало ни одной машины, не раздалось ни звука, только монотонно шелестели деревья, да из вагончика слышался неразборчивый шум. Тусклый свет лампы, разлитый по земле, казался призрачным. Он без следа исчезал между толстыми стволами, где сгущался уже непроницаемый мрак. В нем мелькали какие-то зеленые искры – вроде бы светляки, но Лэйми не был в этом уверен.

   Здесь не было смысла бояться зверей, но всё равно, ему стало жутковато. Тишина и сумрак тревожили, хотя он и привык к ним – ведь одним из самых больших доступных ему удовольствий были ночные прогулки. Мысли его крутились вокруг гвардейского мундира охранника. Как-то вдруг парень вспомнил, что Охэйо имел отношение к правящей династии, хотя и отдаленное, – он был троюродным племянником Императрицы. Никаких прав на трон он не имел; какой-то реальной властью он также не обладал, но, тем не менее, являлся принцем, – что в Союзе равнялось титулу герцога. Сам по себе титул значил, конечно же, мало – но, если судить по характеру маленького Охэйо, он вполне ему подходил...

   Лэйми едва не подскочил от неожиданности, когда за его спиной лязгнул металл. В громадных воротах распахнулась калитка. В её проеме стоял рослый, отлично сложенный парень со словно отлитым из темного золота, хмурым лицом обитателя ламайских джунглей. Он был в черных рабочих штанах и сандалиях на босу ногу, в блекло-золотистой футболке, сплетенной из тонких шнуров. Спутанные крупными кольцами, металлически-черные волосы падали ему на плечи.

   С минуту они смотрели друг на друга. Вдруг Лэйми понял, что знает его: это был один из тех мальчишек, с которыми он и Охэйо играли. Дружбы с ним у него не завязалось – его внимание было поглощено Аннитом почти полностью – но отношения сложились хорошие.

   – Вайми? – осторожно спросил он.

   Лицо парня преобразилось в улыбке; блеснули белые зубы.

   – Привет, Лэйми. Пошли.

   Он вежливо отступил в сторону, пропуская гостя, потом тщательно запер проход и Лэйми, непонятно почему, почувствовал себя уверенней. И замер, удивленно осматриваясь.

   Здесь тоже ничего не изменилось – редкий, ухоженный парк, уставленный призрачно белеющими статуями и освещенный низкими синими фонарями. Их тусклый, рассеянный свет был похож на лунный. Слева виднелась огороженная высоченной сеткой и заросшая низкой, ухоженной травой спортивная площадка; её заливал чуть более яркий, но тоже призрачный свет.

   Сама Малау стояла в конце парка, чуть справа. Её квадратное шестиэтажное здание казалось приземистым. Её темно-синие стальные стены, укрепленные массивными пилонами, были лишены окон; в заменявших их квадратных углублениях попарно горели призрачно-синие, прозрачные, громадные лампы. Само здание было очень древним – более двух тысяч лет – и его оплетала сеть труб, кабелей и громадных вытяжных коробов с улитками воздуходувок, поставленных гораздо позже.

   У Лэйми поплыло в глазах; на миг он потерял ощущение реальности. Вайми потянул его за руку. Они пересекли пустынный парк – здесь всё было старым и тронутым временем, но не обветшалым, очень знакомым, уютным: скамейки, выступавшие из земли камни, утоптанные тропинки... – потом поднялись к тускло блестевшей, словно только что отлитой стальной двери в ступенчатых квадратных выступах. Запертой, несмотря на охрану у ворот.

   Вайми достал из кармана датапад и ловко пробежался по кнопкам. Дверь совершенно бесшумно распахнулась и Лэйми увидел, что она сантиметров двадцати в толщину.

   Сумрачный туннель за ней вывел их в круглый зал, прорезающий все этажи здания и перекрытый плоским куполом. В центре его поднималась группа узких, словно бы сплавленных скульптур Древних высотой метров в пятнадцать. Её заливал густой фиолетовый свет закрепленных на галереях прожекторов и подпиравшие их толстые колонны терялись в тени. Статуи обрамляло кольцо низких алтарей, – их чугунные, тускло блестевшие плиты покрывали непонятные, глубоко врезанные знаки.

   По коже Лэйми прошли крупные мурашки. Это ощущение усилилось, когда двери, ведущие в зал, так же бесшумно закрылись. Здесь не было ни души, не слышалось ни единого звука, но ощущение, что здесь кто-то ЕСТЬ, было очень резким. Человек, изваявший эти статуи, определенно был безумен. Но он также был гением, ибо созданные им противоестественные существа казались совершенно живыми, несмотря на всю их чужеродность, и глядя на них Лэйми поёжился. Охотно верилось, что именно тут живет главный жрец Древних.

   Вайми повел его прочь от статуй, в темноту. Все выходы из зала терялись в ней, но в толщу колонн были врезаны наполовину прозрачные трубы лифтов. Они вошли в маленькую кабину, столь тесную, что едва в ней поместились.

   Едва Вайми нажал кнопку на узком пульте, кабина бесшумно скользнула вверх. Они поднялись на последний этаж и вышли в просторное, полутемное помещение, лишь парапетом галереи отгороженное от главного зала. Здесь стояли низкие и длинные полукруглые столы и диваны.

   Они пересекли его. Ещё одна толстая, тяжелая дверь из тускло блестевшей литой бронзы вела в коридор, облицованный подсвеченными изнутри витражами. Здесь было очень тепло и совершенно тихо; у Лэйми вдруг возникло ощущение, что сейчас уже четвертый час ночи.

   Новая литая бронзовая дверь привела их в просторную квадратную комнату со стенами из толстых резных блоков матового стекла; оно светилось изнутри мягким, таинственно-розоватым светом. Вдоль стен бежал сплошной роскошный диван, обитый черной кожей. У него стояли низкие столики с крышками из хрусталя, окантованного красным деревом. Центр помещения занимала низкая круглая сцена, на которой стояла почему-то старинная деревянная бочка. Пол был покрыт сплошным же пушистым ковром. Лэйми ещё никогда не видел такой роскоши – и даже не представлял, что она вообще может быть.

   На диване уютно устроилось несколько красивых молодых людей – парней и девушек – босых и прекрасно ухоженных, с гладким золотистым загаром. Их изящная, легкая одежда подчеркивала все достоинства стройных гибких тел, но вниманием Лэйми завладел лишь один юноша. Он сразу же узнал Охэйо: это сочетание черных, блестящих волос, ярко-зеленых глаз и очень светлой кожи трудно было забыть.

   Но Аннит, как и он сам, стал взрослым: пальца на два выше Лэйми, отлично сложенным парнем, и то, что в детстве было лишь намечено, стало четким. Широкий лоб, высокие скулы, крупный рот говорили о хорошей породе. Косо поставленные, длинные глаза живо блестели; прямые, очень густые волосы тяжелой массой падали на спину. Охэйо был в черной же, длинной одежде, расшитой фрактальными узорами из серебра и стянутой серебряным же узорчатым поясом; на нем висел кинжал с серебряной рукояткой. Очень ровные ноги с браслетами на щиколотках были босыми.

   Охэйо повернулся к нему, – и его лицо расплылось в ослепительной улыбке.

   5.

   Остаток этого вечера Лэйми запомнил весьма смутно. Хотя они, вроде, ничего не пили, он «поплыл» просто неожиданно оказавшись так близко к другу, потерянному восемнадцать лет назад. Лицо Охэйо было столь красивым, что казалось ему нарисованным, ненастоящим, – но оно было более чем живым, и от одного этого у Лэйми кружилась голова. Во всяком случае, Аннит умел привлекать внимание. Отчасти это было его работой, отчасти – врожденным талантом. Это был, конечно, уже совсем другой человек. Он отнесся к неожиданному появлению старого друга с мальчишеской радостью – совершенно искренней, но Лэйми обнаружил, что просто не может смотреть ему в глаза. Очень яркие, они словно вбирали в себя его душу, превращая каждый взгляд Охэйо едва ли не в дар божий. При этом казалось, что они расстались лишь вчера. Они говорили о вещах, которые любому другому показались бы чушью: о их прерванных играх, о «кладе» – коробке с безделушками, которую зарыли под расщепленным деревом, и только потом – о вещах более важных: о том, как они жили всё это время. Лэйми понимал, что говорит в основном он один, но это его мало трогало. Когда он рассказал, как его пытались продать в рабство, Охэйо вдруг рассмеялся, словно заяц из мультика.

   – Что в этом забавного? – спросил Лэйми. Он был неприятно поражен весельем друга.

   – Приятно знать, что я настолько популярен, – Охэйо видел, как Лэйми раздражен, но это его явно не трогало. – Ты вряд ли понимаешь, насколько тебе повезло. Старина Хиббл редко упускает свою выгоду.

   – Ты его знаешь?

   – Конечно. Он влиятельный человек.

   – А тот, кому он звонил?

   – Джак Овао. Один из самых жестоких работорговцев. Его отец пытался похитить и меня, когда мне было лет двенадцать.

   – И?..

   – Я не сказал «пытался»? Ему не повезло: он умер лишь после шестнадцати дней пыток. Иногда принадлежать к Правящему Дому бывает очень полезно. Вот с тех пор они меня и боятся.

   – Но ты знаешь их, и не...

   – Я давлю гадов, когда они лезут мне под ноги, но я не гоняюсь за ними специально: это мой город, но и их тоже. Я не лезу в их дела, они – в мои. Иное... слишком обременительно.

   – Но ты мог бы...

   Охэйо молча отвернулся, глядя в сторону.

   – Прежде, чем парни из Тайной Стражи нашли меня, прошло три дня. Я не лишился невинности – она стоила слишком уж дорого – но плети я попробовал. Это было, вообще-то, очень полезно. Наверное лишь поэтому из меня не вырос очередной глупый, избалованный принц.

   Охэйо ещё помолчал, потом повернулся к нему.

   – Рабство – вполне заслуженная участь для некоторых действительно плохих людей. Я делаю то, что могу делать.

   Какое-то время они оба молчали. Охэйо спокойно разглядывал его.

   – Есть ещё что-то, чего ты хочешь – и не решаешься мне рассказать, – наконец сказал он. – Поверь мне, я это чувствую. И это «что-то» не очень для тебя приятно. Я прав?