Текст книги "С любовью, сволочь (СИ)"

Автор книги: Анна Жилло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Кто это сказал, что мечты разбиваются о реальность? Я с детства лечила своих кукол и мишек. Биологию любила, химию не очень, но понимала. В кружок ходила, его старенькая биологичка вела, еще до Марго. А поступать все равно придется туда, куда баллов хватит. Но так не хочется…

А может, все-таки в медучилище на вечернее? Ну и что, что после одиннадцатого. Три года учиться, кажется, а не четыре, как после девятого. Устроюсь санитаркой в больницу. Или регистраторшей в поликлинику. Там они всегда требуются. Деньги, конечно, крошечные, но ничего, как-нибудь вытяну. Главное – чтобы хватало комнату снять и немного на еду.

Я даже чуть не рассмеялась – от радости и облегчения. И почему это мне раньше в голову не пришло? Переживала, психовала из-за ЕГЭ. Мать словно загипнотизировала: никакого училища. Я и не думала об этом больше.

А вот про еду – это я зря. Потому что в животе заурчало еще сильнее. И голова закружилась. Половина двенадцатого – кажется, улеглись уже.

Я осторожно выглянула из комнаты – темно, тихо. И до чего ж это было мерзко – вот так пробираться тайком к холодильнику, как будто хочу что-то украсть. Открыла дверцу, достала кусок булки, йогурт, и тут вспыхнул свет.

– Ты чего здесь шаришься?

Виталя стоял на пороге, почесывая буйно волосатую грудь. В одних трусах. Фу, смотреть противно.

– Есть хочу, – буркнула, глядя в сторону. – Что, нельзя?

– Ужинать надо было. А то шляешься где-то до ночи, потом куски таскаешь.

– А меня никто не звал, – огрызнулась я.

– Звать ее еще должны, – Виталя подошел ко мне вплотную, пахнуло потом и тошнотно сладким одеколоном. – Принцесса нашлась. Что-то ты больно борзая стала, Маша!

Я отшатнулась, но он крепко схватил меня за плечо.

Вот спасибо, теперь еще и там синяк будет.

– Я закричу! – прошипела сквозь зубы.

– Что тут такое?

Ну полный трындец, еще и матушку принесло!

– А то, что ты дочь свою распустила до безобразия, Вера, – Виталя быстро убрал руку. – Болтается где-то целыми днями, хамит. Потом лазает и жрет по ночам.

– А тебе что, куска хлеба жалко? – я прижала булку и йогурт к груди, как будто их пытались отнять. – Можно подумать, на твои деньги куплено.

Мать наливалась багровым, переводя взгляд с меня на него. Воспользовавшись моментом, я протиснулась между ними и юркнула в свою комнату. Защелкнула задвижку, открыла йогурт и выцедила через край, потому что не взяла ложку. Обильно поливая и его, и булку слезами. Так и легла – даже зубы на ночь не почистила. А геометрия осталась несделанной.

На следующий день у мамы на одной работе был выходной, а на другую она шла только после обеда, поэтому с утра отсыпалась. Виталя тоже дрых, я спокойно приняла душ и позавтракала. Синяк уже налился, пришлось стащить у матери тональник. Но получилось только хуже: тон лег желтой маской, из-под которой все равно просвечивало лиловым. Шла по улице, и казалось, что все на меня пялятся. И хихикают тихонько.

И, разумеется, сработал закон подлости: поднимаясь на школьное крыльцо, напоролась на Мирского. Если бы он промолчал или сказал какую-нибудь тупость, я, может, стиснула бы зубы, стерпела. Но от его неуклюжей попытки извиниться бомбануло едва ли не в истерику. Больше он меня в этот день не доставал, даже не смотрел в мою сторону, а вот я так и не смогла успокоиться. Пырилась ему в затылок и злилась, злилась – как будто выплескивала в эту злость все, что накопилось за последние месяцы. На этом фоне даже Кешкино зубоскальство по поводу фингала не слишком трогало.

– Слушай, это не твоя мать там? – спросила Криська, когда после уроков мы спустились в раздевалку.

Я посмотрела в сторону вестибюля и спряталась за нее. Мама действительно стояла у рамок и собачилась с охранником, который не хотел ее пускать.

Вот уж не думала, что она придет. По крайней мере, сегодня – точно.

– Марго ее вызвала, – я отошла за выступ стены. – Прикрой, когда мимо пойдет. Не хочу, чтобы она меня видела.

Сева

Значит, это с Маликовой Марго тогда в лаборантской разговаривала. Когда я пришел за сумкой и унес таракана. А потом, наверно, вызвала ее мать. Интересно, что там за дела такие, если мамаша верещала и грозилась к Валитре пойти? Каким образом Марго влезла в чужую жизнь? Может, я что-то пропустил, когда она меня вытурила? Я тогда сидел в коридоре, а Маликова вылетела ракетой и понеслась в сортир.

– Сев, ты домой не идешь?

Лидочка – чтоб тебя перевернуло и шлепнуло. Ты-то чего здесь болтаешься? Никак меня ждала?

– Нет еще. Слушай, Лид, а что вчера было, когда Марго меня выгнала?

– В смысле? – Лидка наморщила лоб. – Ничего такого не было. Она вызвала Маликову, та сказала, что ее сейчас вырвет, и убежала. Тогда Марго Кешку вызвала. Трояк поставила. И все. Больше ничего.

– Ясно… Ты чего-то хотела?

– Да нет, – она переступила с ноги на ногу, как лошадь. – Думала, ты домой…

Я-то домой, но уж точно не с тобой. И вообще мне в другую сторону. Думаешь, я не знаю, где ты живешь? Хотя ты же соврешь, что тебе надо к подруге, тете, в магазин.

Я демонстративно уселся на подоконник, достал телефон, сделал вид, будто ищу в нем что-то. Потоптавшись еще на месте, Лидка ушла. Подождав немного для верности, поплелся потихоньку и я. Вышел на крыльцо, постоял, жмурясь на солнце. Еще пару дней назад снег шел, а сегодня вдруг резко потеплело, даже куртку захотелось расстегнуть. Настоящая весна. Еще неделя – и каникулы. Ну а там совсем немного останется до конца. Апрель, май. Последний звонок, экзамены. Выпускной – и все, школа, прощай. Даже капельку жаль стало. Или, может, страшно? Все-таки совсем другая жизнь. Взрослая… почти.

Чтобы не давать крюка, я обычно шел через школьный стадион, к дыре в ограде. Протискиваясь в нее, умудрился испачкать куртку. Остановился, чтобы отряхнуть, и заметил у стены дома Маликову с Вербицкой. Они сидели на корточках и что-то там рассматривали. Подошел поближе и увидел пеструю кошку, которая, развалившись блаженно, грелась на солнце. Рядом копошились котята, забирались на нее, присасывались к животу.

Было в этой сценке что-то такое… умилительное, почти до слез. Идеально вписывающееся в этот яркий весенний день. Остановившись чуть поодаль, я смотрел и улыбался, как дурачок.

Первой меня заметила Вербицкая. Обернулась через плечо с каким-то то ли растерянным, то ли виноватым видом. Как будто я их застукал за чем-то неприличным. Потом повернулась Маликова, сердито сдвинула брови. Я пожал плечами и пошел себе дальше. Вот только лицо ее почему-то упорно стояло у меня перед глазами. То наномгновение, когда она еще улыбалась, а не хмурилась. Так бывает, когда посмотришь на яркий свет, и потом долго видишь лиловое или зеленое пятно.

Дома разогрел обед, поел, толком не заметив, что там было в тарелке. Тренажерка? Уроки? Или Виктюху написать?

Ничего не хотелось. Что-то странное словно распирало изнутри. Капюшон худи из-под куртки на голову, наушники в уши, руки в карманы – и пошел бродить по улицам, внюхиваясь в терпкий запах солнца. И билось прямо в мозг из плейлиста старое-престарое: «Жадной весной ваши с ней откровения вскрыли мне вены тоски и сомнения… Напои допьяна, весна…»

И мерещился снова и снова взгляд темных раскосых глаз – злых, но, как оказалось, умеющих улыбаться так тепло и ясно.

А ночью я никак не мог уснуть. Вертелся с боку на бок, вставал, выходил на кухню, пил воду, смотрел в окно. Словно кто-то гладил меня по голой спине пальцами – теплыми и холодными, попеременно.

Обычно я приходил в школу одним из последних, под самый звонок, но сегодня что-то меня подгоняло. А в животе разливался холодок, как от мятной конфеты. У закрытого кабинета литературы топтались девчонки и Леха Бодренко – корявый и прыщавый, но пользующийся большим успехом. Как он говорил, возьмем не харей, а харизмой. На меня посмотрели с удивлением: до начала урока оставалось еще полчаса.

Я тупил в телефон, а сам поглядывал в конец коридора, в сторону лестницы. Пришла Фанечка, запустила нас в класс. Пришли все, расселись, начался урок. За моей спиной поселился космический вакуум, который так и тянул в себя. Не выдержал, обернулся и спросил, заметив краем глаза, как поджались губки Лидочки:

– А Маликова где?

– Заболела, – буркнула Вербицкая.

Вот черт! Сидела позавчера вечером на ветру. И вчера была уже какая-то… совсем не такая.

Весь день это пустота сзади не давала мне покоя. Когда что-то… кто-то есть, вроде и не замечаешь. А стоит исчезнуть – становится неуютно. Промелькнула даже шальная мысль позвонить или написать. Просто спросить, как себя чувствует. Но… она же просила оставить ее в покое. Да и телефона нет. Узнать, конечно, не проблема…

Нет, все-таки проблема.

Ничего, придет. Никуда не денется.

День шел за днем. Каждое утро я ловил себя на том, что смотрю на дверь. Отсиживал все уроки, что-то слушал, что-то писал, отвечал, получал оценки. С кем-то о чем-то разговаривал. Ходил в тренажерку, бродил с Виктюхом по улицам, играл в покер. Делал уроки, занимался с преподом. Все это было на поверхности. А где-то глубоко-глубоко я ждал. Ждал, когда наступит вечер и пробежит скупая на сны ночь. Когда начнется новый день.

Да что это вообще со мной⁈

Я злился на себя – и на нее.

На хрена она мне сдалась – эта дура? Она мне нисколько не нравится. Она меня… бесит. Да, именно так – бесит!

А утром снова дергал глазами на дверь каждый раз, когда кто-то входил в класс. До самого звонка. И еще минут десять после него.

Прошла неделя, начались каникулы. Машка так и не появилась.

Глава 7

Глава 7

Маша

– Маш, а зачем Марго твою мать вызвала?

Я даже не сразу поняла, о чем Криська спрашивает. Мы сидели в ее комнате и решали задачи на пропорции по химии. Вернее, пытались решать. Я-то их обычно щелкала на лету, но сейчас приключился какой-то ступор. Потому что не могла выбросить из головы короткий, как стоп-кадр, эпизод. Мы любуемся кошкой с котятами, Криська поворачивается на какой-то звук, я за ней – и вижу Мирского, который стоит, засунув руки в карманы, и улыбается.

Он тут же повернулся и ушел, а у меня перед глазами стояла эта его улыбка. Словно пленку заело. Обычно он всегда ухмылялся противно, так, что хотелось отоварить по роже. А сейчас… как будто другой человек. Ясно, светло, открыто.

Да и кошка еще эта… Переклинило меня знатно. Такая мамка с детьми. Счастливая, довольная. И как-то вдруг подумалось о себе. Я, конечно, думала об этом и раньше. Что когда-нибудь, возможно, выйду замуж, у меня будут дети. Но это было что-то настолько абстрактное, как мысли о том, что полечу в космос. Я вообще никак не могла сопоставить это с собой: секс, семью, детей. Дети для меня были чем-то странным и непонятным, как инопланетяне. А секс и вовсе ассоциировался исключительно с Виталей – в самом неприятном смысле. Характерные звуки из их комнаты, разумеется, долетали. А уж когда он начал лапать меня за задницу… Просто бр-р-р!

И тут вдруг эта кошка. Такая умильная, трогательная. Прямо воплощение материнства. На секунду даже захотелось стать такой же счастливой мамкой с детьми. Будто треснула во мне какая-то броня. И тут же Мирский со своей улыбкой.

Твою налево, да уберись ты уже из моей головы, она и так гудит, как чугунное ведро.

Хотя… лучше пусть Мирский, чем думать о разговоре матери с Марго. И о том, что меня ждет вечером дома.

– Зачем вызвала? – растерянно переспросила я. И тут же соврала: – О моем поступлении поговорить. Я в медицинский колледж пойду.

– Подожди, ты же после девятого хотела? – Криська сдвинула брови над очками. – И тебя еще мать не пустила, кажется?

– Да она и сейчас не пустила бы. Но мне уже восемнадцать будет, сама решу, что делать.

– Маш, ты с ума сошла? Ну ладно после девятого. Но сейчас – четыре года на медсестру учиться?

– Не четыре, а три. А потом, может, в институт поступлю.

– Ага, ага, – она быстро подсчитала на пальцах. Три года колледж, потом шесть институт, интернатура, ординатура. Это во сколько ты врачом станешь? К старости?

– Ну… тридцать – это еще не старость.

– А что, молодость, что ли? – фыркнула Криська. – Не знаю, Маш. Что-то ты не то задумала. Слушай, а чего ты красная такая?

– Жарко у вас потому что.

– Не выдумывай, ничего не жарко. Ты нормально себя чувствуешь?

На самом деле чувствовала себя я просто отвратно. Еще со вчерашнего вечера. И встала вся разбитая, но потом как-то расходилась. А вот сейчас снова стало погано. Не сильно, но противно болела голова, саднило в горле. Сначала знобило, потом бросило в жар.

Криська пощупала мой лоб ледяной рукой и испуганно ойкнула.

– Маш, да ты горишь. Подожди, сейчас градусник принесу.

Вернулась она с градусником и с мамой. Тетя Ира тоже пощупала мне лоб и покачала головой.

– Тридцать восемь – не меньше. Или больше. Давай, меряй.

Градусник показал тридцать восемь и девять. Глаза закрывались. Хотелось свернуться где-нибудь клубочком и не шевелиться.

– Так, ну вот что, – тетя Ира встряхнула градусник и положила в футляр. – Ты собирайся, а я сейчас машину подгоню со стоянки, отвезу тебя.

– Не надо, – вяло затрепыхалась я. – Дойду. Недалеко.

– Куда ты дойдешь такая? Без разговоров, Маша. У тебя дома есть кто?

– Виталик, – хныкнула я. – Мама в вечер.

– Ну хоть в аптеку сходит.

Угу, сходит он! Да он и не знает небось, где у нас аптека.

– По-хорошему, с такой температурой неотложку бы вызвать. Может, у тебя воспаление легких.

Силы улетучивались, как воздух из проколотого шарика. Даже на то, чтобы возразить, не осталось. Неотложку так неотложку, воспаление так воспаление. Только не трогайте меня, ладно? Может, даже и хорошо, что заболела именно сейчас. Может, мать не так сильно будет докапываться. И Виталик – он брезгливый, побоится заразиться, не полезет.

По дороге я то и дело куда-то проваливалась и выныривала, когда машину трясло на выбоинах или трамвайных рельсах. Тетя Ира помогла мне выбраться, довела до квартиры, позвонила в дверь. Открыл Виталик – хорошо хоть не в трусах, а то было бы совсем позорище.

– Добрый день, – сказала тетя Ира, втолкнув меня в прихожую. – Я мама Кристины, Машиной подруги. Маша была у нас, у нее поднялась температура, я ее привезла. Ей жаропонижающее что-нибудь надо. И врача бы вызвать, тридцать девять почти.

– Разберемся, – буркнул Виталик.

Я стояла, привалившись к стене, чтобы не упасть. Сильно кружилась голова, сердце стучало где-то в ушах, как колокол. Тетя Ира ушла, и я поплелась к себе. Виталик сказал что-то – не расслышала. Надо было раздеться, но сил совсем не осталось. Закрылась на задвижку, легла, укрывшись пледом, и снова провалилась в темноту, откуда выдернул грохот: кто-то колотил в дверь.

– Маша, открой! – кричала мама, очень громко.

За окном и в комнате было темно. С трудом поднявшись, я отодвинула защелку и едва успела отшатнуться.

– От кого ты закрываешься? – рявкнула она, врываясь в комнату.

– От твоего Виталика сраного, – прошелестела я.

Лицо у нее стало совершенно бешеное, и я подумала, что сейчас снова получу. Только на этот раз было абсолютно наплевать. Но она стиснула зубы, дотронулась до моего лба, прошипела что-то и ушла. А я доползла до туалета, потом в ванной напилась из-под крана, вернулась к себе, разделась и легла. Глухо, как сквозь вату, из-за стены доносились их с Виталиком вопли. Но и на это мне тоже было наплевать.

Сева

У класса была своя закрытая группа ВКонтакте, админил которую Кеший. Ясное дело, все там было в его стиле тупого стендапа. Лидка меня туда пригласила, я вступил, но за весь год заглянул от силы пару раз. А тут сидел вечером за компом, зарывшись в вузовский задачник по информатике, и неожиданно захотелось зайти.

Так и завис там до ночи. Читал старые посты, смотрел фотографии, которых туда залили немерено, еще с младших классов. Удивлялся, как все изменились. Хотя нет, не все. Маликова – почти нет. Такая же тощая, бледная, с раскосыми глазами, большим ртом и толстым носом. Страшная, в общем. Разве что две косички вместо распущенных волос.

На одной фотографии они с Вербицкой сидели за партой. Первый класс или второй, вряд ли старше. Вербицкая, кстати, тоже мало изменилась. Даже очки почти такие же. Хотя, самой собой, подросли обе, повзрослели.

Под фотографией обнаружился комментарий. MarMal с пандой на аватарке: «Это что, я⁈» Пошел на страницу – ну да, она. Маликова.

Машка…

Записей там было мало, в основном перепосты – картинки, фотки, музыка. Удивился, когда нашел несколько песен, которые мне нравились. Казалось, что у нас с ней вообще нет ничего общего. Уже потянулся мышкой лайкнуть, но притормозил в последний момент. Мало ли вдруг заметит, подумает, что я забираюсь потихоньку на ее страницу.

А еще там была фотография, которую я, отчаянно злясь на себя, уволок и сохранил. На ней она улыбалась. Но не как тогда, с кошкой. По-другому. Грустно, задумчиво. Ее сфотографировали у окна, свет падал так, что лицо было в тени, почти неразличимо, только вот эта вот улыбка – как блик света.

Черт, да что это вообще со мной, а? Почему я все время думаю о ней? И ведь меньше бесить она не стала. Наоборот, еще больше. И вспоминалось – почти со стыдом, как тогда торкнуло на нее. Когда подхватил, чтобы не упала. На автомате, не думая. А еще как осенью, в мой первый день в этой школе, она влетела в класс и остановилась рядом со мной. Разве что дым из ушей не шел. Как будто голову готова была мне откусить.

Я сел на свободное место, никто не предупредил, что там занято. Если бы сказала спокойно, что это ее, я бы уступил, конечно. А когда таким наскоком, с психом – меня тоже бомбануло. Так с тех пор и пошло.

Каникулы проходили бездарнейше. Илюха уехал в Германию на очередную покерную серию, прихватив с собой Виктюха. Я, неожиданно для себя, оказался в полном вакууме. Наводить мосты с нынешними одноклассниками за три месяца до выпуска не имело смысла. К бывшим тоже не тянуло. Бродил по городу, сидел в кафешках, качался в тренажерке до седьмого пота, по вечерам смотрел кино или тупил за компом.

Этот вечер был особо тоскливым. За окном лило как из ведра, да еще с ветром. Мать написала, что приедет ближе к майским, побудет дома и снова уедет – на гастроли со своим театром. Сейчас она снималась в Сочи в очередном сериале. Я уже привык жить без нее, и эти вот короткие визиты ничего, кроме глухого раздражения, не вызывали. Чувствовал себя бегемотом из «Ну, погоди», который сосредоточенно строил городошную башню. Налетал смерч в виде волка с зайцем – и все рушилось. Начинай сначала.

Но когда матушка приезжала надолго, получалось еще хуже. Ее все равно постоянно не было дома, а если появлялась, то оказывалось, что все не так, а я – окончательно распустившийся раздолбай. При этом я вроде бы и жил сам по себе, но… на длинном поводке. Туда не ходи, этого не делай.

«Хорошо», – ответил я ей.

Перекинул телефон из руки в руку – раз, другой. Обменялся сообщениями с Виктюхом, который тусил с братом в Гамбурге. Посмотрел на дождь за окном – и открыл ВК. Тем же маршрутом.

Группа класса. Страница MarMal. Личка.

«Привет. Как ты?»

Отправил – и испугался. Еще не поздно было удалить.

Нет. Уже поздно: появились голубые галочки.

Прочитала…

И все. Никакого шевеления. Тишина. Мертвая.

Я сидел и смотрел на эти три слова, сжав кулаки. Смотрел – и не знал, чего хочу. Чтобы ответила? Чтобы притворилась, будто не заметила? Или не поняла, кто это ей написал? Ну да, ну да, Сева Мирский – это же самые распространенные на свете имя и фамилия, таких по десятку на квадратный сантиметр.

Ну и хрен с тобой, каракатица!

Все, проехали, забыли.

«Привет».

Я дернулся от звука сообщения так, что перевернул кружку. Чай полился со стола на штаны. Хорошо хоть телефон успел убрать.

«Еще болею. Но уже лучше».

«Поппарвл… – пальцы дрожали и не попадали на нужные буквы. – Поправляйся, Маша».

«Спасибо. После каникул приду» – и смайлик.

Я хотел написать еще что-нибудь, но так и не придумал что. Вместо этого двадцать раз перечитал весь этот коротенький диалог. Пятнадцать слов. И смайлик.

Придет после каникул. Через три дня. Это, конечно, если сразу же после каникул, в первый же день.

И что?

Я понятия не имел. Придет – и хорошо.

Это была маленькая уступка тому упрямому и злому, который сидел у меня внутри. Одному из целой кодлы Севок. Каждый из них хотел чего-то своего, и между собой они договориться никак не могли.

Я вынужден был признать, что хочу ее увидеть. Ну да, все равно она меня бесит. Но…

Просто увидеть. Больше ничего. Ну, может, чтобы она на меня посмотрела. Улыбнулась? Да нет, с чего ей вдруг мне улыбаться. Просто пусть посмотрит. Только не со злостью, как обычно.

А из глубины, из самой глубокой глубины, поднималось совсем другое. Шептало вкрадчиво, подкидывало картинки на мысленный экран. Как будто я не убрал тогда руку сразу, а потянул молнию на ее юбке, на боку. И юбка эта сползла с нее, как кожура с банана. И…

Стиснув зубы, сжав кулаки, зажмурившись, я поддавался этому наваждению – жгучему, горячему, невыносимому.

Машка…

Маша…

Глава 8

Глава 8

Маша

Утром я вполне ожидаемо не смогла встать. Температура лупила под сорок, кашлем разрывало в лохмотья. Мать испугалась, осталась дома и вызвала врача. Пришла тетка из поликлиники, послушала меня, заглянула в глотку – я словно наблюдала со стороны, откуда-то из угла комнаты, куда все звуки доносились как через слой ваты.

– Скорую вызывайте, – сказала врачиха и начала что-то писать на бланке. – Похоже на двустороннюю пневмонию. В больницу надо.

Мать испугалась еще сильнее. Но скорая пневмонии не нашла, только какой-то особо злостный бронхит, в больницу забирать не стали. На третий день температура пошла вниз, и мне стало полегче. Я даже ползала до туалета по стеночке самостоятельно. И до кухни, потому что мать вышла на работу, кормить меня было некому. Впрочем, есть особо и не хотелось. Пила чай, морс, разогревала в микроволновке бульон.

Забегала Криська, сидела, рассказывала новости.

– Кстати, Мирский о тебе спрашивал, – сказала с каким-то мазохистским надрывом, глядя под ноги.

– Мирский? – удивилась я. – Да ладно!

– Да вот, – вздохнула она. – Ну не то чтобы прямо уж интересовался. Когда ты не пришла, повернулся и спросил, где ты. Я сказала, что заболела.

– И все? – хмыкнула я.

– И все, – Криська пожала плечами и начала рассказывать, как Кеший пытался на уроке фотографировать Марго на телефон, а та его спалила.

Странно, но эта новость, про Мирского, ожидаемого раздражения у меня не вызвала. Даже… вроде, приятно стало? Я прислушивалась к себе, пытаясь разобраться, что чувствую, но так и не поняла. А вот Криську было жаль. Оставалось лишь надеяться, что через три месяца все закончится. Поступит, дай бог, в институт, встретит, может быть, кого-то еще.

О разговоре с Марго мать не сказала ни слова, а спрашивать я не хотела. Как говорят, не тронь лихо, пока спит тихо. Правда, в тот вечер я слышала, как они с Виталиком ругались, хотя вряд ли по этому поводу. Я все так же закрывалась на задвижку, но выходить из комнаты все равно приходилось. Каждый раз прислушивалась, сначала выглядывала, чтобы не столкнуться с ним случайно. Однако, к моему большому удивлению и радости, за эти дни не увидела его ни разу – он почти безвылазно сидел в их комнате. Видимо, тоже прислушивался и выходил, только когда я была у себя.

Неужто получил от маменьки нагоняй? Может, даже пригрозила, что выгонит? Ну а что? Квартира ее, работает она. А этот паразит удобно устроился на всем готовом. Как червяк в яблоке.

Я никак не могла понять, что мать вообще в нем нашла. Ну да, смазливый, холеный, ухоженный – за ее счет. Но такой наглый, ленивый. Или, может, в постели так хорош? Они были ровесниками, обоим по сорок. Но Виталя выглядел от силы на тридцать пять, а мать наоборот – старше своего возраста.

Начались каникулы. Я все еще лежала в постели, принимала кучу лекарств, много спала. Когда просыпалась, просматривала пропущенное по учебе, но голова все еще была тяжелой, ничего в ней толком не оседало. К счастью, мы больше повторяли старое и готовились к экзаменам. По вечерам болтала в Контактике с Криськой и другими нашими девчонками.

«Видела фотки в нашей группе классной? – спросила как-то Криська. – Катя выложила старые, второй-третий класс. Прикольно. И мы с тобой тоже есть».

В группу я заходила редко. Вел ее Печерников, а его шуток-самосмеек мне хватало и в реале. Но фотки решила посмотреть. И к одной даже комментарий написала. А следующим вечером в личку вдруг упало сообщение от Мирского.

Чего⁈

Я тупо смотрела на синюю единичку рядом с ником Сева Мирский и все никак не могла открыть.

Сева! Ты бы еще Севочкой назвался. Как Лидка – Лидочка Агафонова.

Наконец все-таки кликнула, чтобы развернуть.

«Привет. Как ты?»

Всего три слова, но я перечитала их, наверно, раз пять.

Вспомнила, как он тогда на крыльце пытался извиниться. А еще как подхватил меня, когда чуть не упала. И как улыбался, глядя на кошку с котятами. И слова Криськи о том, что он спрашивал обо мне.

Я совсем спятила? Или мозг выкашляла? Это же Мирский! Мерзкий! От него только мерзостей всяких и ждать. Просто меня долго не было в школе, вот ему и стало скучно. Не до кого доебываться. И как только нашел? Наверно, через группу, где я так неосторожно отметилась.

Я уже хотела закинуть его в черный список. Или сначала послать ко всем матерям, а потом закинуть. И даже начала уже писать, к каким именно матерям ему отправиться, но почему-то стерла все и набила всего одно слово.

«Привет».

И следом:

«Еще болею. Но уже лучше».

Отправила и тут же треснула себя по лбу.

Вот дура-то! Зачем⁈

«Поправляйся, Маша».

Маша⁈

А это точно Мирский?

Он всегда звал меня или по фамилии, или Маней, прекрасно зная, что мне это не нравится. Хотя нет, тогда, на крыльце, тоже сказал «Маш». Но я такая злая была, что даже внимания не обратила.

Мне вдруг показалось, что держала в руках палку, а она взяла и сломалась. И стою я перед ним – абсолютно беззащитная. Безоружная. Обезоруженная.

«Спасибо» далось нелегко. Как будто каждая буква была бетонным блоком. «После каникул приду» уже легче. А смайлик словно сам собой добавился. И я поймала себя на том, что… жду ответа?

Рили⁈

Но он больше ничего не написал. Ни в этот вечер, ни потом. И нет, теперь я точно не ждала, но не могла избавиться от странного привкуса досады, смешанной с разочарованием. И зачем-то полезла на его страницу.

Там не было ничего интересного. В основном музыка, фотки навороченных тачек, немного селфи – с ужасно самодовольным видом. Несколько кадров в тренажерке и с какими-то взрослыми парнями.

В общем, совсем ничего интересного.

Правда-правда! Совсем-совсем!

Сева

В последний день каникул я пошел в парикмахерскую. Раньше ходил в другую. Сначала вместе с отцом, потом, когда они с матерью развелись, уже сам. Скучный мастер по имени Геннадий скучно стриг меня «под мальчика». Так он это называл. Спасибо, что не под девочку. Какая-то среднепаршивая короткая стрижка. Потом я пытался ее как-то опознать по картинкам в интернете, но не смог.

Года полтора назад мне это надоело. Примерно в то время, когда после занятий в тренажерке стал более-менее смахивать на человека. Захотелось чего-то поинтереснее. Недалеко от дома открылась новая парикмахерская с заманчивой вывеской «Барбершоп!» и фотками стильных мужиков в витрине. Набравшись то ли храбрости, то ли наглости, я с опаской заглянул туда. Внутри мужчина и две девушки скучали без клиентов.

– Заходи, парень! – махнула рукой одна из них, совсем молоденькая. – Тебя подстричь?

Я сел в кресло, и через пятнадцать минут мой порядком обросший «мальчик» превратился в нечто взрослое и интересное. Как на фотках в журналах.

– Нравится? – улыбнулась она, глядя на мою обалдевшую физию.

– Ага, – кивнул я. – Круто!

– Заходи еще.

С тех пор я приходил туда примерно раз в месяц. С парикмахершей Светкой мы подружились, она даже немного строила мне глазки и прижималась в процессе грудью, но я прекрасно понимал, что это ничего не значит. Светка была замужем за Федором, барбером, или, как он сам себя называл, бородистом. Его услуги мне пока были без надобности. Какая-то светлая щетинка росла, но не настолько, чтобы начинать бриться.

– Чего-то давно тебя не было, Севка, – Светка укутала меня накидкой. – Оброс, как мартышка. Слушай, а давай я из тебя Бибера сделаю? Твой типаж.

– Кого? – не понял я.

– Ну Джастина Бибера, – она показала журнал с каким-то крашеным хреном на обложке. – Не знаешь, что ли? Он же из каждого утюга.

– Наверно, я другие утюги слушаю. Не, не надо Бибера. Хотя… – я посмотрел на журнал внимательнее. – Ничего так. Но у него же темные волосы. Только концы светлые.

– А я тебе корни затемню.

– Сдурела, Светка? – возмутился Федор. – Ему же потом все время придется их красить. Иначе будет жопа: светлые корни, темная середина и светлые концы. Полный отстой.

– Да ладно, я не краской, а тональником. Смоется через пару недель, не успеет отрасти.

– А давай, – решился я.

Зачем? Да кто бы знал.

Получилось прикольно, особенно когда Светка уложила челку гелем и высушила феном.

– Ух ты, какой красавчик получился, – восхитилась она, приобняв меня за плечи. – Колечка в ухо не хватает. И татушки какой-нибудь стильной.

Насчет татухи я и сам думал, а вот серьга… Пожалуй, к этому луку действительно пошло бы.

– Если хочешь, прямо сейчас и поставим, – предложила Зина, которая делала всякие косметические процедуры. – Это не больно. У нас титановые колечки есть, их можно сразу после прокола. Потом купишь серебряное или еще какое-нибудь.

– Ставь, – я махнул рукой. – Только право-лево не перепутай.

Насчет того, что не больно, это она, конечно, соврала, но, в общем, оказалось терпимо.

Интересно, а что Машка скажет, когда увидит?

Да ничего не скажет. Или скажет, но не мне. Ну и ладно.

Покивав на Зинину инструкцию о том, как ухаживать за проколом, я поплелся домой. И остаток вечера выбирал, какую футболку напялить под пиджак. Как девчонка, честное слово. А потом никак не мог уснуть.

Придет или нет?

Футболка с оскаленным черепом, прическа и кольцо вызвали реакцию… неоднозначную. Вслух стебаться никто не рискнул, но пялились все. За спиной посмеивались и шептались.

– Сева, тебе так круто! – Лидка закатила глаза куда-то под лоб. – Просто зашибенно! Ты прямо как Бибер. Обожаю его!

Я кивнул машинально: спасибо, мол. А сам все косился на дверь. Неужели не придет?

Машка влетела перед самым звонком, на пару шагов обогнав физика. Посмотрела в мою сторону и словно споткнулась. И губы стиснула, как будто хотела улыбнуться, но передумала. Прошла мимо, села. Ухо запекло. Оно и так болело адски, а под ее взглядом и вовсе начало гореть.