Текст книги "С любовью, сволочь (СИ)"

Автор книги: Анна Жилло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

– Мирский, почему ты вообще сволочь такая, а? – прямо оперным сопрано взлетело под потолок. Аж стекло задребезжало.

– Ну вот такое уж я говно. Праститя-извинитя. А, собственно, почему сволочь-то? Потому что не дал тебе грохнуться и сломать шею?

За спиной яростно затопотало в сторону лестницы.

Иди, иди, крошечка-хаврошечка. Дура плюшевая! Хотя бы там не навернись.

Подождав, пока ее шаги не стихнут на третьем этаже, я тоже пошел к лестнице. Только вниз, в раздевалку. На сегодня с меня хватит. Домой, домой! Похлебать супчику и в тренажерку. Потом уроки, потом скайп с преподом. ЕГЭ, чтоб ему ни дна ни покрышки. В Политех на информатику и вычислительную технику в прошлом году проходной балл был двести сорок, в ЛЭТИ – двести тридцать. На бюджет. По информатике я выиграл две городские олимпиады, математика шла хорошо, физика тоже, а вот русский… Писал более-менее грамотно, но только если не задумывался. Стоило чуть притормозить – и все. Потому что правил никаких не знал в упор. Ну разве что про «жы-шы» и типа того.

Тебе-то что впахивать, не без зависти вздыхал Виктюх, мамка с папкой на платное забашляют. Забашляют, да, вообще не вопрос. Но не хотелось зависеть от родителей полностью. И так еще минимум четыре года у них на кармане висеть. На очном особо не заработаешь. Если только покером.

В тренажерке администраторами работали две молодые девчонки, которые звали меня Севочкой и улыбались до ушей. Даже абонемент не отмечали, чем я бессовестно пользовался и ходил безлимитно. Не каждый день, но раза три-четыре в неделю точно. В детстве был чаморошным – мелким и тощим. На физре стоял в самом хвосте. Лет в тринадцать начал усиленно расти, к девятому классу всех догнал, а многих и перегнал, но зато превратился в дрыща. Физру ненавидел, висел на турнике, как бледная макаронина. Типичный ботан, разве что не в очках.

«Сев, ну так не пойдет, – сказал отец и купил мне абонемент в спортзал. – Давай, качайся, а то девки любить не будут».

Ну а что, в пятнадцать лет это вполне так мотивация. Девки меня очень даже интересовали, а вот я их – совсем нет. Занимался уперто, через не хочу и через не могу, предвкушая, как стану крутым мэном и… всех победю. Как волк в мульте. Года за полтора вполне так нарастил мышцу. В Аполлона не превратился, но и за швабру уже не прятался. Теперь уже девки начали коситься заинтересованно, и тут у меня случился, как говорил обожающий умные слова Виктюх, когнитивный диссонанс.

С одной стороны я, как любой нормальный парень, хотел все, что движется. Женского пола, конечно. Каждую встречную особь оценивал с точки зрения вдувабельности. Закладки порносайтов уже не помещались в специальную тайную папку. Ежевечернее дрочево превратилось в рутинный ритуал. Ну вроде как чтобы лучше спалось. Однако вся моя зацикленность на сексе разлеталась осколками, стоило ей выйти за рамки теории.

Причина была простая. Я хотел, но… боялся. Боялся сделать что-то не так и опозориться. В порнушке-то все было легко и просто. И представлять себя на месте актеров – тоже. Но стоило оказаться рядом с реальной девчонкой, тут же начинали дрожать колени и потеть ладони. Хотя стояк это не отменяло.

Так продолжалась, пока прошлым летом маменька не взяла меня с собой в Сочи. На «Кинотавр». Она редко появлялась со мной на людях, полагая, что взрослый сын добавляет ей возраста. Хотя всем было глубоко наплевать, потому что звездой она пребывала исключительно в своем воображении. Но тут, видимо, произошла какая-то переоценка ценностей, поскольку настоящие звезды вовсе не стеснялись своих детей. Маман даже на красную дорожку меня с собой вытащила, и моя кривая рожа попала в несколько бульварных изданий.

Всю неделю мать терлась с какими-то мужиками, я ее почти не видел, но особо не скучал. Меня взяли в оборот три молодые актрисульки, о которых я до этого даже и не слышал. Как выяснилось позже, они поспорили, кто из них «сделает из мальчика мужчину». Нижней головой я хотел всех трех, верхней ни одну, но победила все же нижняя, сдавшись девице по имени Дина.

По окончании процесса она понесла пургу: мол, я должен быть горд, что моей первой женщиной стала настоящая актриса.

«Угу, – кивнул я. – Когда ты, Дина, станешь звездой, я расскажу об этом в интервью. За большие деньги».

«Вот ведь сволочь!» – разозлилась она и пинками вытурила из номера.

На самом деле никакой гордости я не испытал, да и удовольствия тоже. Такое…

А, ну да, ну да, теперь знаю, как это – трахаться.

И сказал себе, что следующий раз будет, может, и не обязательно по большой и светлой любви, но хотя бы по симпатии. А не вот так – лишь бы в кого впереться. Видимо, где-то в глубине меня с озабоченным придурком соседствовал романтик. Я по-прежнему рукодельничал на веселые картинки, мысленно натянул большую часть девчонок из нашего класса и из параллельного, но в реале держался от них за километр. Однако Маликова в их число не входила. Единственное желание, которое она у меня вызывала, – это зацепить ее покрепче. Так, чтобы пена из ушей пошла и дым из носа. Уж больно прикольно она злилась.

Тогда какого хрена вот так торкнуло, стоило лишь до нее дотронуться?

Глава 4

Глава 4

Маша

– В правильной треугольной пирамиде SABC с вершиной S все ребра равны четырем, – диктовала Евгеша условия задачи, а я куда-то уплывала под ее занудный голос.

Какой тягостно длинный сегодня день! И сколько всего в него вместилось, а до вечера еще далеко. Таракан, разговор с Марго, уборка с Мирским…

Все из-за Мирского, чтоб ему провалиться!

Я машинально бросила взгляд в заданном направлении, но лазерный прицел уперся в затылок Кати Татаренко. Ну да, зачем ему допы по математике, у него твердая пятерка.

Я вспомнила вдруг тот день в сентябре, когда он только пришел к нам. Первым уроком как раз была геометрия. Мы с Криськой сидели за предпоследней партой в среднем ряду, но она тогда болела. Я чуть не проспала, влетела в класс перед самым звонком и обнаружила, что на моем месте сидит какой-то белобрысый хрен в худи вместо строго обязательного пиджака.

– Вообще-то, это мое место, – остановилась я рядом.

– На нем не написано, – хмыкнул новенький. – Садись со мной, я не кусаюсь.

– С какой стати? – возмутилась я. – Иди за последнюю, они все три свободны.

– Мне нравится здесь, – с улыбочкой заявил он.

– Слух, парень! – приподнялся Стасик, но тут зазвенел звонок и вошла Евгеша.

– Здравствуйте, садитесь, – привычно махнув рукой, она заметила новенького. – А, Мирский. Ребята, у вас новенький, Всеволод Мирский.

– Ме-е-ерзский, – проблеял Кеший под сдавленные смешки.

Мирский глянул на него через плечо. Типа, я тебя запомнил.

– Всеволод, у нас форма. Пиджак обязательно. Черный или серый.

– Да, извините, – кивнул он. – У меня только с эмблемой, решил, что не пойдет. Зайду сегодня в магазин.

– Маликова, а ты что там топчешься?

– Это мое место, – процедила я сквозь зубы.

– Что за детский сад? – возмутилась Евгеша. – Разобрались там, быстро. Мы вас ждем.

Мирский всем своим видом дал понять, что его сдвинет только танк. Но это не точно. Пробормотав непечатное слово, я села за последнюю парту и бросила на нее сумку так, что та врезалась ему в спину.

– Маликова! – рявкнула Евгеша.

Весь урок я кипела от злости и пялилась в модно подстриженный затылок, надеясь, что подпалю взглядом волосы. Наши мальчишки носили в основном «канадку» или «преппи», а этот борщ выбрал последний писк – стрижку «мистер кул» с длинной челкой. Точно так же стригся Виталик, поэтому я и знала.

Следующим уроком была химия, и этот козел снова оказался на моем месте.

– Слушай, ты!

Я хотела треснуть его сумкой по плечу, но он ловко перехватил ее в полете. И спросил с противной усмешкой:

– Тебя как зовут?

– Какая разница? – прошипела я.

– И правда, никакой, – согласился Мирский. – Значит, будешь Маликова. Так вот, Маликова, я буду сидеть здесь, ясно? – он обвел класс тяжелым взглядом холодных серых глаз, и все как-то стушевались, даже Стасик, которому всегда было нужно больше всех. – Можешь сесть со мной, мне пофигу.

– Сволочь!

Я плюхнулась за ним, едва не плача от злости и бессилия.

Вот же всралось ему это место! Просто захотел показать, какой он крутой и как клал на всех с прибором. Мистер кул гребаный!

Последним уроком в тот день была физра. Алиска влетела в раздевалку с вытаращенными глазами.

– Бабы, а чего я у Таньки узнала! Про новенького!

Танькой звали Алискину старшую сестру, которая работала секретаршей директрисы, а заодно начальником канцелярии. Все наши личные дела были в ее ведении.

– Во-первых, он сын Ксении Олениной. Ну актрисы, знаете? «Черный источник», «Приснись, жених, невесте», еще какие-то сериалы тупые. А отец –режиссер. А во-вторых, его выперли из «Ломоносовской». Ну из гимназии. А Валитра наша подобрала. Типа он какие-то олимпиады выиграл, то ли по математике, то ли по информатике.

– А за что выперли-то? – Катька аж в штанине запуталась и чуть не упала.

– А за карты. Какого-то там перца важного обыграл мощно.

– Во мажоры, как пауки в банке, – скривилась Ириска.

– Точно Кешка сказал: не Мирский, а Мерзкий, – подхватила я.

– Ну, может, и Мерзкий, но симпотный, – мечтательно улыбнулась Лидочка. – Ты, Машка, просто бесишься, что он тебя на заднюю парту прогнал.

– Ты бы тоже бесилась, – мне захотелось запустить в нее чем-нибудь тяжелым. – Это мое место!

– Было твое. Эх… – Лидочка вздохнула и выпятила пухлую губу, – если бы не Адик, я бы сама с ним села.

Впрочем, с Адиком своим она через пару дней поругалась и действительно перебралась к Мирскому, который только плечами пожал: садись, если хочешь.

Парни еще долго косились на него. Пока не выяснилось, что в компах, играх и прогах он шарит лучше всех. Зато девчонки, почти все, сразу сошлись на том, что, может, новенький и мерзкий, но да, очень даже секси. А потом вернулась Криська и моментально в него втюрилась. Но если он на красотку Лидочку с ее сиськами, ножками и губками не смотрел, то у Криси и вовсе не было ни единого шанса.

Вообще-то она могла быть очень даже миленькой: миниатюрная, изящная шатенка с большими голубыми глазами и нежным голосом. Однако ей, походу, быть миленькой совсем не хотелось. Криська сутулилась, носила унылую мешковатую одежду и огромные очки в пластиковой оправе, а волосы стягивала в жидкий хвостик на макушке. От моих осторожных попыток хоть что-то поменять, неизменно отмахивалась и уверяла, что ей и так хорошо.

Мирский держался особняком. За все эти месяцы ни с кем не подружился, ни в какие компашки не влился. На школьные дискотеки не ходил, а на дни рождения его не приглашали. Вернее, пытались, но он не приходил, поэтому перестали. Да и в целом держался так, что лишний раз к нему старались не приближаться. Как клоп-вонючка – лучше не трогать. Хотя если нужна была помощь по математике или по компам, никогда не отказывался. А вот девчонок регулярно выстебывал. Тонко, но зло. И меня – чаще всех.

– Мария, не спи, замерзнешь! – я вздрогнула от голоса Евгеши и обнаружила, что задачу уже решили, а я даже условие до конца не записала. – Иди к доске. Пиши. Образующая конуса равна двенадцати сантиметрам и наклонена к плоскости основания под углом тридцать градусов…

Сева

С Женькой, когда она переселялась к нам на время маминого отсутствия, мы жили мирно. Я в своей комнате, она в гостиной. Пересекались, если не считать школы, в основном на кухне. Если, конечно, ей не приходило в голову меня повоспитывать, как сегодня. Походу, ее здорово взбесило, что я сбежал, если до вечера так и не успокоилась. Заявилась ко мне и уже открыла рот, но я выстрелил первым:

– Жень, сколько успел, столько и сложил. Ты правда хотела, чтобы я семь часов без еды болтался?

На самом деле получилось даже больше, и ничего, не умер. Но ей об этом знать было не обязательно. С моим гастритом носились как с писаной торбой, потому что он был каким-то редким. Как говорили врачи, специфическим. Я даже в санаторий два раза ездил, где лечили очень неприятно и очень невкусно. Классу примерно к седьмому меня перестало тошнить от всего подряд, но диагнозом я все равно бессовестно пользовался – когда было нужно.

Систер сдаваться явно не собиралась, но, к счастью, спас квакнувший скайп.

– Извини, Жень, – я демонстративно повернулся к компу. – Стас Андреич на проводе. Не с причастиями и прочая лабуда.

Препода по маминой просьбе подкинула Фанечка – какого-то своего то ли друга, то ли родственника. Мужик оказался нудным, но объяснял толково. Даже такому тупню, как я, было понятно. Закончили мы в детское время – восемь часов. Женя смотрела по ящику сериал с матушкиным участием. Я выпил чаю, постоял у окна, глядя во двор.

В последнее время мне было как-то… маятно. Не знал, куда себя пристроить. Как будто хотелось чего-то, но не мог понять чего. И нет, секс тут был ни при чем. Что-то другое. Какая-то мутная тоска. Иногда слушал какую-нибудь песню, и словно волной заливало с головой. То ли чего-то не хватало, то ли ждал кого-то. Когда был маленьким, меня на все лето отправляли на дачу с бабушкой. Мама приезжала редко. Часто казалось, что больше вообще не приедет, и тогда хотелось плакать.

Сейчас было что-то похожее, но все же иначе. И уж точно не связано с ней. Я перестал скучать, когда понял, что не так-то уж ей нужен. Особенно когда они с отцом развелись. Тогда было ощущение, что не нужен вообще никому на свете. Бабушка умерла, Женька еще была замужем и жила в Мурманске. Если кто-то и относился ко мне по-доброму, так это тетя Надя, мать Виктюха.

Кухня пропахла жареной рыбой, из гостиной долетал бубнеж телевизора. Словно духота накатила, и стало нечем дышать. Вышел в прихожую и крикнул, надевая куртку:

– Пойду пройдусь.

– Недолго, – услышал, уже закрывая дверь. – Телефон взял?

В гимназии мажорская туса держала меня за своего: все-таки сын актрисы и режиссера. Хоть и не из первого эшелона, все равно богема. Но я-то знал, что мне до них как до луны. В этой школе, самой что ни на есть простецкой, наоборот, считали золотым мальчиком, которому пироги падают с неба в раскрытый рот. За полгода я ни с кем не сошелся близко, держал вооруженный нейтралитет. Вот так выйдешь из дома, и некуда кости кинуть, кроме как в компании Виктюха, его брата Илюхи и Илюхиных корешей. Те нас терпели, снисходительно называя мелкими.

«Че делаешь?» – написал я в воцап.

«Мы в Гаше, – ответил он. – Приходи».

«Гашей» называли кафе «Агата», хозяином которого был Мося, один из Илюхиных друзей. Там был отдельный маленький зальчик, где собирались только свои. Играли в карты, курили кальян. Наверняка что-то еще, но нас это обходило стороной. Любопытство не приветствовалось.

Мелкие, говорил с улыбочкой Мося, зарубите на носах: меньше знаешь – крепче спишь.

Сегодня в «Гаше» было малолюдно. За кальянным столом, кроме Илюхи, Моси и Виктюха, сидели двое парней, которых я видел всего пару раз. Судя по характерному запаху и отсутствию на столе чая, курили явно не обычный табак.

– Будешь шишу? – лениво спросил Илюха, двигаясь на диване, чтобы я мог сесть.

– Не сегодня, – осторожно отказался я. – Лучше играну. Тьфу, блин, таракана забыл.

– Какого таракана? – скривился один из парней, имя которого я не помнил.

– Моего, – Виктюх откинулся на спинку и глубоко затянулся. – Гошу. Ничего, он месяц может не жрать. Мир, я тебе деньги на той неделе отдам, ладно?

– Не горит, – я пожал плечами и пощелкал пальцами, показывая, что готов играть.

– Холдем, – Илюха быстро стасовал карты внахлест. – Сегодня по маленькой. Большой блайнд – сотка.

В карман пришла пивная рука – разномастные двойка и семерка. Хуже стартовой пары не бывает. Потому и называется пивная, что играть такими картами можно только спьяну. Я сидел слева от большого блайнда, и первый ход после раздачи был моим.

– Фолд, – сказал, кинув карты на стол рубашкой вверх. – Не мой день. Лучше не начинать.

У меня и правда была такая примета: если на первую раздачу пришла плохая рука, удачи не будет.

– Что, мальчик, зассал? – насмешливо бросил Мося.

Еще год назад я бы психанул. Дал бы задний ход, чекнул или даже сделал ставку. Слил бы деньги. Сейчас просто усмехнулся, перевернул карты, чтобы все увидели руку, и встал.

– Ладно, пойду. Толку-то сидеть и смотреть. Счастливо оставаться.

Уговаривать никто не стал – играли дальше. Выйдя из кафе, я побрел в сторону дома, не по проспекту, а дворами. Хотел срезать, но оказался в каких-то трущобах, где никогда не был. Пришлось доставать телефон и ориентироваться по карте.

Подойдя ближе к угловой парадной, чтобы посмотреть номер дома на табличке, я заметил на скамейке какую-то девчонку. Она сидела, съежившись, и пялилась себе под ноги. И словно что-то показалось в ней знакомым. Присмотрелся – ну конечно! Здравствуй, Маша, давно не виделись.

– Ты чего здесь? – спросил, остановившись рядом.

– Иди лесом! – буркнула она, глядя в сторону.

Глава 5

Глава 5

Маша

После допов я хотела пойти к Криське, но та написала, что мать отправила ее навестить бабку в больнице. Пришлось идти в библиотеку. Там не повезло. Сначала захватила самый лучший комп – в углу, за стеллажами. Но библиотекарша спалила с пирогом и наорала. Заставила выйти и съесть в коридоре, а когда я вернулась, там уже сидел какой-то прыщавый перец. Пришлось идти за первый стол, прямо у библы под носом. Можно было, конечно, еще в комповый класс пойти, но там вечно занимались какие-то группы. А если нет, то сидели все плотно и косились друг другу в мониторы.

Мать сегодня работала хоть и не в ночь, но все равно должна была прийти поздно. Кто бы знал, как я от всего этого устала. Сейчас пришла бы домой и просто завалилась поспать, хоть часик. Но после того случая мне реально было страшно оставаться дома с Виталей. Где угодно лучше, даже на улице.

Вспомнила его руку на своей заднице – и передернуло. Все-таки не случайно меня сегодня выплеснуло на Маргошу. Накопилось и перелилось через край. Достаточно было крошечки участия. А от ее слов стало еще страшнее, потому что обозначилось предельно четко, как картинка.

Хуже, если он тебя изнасилует и скажет, что сама предложилась, сказала Марго. А так, скорее всего, и будет, если…

Когда я попробовала пожаловаться матери, она посмотрела на меня так, что стало страшно. Глаза превратились в два минуса, рот – в один большой. Прошипела, что я все выдумываю, а еще что не надо при мужчине ходить в таком коротком халате, коленками сверкать. Не надо провоцировать.

Хотелось сказать, что она сама себе противоречит. Что если выдумываю – причем здесь халат, который к тому же вполне колени прикрывает. Да и не хожу я в нем, разве что из ванной до комнаты вечером или утром. А так обычно в спортивном костюме. Хотелось – но не сказала. Потому что поняла: бесполезно. Все равно окажусь виновата. А что будет, когда с ней поговорит Маргоша, страшно представить. Из дома выгонит? Но даже это лучше, чем сейчас. Может, все-таки уйти самой – не дожидаясь окончания школы? Вопрос – куда?

Библиотека закрылась, пришлось идти домой. Или все-таки к Криське? Но та написала, что еще только едет из больницы. По улицам бродить холодно, на кафе нет денег. Вернее, деньги были, но я их копила и тратила на самое необходимое. Если что – хватит месяца на три, чтобы снять комнату и не умереть с голоду. Это если никакой работы не найдется сразу.

Можно было еще, конечно, в торговый центр зарулить, побродить по магазинчикам, делая вид, будто что-то выбираю. Но сегодня просто не было сил. И есть хотелось страшно – что там три маленьких кусочка пирога, на один зуб, если это за целый день.

Написала маме, спросила, когда та придет.

«Задерживаюсь, – прилетело в ответ. – Покорми Виталика ужином».

Ага, ужином!

Мать, а тебя серьезно не напрягает, что твой мужик роняет слюни на твою же дочь? Ты правда не веришь, что такое возможно? Ну ладно, пусть, по твоей версии, я его провоцирую. Но все равно, разве это не повод, чтобы задуматься? Я бы на твоем месте, конечно, мужика выгнала бы, но если уж ты без него жить не можешь, так почему бы дочь не убрать на безопасное расстояние? Тем более есть куда.

Мне вообще было непонятно вот это вот ее растворение в мужчине. Сначала поехала к отцу в Сибирь с маленьким ребенком. В никуда, чтобы жить в холодном бараке с тараканами и работать уборщицей. Лишь бы с ним. Декабристка? Или просто… дура? Мне хотелось верить, что его мама любила и готова была на все, лишь бы не расставаться. Но то, как она стелилась под Виталика, который вытирал об нее ноги, ставило эту версию под сомнение.

Я надеялась… нет, я верила, что со мной такого не случится – никогда. Что если полюблю кого-то, все равно останусь собой. В первую очередь – собой. Человеком со своими желаниями и потребностями. Не позволю так с собой обращаться. Однако, если честно, глядя на мать, любить вообще не хотелось.

В начале одиннадцатого я подошла к дому и снова написала ей.

«Уже еду», – ответила она.

Села на скамейку у парадной, чтобы не пропустить ее. Решила, что скажу, будто забыла дома ключи. Звонила, мол, а Виталик не открыл. Пусть говорит, что не слышал.

Появился какой-то парень в косухе, но не вошел в парадную, а посмотрел номер дома на табличке и уткнулся в телефон, возя пальцем по экрану. Потом повернулся в мою сторону.

О черт! Да что же сегодня за день такой⁈ Может, меня проклял кто-то? Или я так сильно нагрешила в прошлой жизни?

– Ты чего здесь? – спросил Мирский, остановившись рядом.

Очень хотелось послать его в самые далекие ебеня, но даже на это уже не осталось сил. Видимо, поэтому мое предложение идти на фиг он проигнорил и шлепнулся на скамейку. И спросил, как дебил из пиндофильмов:

– У тебя проблемы?

– Моя самая большая проблема на сегодняшний день – это ты, Мирский! – прошипела я. – Отъебись уже, а?

– Фу, какая ты грубая, Маня, – фыркнул он. – Ой, извини, Маней же нельзя тебя звать.

Я уже хотела ответить так, чтобы его унесло ветром, но именно в этот момент из темноты вынырнула мама с двумя здоровенными сумками.

– Маша? – неприятно удивилась она.

– Добрый вечер, – улыбнулся Мирский, вскочив. – Вам помочь?

– Нет, спасибо, – отрезала мама, глядя на него с подозрением.

– Это… Сева Мирский, мой одноклассник, – пробормотала я, умирая от злости и досады.

– Ясно…

– Ну я пошел, – Мирский разве что ножкой не шаркнул. – Спокойной ночи.

– Прекрасно, – глядя ему вслед, процедила мама сквозь зубы. – Вместо того чтобы к экзаменам готовиться, у тебя ночные прогулки с мальчиками. А потом на отчима наговариваешь, что он на тебя как-то не так смотрит… якобы.

О боже-е-е! Мне даже оправдываться не хотелось. Пусть лепит что угодно.

– Кстати, тебя биологичка просила зайти, – я достала ключи и открыла дверь парадной. – Хочет с тобой поговорить.

– И что ты еще натворила?

Еще? Натворила?

– А с мальчиком целовалась. Прямо на уроке, – с ухмылочкой ответила я. И чуть не упала от хлесткой пощечины.

Сева

Мамаша Маликовой с таким видом смотрела то на нее, то на меня, как будто мы злостно трахались на этой скамейке. Сначала стало смешно, и даже потроллить пытался, изображая любезного идиота. Но когда отошел, что-то заставило обернуться.

Показалось, что мать отвесила Машке крепкую такую оплеуху. Звонкую. Или не показалось? Они вошли в парадную, хлопнула дверь.

Ни хрена себе! Это что, из-за меня? Или я чего-то не знаю?

Да я, собственно, вообще ничего о ней не знаю. Кроме того, что она странная и страшная. Тощая, как будто ее не кормят, под глазами синяки, губы искусанные, вечно в каких-то корках, щеки ввалившиеся. Всегда мрачная, угрюмая. И чуть что – сразу психует. Наверно, поэтому и тянуло ее зацепить. Какой смысл выстебывать человека, который не реагирует? А вот если бесится – самый смак.

Но, может, неслучайно она такая? Сколько меня за всю жизнь ругали, наказывали – и надо сказать, за дело. Но ни разу даже пальцем не тронули. Бабушка, правда, грозилась выдрать как сидорову козу. Так я и не узнал, почему коза сидорова. Хотел потом погуглить, но сразу забывал.

Вот вроде бы и не было мне до Маликовой никакого дела, но чем дальше отходил от ее дома, тем гаже становилось. Откуда мне знать, может, ей с парнями даже разговаривать запрещено под страхом смертной казни. А я тут влез. И оправдывайся теперь, что ничего такого не думал и не хотел. Наверно, теперь будет меня ненавидеть еще сильнее.

Но, с другой стороны, с какой стати я должен из-за этого париться? Как Женька говорит, под каждой крышей свои мыши. У них – вот такие. Домашние.

И все-таки, все-таки… Если ее дома лупят…

То что? Бежать в полицию? Да там меня на смех поднимут. Иди, скажут, пацан, играй в песочек. Или, может, Женьке рассказать?

Когда я пришел домой, она уже легла: дверь в гостиную была закрыта.

– Сев, ты? – прилетело оттуда.

– А ты кого-то другого ждала? – съехидничал я, снимая кроссы.

Женя не ответила, свет под дверью погас. Я обычно так рано не ложился, но тут захотелось вытянуться, закрыть глаза и отгородиться темнотой от этого дня, тупого и противного.

Утром я столкнулся с Маликовой на школьном крыльце. Обычно она почти не красилась, разве что ресницы немного, а тут на ярком утреннем солнце прямо бил в глаза густой слой тона, из-под которого на скуле проглядывал наливающийся соком фингал.

Ого, у маменьки рука тяжелая!

Мне снова стало паршиво. Захлестнуло чувством вины, и от этого злость распухла еще сильнее.

– Маш…

Она повернулась и сощурилась так, что задрожали нижние веки.

– Ты извини… я вчера…

Выдавилось с трудом, как засохшая зубная паста из тюбика.

– Мирский! – теперь уже задрожали губы, глаза заблестели. – Просто отвянь! Ты уже зае… – она запнулась, потому что рядом шла какая-то мамка с младшеклассником. – Ты задолбал уже! Я тебя уже видеть не могу! Меня от тебя блевать тянет, как от твоего таракана! Ты просто…

Он шмыгнула носом, стерла слезу и ломанула к двери.

– Истеричка, – буркнул я, глядя ей вслед.

– Сволочь! – огрызнулась она, даже не повернувшись.

Первым уроком была физика. Не самый мой любимый предмет, но и без особых проблем. А вот сейчас сосредоточиться никак не получалось. Казалось, в спину целятся из… не знаю, из минигана, может?

Если я такой говнюк, Маня, то чего ж ты на меня пыришься? Или шаманишь, чтобы я помер?

Вот правда, было в ней что-то такое… то ли из тайги, то ли вообще полинезийское. Широкий нос, пухлые губы, глаза чуть с косинкой.

– Сев? Сева? – Лидка подергала меня за рукав. – Ты чего сегодня такой? Я тебя третий раз зову, а ты не слышишь.

– Что?

А вот эта красотка, прямо по стандартам. Голубоглазая блондинка с роскошными сиськами и ногами от ушей. Но такая душная. Вербицкая хоть тихо меня обожала на расстоянии, а эта липла, как скотч. Уселась со мной еще осенью и буквально вешалась на шею.

– У тебя что-то случилось? Сидишь, думаешь о чем-то.

– А тебя это касается? – я высвободил рукав из ее пальцев в лиловом маникюре.

– Ну я же по-дружески, – Лидка страдальчески сдвинула брови.

Ага, по-дружески. Подружечка нашлась!

Я как-то спросил в компании: почему, интересно, некоторые телки, пока не пошлешь их публично матом, уверены, что у тебя на них тайно стоит.

Наивняк, хрюкнул Хаммер – это было еще до того, как я его раздел. Таких даже пошлешь, сказал он, все равно будут так думать. Потому что им никак не поверить, как же их могут не хотеть – таких прекрасных.

Все шесть уроков у меня зудела спина и чесался затылок. Так и тянуло обернуться, но держался. Зачем оборачиваться? Чтобы напороться на ненавидящий взгляд, как на вилы?

После уроков пришлось зайти в кабинет информатики, отдать сборник задач для подготовки к ЕГЭ. Кроме обязательных русского и математики, я выбрал информатику и английский. У Викши – Виктории Андреевны – числился в фаворитах, да и она, пожалуй, была моей любимой учительницей. Мы обсудили одну каверзную задачку на формулу Шеннона, поговорили об экзамене и о поступлении. Когда к ней на кружок прибежали пятиклашки, я двинул домой, но притормозил у кабинета биологии.

Марго разговаривала с кем-то внутри, стоя у приоткрытой двери. Ее голос, обычно мягкий, мурлыкающий, сейчас напоминал лезвие бритвы.

– Надеюсь, вы все поняли, Вера Анатольевна. Я не шучу и не пугаю. У меня действительно есть возможности устроить вам и вашему мужу самую развеселую жизнь. Я понимаю, что огласка может повредить Маше, но если до вас не дойдет, придется через это перешагнуть. Я предложила вам выход из ситуации, думайте.

Повредить Маше? Не Маликовой ли случайно?

– Никто не давал вам права лезть в чужую жизнь! Я к директору пойду! Чтобы какая-то соплячка…

Дверь распахнулась – и да, из кабинета вылетела мадам Маликова-старшая.

– Здрасьте, – от неожиданности вырвалось у меня.

Они с Машкой были совсем не похожи, но этот откровенно ненавидящий взгляд я узнал.

О боже, тетя, а вам-то я чем так насолил?

Глава 6

Глава 6

Маша

Мне и раньше прилетало. Когда была маленькая, чаще по попе. Потом уже больше по лицу. Я никогда не могла поймать момент и увернуться, это всегда получалось неожиданно. Она разгонялась до ста километров в час даже не за секунды – быстрее. Иногда я понимала, что попало за дело, но чаще мать заводилась совершенно на пустом месте.

– Шалава малолетняя, – прошипела она в лифте, и только тут до меня дошло!

Бли-и-ин, она же и правда думает, будто я соблазняю ее драгоценного Виталика! Может, даже тот сам ей что-то такое напел в уши. На всякий случай – а вдруг нажалуюсь. А тут еще Мирский очень в тему нарисовался. И я потом маслица своими словами подлила – мол, с мальчиком на уроке целовалась.

Идиотка, и дернуло же за язык!

Дома быстро сняла куртку и ботинки, шмыгнула в свою комнату. Ужинать не пошла, да меня никто и не звал. Слышала, как они с Виталей разговаривают на повышенных тонах, на грани крика. А есть хотелось страшно, в животе пело и плясало. Порылась в ящиках стола, нашла свою заначку – кусочек шоколадки. Ну хоть как-то желудок обмануть, пока они спать не лягут.

В голове гудело, скулу ломило. Посмотрела в зеркало – красота, уже фингал зреет. А еще знобит и горло дерет. Протянуло все-таки на ветру. Не хватало только заболеть. Месяц назад уже таскалась в школу с температурой, вся в соплях. Лишь бы с Виталей дома не оставаться.

Уроки почти все сделала в библиотеке, осталась одна геометрия. Вот это у меня ну никак не шло, хоть тресни. До десятого класса математику еще более-менее тянула, на крепкую четверку. Как и физику. Поэтому и взяли в физмат – английский-то вообще еле-еле. Хотела в медучилище, но мать встала на дыбы: нет, кончай школу, поступай в институт. Хотя после училища как раз скорее бы поступила. А теперь что? На бюджет точно не вывезу. Но даже если бы случилось чудо – как и на что жить эти шесть лет?