Текст книги "Развод. Цена искупления (СИ)"

Автор книги: Анна Гранина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 33.

Вика.

Я сижу за кухонным столом, держу в руках телефон и смотрю на экран. Пальцы дрожат, словно от холода, хотя в комнате тепло. Номер Максима высвечивается перед глазами, и я не знаю, что с этим делать. Позвонить? Написать? Или просто оставить всё как есть, пусть он сам разбирается со всем дерьмом, что наворотил. Но мы взрослые люди прожившие вместе двадцать лет. Так не бывает…

Я прикусываю губу, чувствуя, как внутри всё сжимается. Позвонить – значит, услышать его голос, услышать эту холодность, отчуждённость, которая проросла между нами, как ядовитый плющ. Позвонить – значит, рискнуть услышать не его голос, а её. Алису. Вдруг…

Меня передёргивает.

Боже, а вдруг именно так и будет? Вдруг он сейчас с ней? Вдруг её голос сорвется в трубке вместо его? Или, хуже того, он ответит, но я услышу её рядом?

Дыхание сбивается. Грудь сжимает.

Нет. Не могу. Не выдержу.

Я быстро переключаюсь на сообщения, набираю короткий текст:

"Я приеду сегодня домой. Одна." – добавляю немного подумав.

Мои пальцы замирают над экраном. Почему я вообще пишу это? Почему предупреждаю его? Ведь это мой дом. Я не обязана ему ни объяснений, ни уведомлений.

Но я знаю, зачем.

Чтобы не застать то, что застала вчера.

Чтобы не увидеть, как он проводит время с ней.

Чтобы этот ад, в котором я уже горю, не стал ещё хуже.

Все в истории циклично, правильно? Моя тоже закольцевалась и на свет явилась та, кого похоронили двадцать лет назад. Восстала из мертвых как привидение или исчадие ада. Кошмар на яву.

Я нажимаю «отправить» и тут же вижу, как сообщение прочитано.

Он долго набирает ответ. Я вижу эти проклятые три точки, пульсирующие внизу экрана, и сердце начинает бешено колотиться.

Что он может сказать?

Объяснится? Извинится? Попробует что-то объяснить, оправдать?

Нет.

Просто односложное "Хорошо."

Я смотрю на этот ответ и чувствую, как что-то холодное прокатывается внутри.

Такими темпами я замерзну изнутри быстро.

Так вот и всё? Просто "хорошо"?

Никаких вопросов. Никаких эмоций. Ничего.

Я не знаю, что это значит. Не знаю, как интерпретировать этот ответ.

Он не против, чтобы я вернулась? Или ему просто всё равно?

Но какая разница?

Я выдыхаю и откладываю телефон.

Теперь мне нужно сказать Роме.

Я поднимаю голову, и в этот момент он заходит в кухню. Его шаги тяжёлые, движения – напряжённые, а на лице до сих пор отпечатаны следы бессонной ночи.

Я открываю рот, но слова застревают в горле. Как сказать ему, что я возвращаюсь в дом, где всё разрушилось?

Но медлить нельзя.

– Ром, – мой голос хриплый, уставший. – Мне нужно поехать домой.

Он резко останавливается.

– Что? – в его голосе нет даже злости. Только удивление и… недоверие.

Я делаю глубокий вдох.

– Мне нужно собрать вещи. На первое время.

Рома хмурится.

– Мам, серьёзно? Купи новое.

– Сынок, я не могу остаться ни с чем. Все мои вещи там, они мне дороги.

Он сжимает челюсть, его взгляд темнеет.

– А ничего, что это больше не ДОМ? – его голос звенит от напряжения. – Ничего, что ты видела ТАМ вчера?

– Я помню, – отвечаю тихо, глядя прямо ему в глаза.

– Тогда какого хрена ты хочешь туда вернуться?! – его голос срывается, а в глазах вспыхивает злость.

– Потому что мне нужно забрать свои вещи, – повторяю твёрдо.

Рома смотрит на меня, и я вижу, как его трясёт.

– Знаешь, чего мне хочется? – его голос становится тихим, почти угрожающим. – Взять все её вещи и вышвырнуть к чёртовой матери из своей квартиры. Там же все для нее было сделано! Каждая деталь. Гардеробную блять ей отвел, идиот! – Злится и сокрушается. Мальчик мой раненный.

Вздрагиваю.

– Ром…

– Нет, правда, – он нервно усмехается, но в этой усмешке нет ни капли радости. – Мне хочется взять каждую её грёбаную кофту, каждое платье, каждый проклятый флакончик духов, который она оставила в моей квартире, и просто сжечь всё к чёрту. Уничтожить подчистую!

Я молчу.

Мне нечего сказать, потому что я понимаю его.

Понимаю эту ярость.

Понимаю желание избавиться от всего, что связано с предательством.

Но это не выход.

– Я понимаю тебя, – говорю я мягко, – но месть и ненависть, сынок, не сделают легче.

Рома сжимает кулаки, затем отводит взгляд, тяжело выдыхая.

– Не делай глупостей, – прошу я. – Пожалуйста, побудь здесь. Мне нужно знать, что ты в порядке.

Он сжимает губы, словно борясь с собой, затем резко кивает.

– Ладно.

Я вижу, как трудно ему это даётся, но он соглашается.

– Ты позвонишь мне, если что?

Рома снова кивает, не глядя на меня.

Я выдыхаю и поднимаюсь со стула.

Нужно ехать.

Нужно вернуться в тот дом, который больше не мой.

Я еду в такси, глядя в окно. Сесть за руль сама не рискнула. Водителя напрягать не стала. К тому же это ЕГО водитель. Улицы мелькают за стеклом, но я их почти не замечаю. В голове крутятся одни и те же мысли, одни и те же вопросы.

Что я скажу ему?

Как я посмотрю ему в глаза?

Как я буду дышать этим воздухом, который теперь отравлен его мрезкой двадцатилетней изменой?

Но я еду.

Я не знаю, зачем, но еду.

И теперь мне нужно собрать свои вещи.

Свою жизнь.

Свою боль.

И уйти.

И долго стою перед дверью, держа ключ в руке.

Сердце колотится так сильно, что кажется, будто оно вот-вот вырвется из груди.

Я вставляю ключ в замок, поворачиваю его и открываю дверь.

В доме тихо.

Слишком тихо.

Я делаю шаг внутрь и закрываю дверь за собой.

Теперь я дома.

Но это больше не мой дом.

И я не знаю, что будет дальше.

Но я знаю, что назад пути нет. И он тоже это знает.

Девочки, сегодня еще будет пара глав. Наконец мы подошли к аннотации.

Глава 34.

Вика.

Дверь за моей спиной закрывается с тихим щелчком, от которого внутри всё сжимается, будто кто-то натянул невидимую струну, и она вот-вот лопнет. Этот звук, такой привычный, такой домашний, теперь кажется чужим, словно он принадлежит другому миру, другой жизни.

Я стою в прихожей, не двигаясь, просто слушаю эту оглушающую тишину. Она обволакивает меня, давит на виски, заставляя сердце биться быстрее.

Дом молчит.

Но не так, как раньше, не так, как когда я возвращалась и знала, что где-то в кабинете горит свет, что там, за дверью, сидит мой муж, углубившись в бумаги, ожидая меня. Или сидит на диване в гостиной и листает газету. Да не важно как и где! И не важно кто кого ждал! Я делала это тысячи дней и сотни тысяч часов из наших двадцати лет совместной жизни. Ждала. Тогда тишина была уютной, наполненной теплом и ожиданием.

Нет.

Эта тишина другая. Она глухая, застывшая, наполненная призраками прошлого, которые больше не принадлежат мне и не заточены в чертогах моей памяти. Она словно кричит о том, что всё кончено, что дом, который когда-то был моим убежищем, теперь стал тюрьмой воспоминаний.

Я медленно делаю шаг вперёд.

Воздух кажется тяжелее, чем обычно. Пропитан чем-то невидимым, но ощутимым.

Я чувствую запах его парфюма. Едва уловимый, въевшийся в стены, мебель, шторы. Этот запах, который когда-то был таким родным, теперь кажется чужим, отравленным.

Закрываю глаза.

Мне нужно забрать вещи. Только вещи.

Я не пришла сюда разбираться.

Не пришла задавать вопросы, на которые не хочу слышать ответ.

Но, проходя мимо кухни, я вижу мужа.

Он сидит за столом, руки сцеплены в замок, взгляд тяжёлый, тёмный.

Он знал, что я приеду. Знал.

И он здесь. Ждёт.

Я не могу понять, что у него на лице.

Ждёт ли он разговора или будет оправдываться? Или пытается подготовиться к тому, что я скажу?

Мы знаем друг друга половину жизни. И он знает мою категоричность. Он такой же.

Я останавливаюсь.

Секунду, две, три.

Он молчит.

А я не могу дышать.

Я замечаю след на его губе – тонкий порез, уже подсохший. Вспышка воспоминания – Рома. Его удар. Максим даже не попытался увернуться.

Меня накрывает волна боли.

Я резко отвожу взгляд и делаю шаг вперёд, но его голос останавливает меня.

– Вик.

Просто одно слово.

Просто моё имя.

Но я не могу вынести даже этого.

Я сжимаю пальцы в кулаки, ногти впиваются в ладони.

Мне не нужны разговоры.

Мне не нужно знать, что он скажет.

Я уже знаю всё.

– Мне нужно собрать вещи, – говорю я ровно, и мой голос даже не дрожит.

Он молчит.

Но я чувствую, как он смотрит на меня.

Как будто хочет сказать что-то.

Как будто не может, сомневается.

Поверите мне, люди?! Макс Волков сомневается! Тот, кто как акула, поглощает корпорации, выкупает холдинги и банки, сомневается!

Я делаю шаг, затем ещё один.

Мимо него.

Мимо воспоминаний, которые теперь превратились в проклятие. Я тяну эту ношу двадцать лет, замуровываю ее, но она просачивается в мою жизнь. И вот когда я ее наконец-таки забетонировала, вылезла уродливой правдой. Не забыл.

Иду дальше.

Но потом слышу его голос.

– Вик…

Голос другой.

Не такой, как раньше.

Глуже. Тише.

Но я не хочу его слышать.

– Не надо, – выдыхаю, даже не оборачиваясь.

Я поднимаюсь по лестнице.

Каждый шаг кажется мучением.

Дверь спальни открыта.

Я вхожу внутрь.

Простыни поменяны.

Никаких следов вчерашнего вечера.

Но мне не нужно видеть их, чтобы помнить. Они там – на подкорке и сердце вытатуированы ржавым наконечником старухи с косой, что забрала мою жизнь.

Я подхожу к гардеробу, открываю его, достаю чемодан.

Сколько мне нужно?

Как много из этой жизни я должна забрать с собой?

Я не знаю.

Я хватаю одежду, аккуратно складываю её, но руки дрожат. Ноутбук и документы. Боже, да где все это?

В этот момент за спиной раздаётся звук.

Я замираю.

Поворачиваюсь.

Максим стоит в дверях.

Смотрит на меня.

– Вик, – произносит он тихо.

Я закрываю чемодан, застёгиваю его.

– Уходи, – говорю.

Он делает шаг вперёд.

Я чувствую, как внутри всё напряжено, как тонкая струна натягивается до предела.

– Поговори со мной, – его голос низкий, сдержанный, но я знаю – в нём скрыт ураган.

Я не хочу разговаривать.

Я не хочу слышать ничего.

– Уходи, – повторяю еще раз.

Но он не уходит.

– Вик… – он делает ещё шаг. – Ты правда думаешь, что я не люблю тебя?

Что-то внутри меня взрывается.

Я резко поворачиваюсь.

– Любишь?! – голос срывается в крик. – Так любишь или нет?!

Он молчит.

Я вижу, как что-то меняется в его взгляде.

Но мне не нужно его молчание.

Я уже знаю ответ.

– Я подам на развод сама, – выдыхаю я, подхватываю чемодан и прохожу мимо него.

Он не двигается.

Но когда я подхожу к двери, его голос звучит позади.

– Никакого развода, Птичка.

Я замираю.

Медленно оборачиваюсь.

Он стоит там, его глаза смотрят прямо в мои.

И в них больше нет вины.

Только железная, непоколебимая решимость.

Я сжимаю пальцы на ручке чемодана.

Что это значит?

Что это, чёрт возьми, значит?

Я стою, не двигаясь, чувствуя, как воздух вокруг нас становится густым, тяжёлым.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю будто чужим, отстранённым голосом.

Максим делает шаг вперёд, его глаза не отрываются от моих.

– Я имею в виду, что никакого развода не будет, – говорит он твёрдо и без сомнений.

Я чувствую, как внутри всё сжимается.

– Ты серьёзно? —еле шепчу слова в ответ, но в них столько боли, что она кажется почти осязаемой.

– Да, – отвечает уверенно.

– Ты думаешь, что можешь просто сказать это, и всё? – мой голос дрожит, но я не могу остановиться. – Ты думаешь, что можешь просто взять и решить за нас обоих? Ты двадцать лет ее любил, ту, что умерла! Винил себя за ее смерть? – несет меня. я хочу ему все сказать. Все, что так наболело за это время. – А тут точная копия перед глазами и все?! Ты, Волков, теперь только за себя решаешь! Ты измарал не только меня, я тебе сына никогда не прощу, понял? И на развод я подам. А ты… живи тут как хочешь и с кем хочешь. В этом склепе.

Девочки, не стала бить главу на две. Целиком в одной принесла. Завтра продолжим.

Глава 35.

Вика

Саундтрек: Земфира “Не отпускай”

Максим стоит передо мной, как гора, высеченная из ледяного гранита. Величественный. Холодный. Непоколебимый. Его взгляд, как всегда, пронзителен, но сегодня в нём что-то иное. Что-то, что я раньше не замечала. Или упустила. Глубоко внутри, под этой бронёй уверенности, под привычной маской хладнокровия, внутри него тоже идёт раскол. Он пытается скрыть это, но я вижу. Вижу, как трещины расходятся по его каменной броне, как что-то в нём рушится, и он уже не может это остановить.

– Вик, – его голос низкий, ровный, наполненный металлом. Не мольба. Не оправдания. Просто факт. – Развода не будет.

Я резко сжимаю пальцы на ручке чемодана. Боль от ногтей, впивающихся в кожу, помогает удержаться на плаву, не сорваться. Не дать волне отчаяния захлестнуть меня с головой.

– Ты уже решил за меня? Как всегда? – мой голос звенит от сдерживаемого гнева. Я смотрю прямо ему в глаза, ловлю каждую эмоцию, каждое микродвижение. – Ты изменил мне, Макс. Ты разрушил всё, что мы строили, но всё равно думаешь, что имеешь право решать за меня? Ты не забыл Дашу. Ты переспал с невестой сына в нашем доме. И теперь ты мне говоришь, что развода не будет? А этот дом… – голос хрипнет после каждого слова. Еле держусь.

Максим слегка щурится, едва заметно, но я вижу, как на его шее дергается жилка. Он пытается сохранить контроль, но я знаю его слишком хорошо. Он не так силён, как хочет казаться.

– Это твой дом, – говорит он медленно, с расстановкой, будто вбивая каждое слово мне под кожу. – Ты вложила в него душу, ты сделала его живым. Без тебя он опустеет.

Я тихо смеюсь. Горько. Разрушительно. Этот смех рвётся из глубины души, как крик, который я не могу выпустить.

– Пустеет? – я смотрю ему в лицо, ощущая, как внутри всё горит, как пожар разрастается, охватывая душу. – А вчера ночью он точно не был пустым, правда?

Максим поджимает губы, но не отводит взгляда. Он не может. Он знает, что если отведёт, то проиграет.

– Вик…

– Не смей, – я резко поднимаю ладонь, останавливая его прежде, чем он успевает сказать ещё хоть слово. – Ты говоришь, что это мой дом? Ты серьёзно? После того, что ты сделал? После того, что я увидела в нашей спальне? Вчера на этой постели ты трахался не со мной, Волков. – прерываюсь от горечи и картинок, что в эту секунду перед глазами стоят.

Я делаю шаг вперёд. Мой голос дрожит, но я не позволяю ему сломаться.

– Этот дом был моим, – выдыхаю. – Он был нашим. Моим, твоим, Ромкиным. Пока ты его не осквернил.

Он моргает. В его глазах мелькает боль, но он продолжает стоять передо мной, не двигаясь. Он не может признать свою слабость. Не может признать, что сломал то, что было для нас святым.

– Ты измарал его, – продолжаю я, голос предательски срывается на хрип. – Ты превратил его в место, где мне противно находиться. Где я задыхаюсь от боли. И не только я. Ты лишил дома не только меня.

Максим сжимает кулаки, но молчит. Он знает, что слова уже ничего не изменят.

– Так что нет, – мой голос звучит резко, твёрдо, как удар хлыста. – Мне не нужен этот дом. Ты можешь оставить его себе. Жить в нём. Наслаждаться им. Наслаждаться своей новой жизнью с Алисой. Ты ж мечтал все эти двадцать лет об огне. Так гори.

Максим качает головой.

– Ты не понимаешь.

Я усмехаюсь, чувствуя, как в груди всё сжимается.

– О, поверь, Макс, – в голосе звучит презрение, боль, ненависть. – Я понимаю даже больше, чем хотелось бы.

Он делает шаг вперёд, но я тут же отступаю, не позволяя ему приблизиться.

– Не надо, – предупреждаю глухо, будто мне приходится выталкивать слова из горла.

В его взгляде появляется что-то новое. Не мольба. Не сожаление. А что-то глубже. Что-то, что я не могу понять. И не хочу.

– Всё кончено, Макс, – голос звенит от надлома. – Вчера ты убил всё, что нас связывало. Ты можешь не давать мне развод, можешь делать вид, что у нас есть будущее. Но это ложь.

Я резко обхожу его, направляюсь к лестнице, но он говорит мне в спину:

– Ты можешь уйти, Вик. Но этот дом всё равно останется твоим.

Я замираю, закрываю глаза.

Потому что он прав.

Этот дом был частью меня.

Я вложила в него душу. Каждый уголок здесь дышит воспоминаниями. Здесь я обнимала Максима долгими вечерами, здесь я чувствовала себя в безопасности.

Но теперь…

Теперь это тюрьма.

Теперь это место, которое не принадлежит мне.

Я поворачиваюсь, смотрю на Максима последний раз.

– Нет, – отвечаю бесцветно. – Этот дом теперь принадлежит предательству и предателям, что его разрушили. Он больше не мой и не моей семьи. И семьи больше нет.

Я спускаюсь вниз.

Не оглядываюсь. Слышу, как что-то тяжёлое громыхает наверху. Но я не останавливаюсь даже на секунду.

Потому что я знаю – этот дом больше не мой.

И этот человек – тоже.

Я выхожу за порог, и холодный ветер обжигает лицо. Чемодан в моей руке кажется невероятно тяжёлым, но я не останавливаюсь. Я не могу.

Потому что за спиной остаётся не просто дом.

Там остаётся жизнь, которую я больше не узнаю.

И человек, которого я тоже не узнаю.

Макс по жизни борец. А сейчас… в нём столько нового, что… горько на душе истерзанной.

Скулю на заднем сиденье такси, пока еду до старой квартиры. Там тоже не могу находиться. В ней столько счастливых моментов было. Она вся пропитана любовью и радостью.

Ромка первые шаги там сделал…

Мы в ней другими были. Молодыми и горячими.

А сейчас я будто мёртвая. Мы с Дашей местами поменялись. Она воскресла, а я умерла.

И от мысли, что вот она, рядом, как змея в мою семью проползла вновь. Горько и нестерпимо больно. Если бы мне одной страдать… А у меня сын, которому сердце разбили.

И думать я сейчас должна совсем не о том, что мой муж…

Думать нужно о том, чтобы Ромка мой в себя пришёл. А как ему помочь? Я сама… едва двигаюсь.

– Притормозите здесь, – прошу водителя, когда у проезжей части мелькает яркая вывеска супермаркета. – Подождёте? Я оплачу.

Получив положительный ответ, иду в продуктовый и не глядя смахиваю в тележку продукты. А когда на кассе выкладываю их на ленту, понимаю, что купила всё для шарлотки и борща.

Ромка в детстве всегда за Максом повторял. Он любит мой борщ и шарлотку, с таким аппетитом их поглощал, а сын повторял, сидя напротив.

Господи… дай мне сил! Я очень тебя прошу! Дай мне сил сдюжить всё!

– Сын, – на автомате кладу ключи на комод.

В квартире тишина.

– Ромка! – зову.

Но в ответ снова тишина. Включаю свет в прихожей и вижу на комоде белый лист с витиеватым почерком сына.

"Мам, я к себе уехал. Выкину вещи этой су… и вернусь. Не волнуйся. Я в порядке."

Слёзы катятся по щекам, но я стираю их тыльной стороной ладони. Нет времени плакать. Нет времени сдаваться.

Я должна быть сильной. Для него. Для нас.

Потому что, если я сломаюсь, кто тогда соберёт нас обратно?

Бросаю пакеты с продуктами у входа, ключей от машины нет. На ней уехал.

Господи, лишь бы бед не натворил. Захлопываю входную дверь и бегу вниз, параллельно звоню Ромке, но он трубку не берет.

Дечочки, мои хорошие! Я читаю каждый комментарий, они очень сильно вдохновляют писать дальше. Я очень рада, что эта непростая история вам очень интересна. Еле держусь, чтобы не спойлерить каждой в ответ)

PS. Саундтреки – это музыка под которую я пишу историю. Нужно их выкладывать или нет? Маякните в коммах, плиз)

Всех обнимаю, завтра будет либо огромный кусь, либо 2-3 главы.

Глава 36

Вика.

– Ромка, возьми трубку! – голос срывается, пока я дрожащими пальцами вновь нажимаю на вызов.

Гудки. Один. Второй. Третий.

Внутри меня разрастается паника.

Господи, он же сейчас у себя в квартире. Один. С её вещами.

Я не знаю, что он собирается сделать, но его состояние... оно пугает меня до чёртиков.

Я бегу вниз по лестнице, стараясь не оступиться. Ноги подкашиваются, но я не могу позволить себе замедлиться.

– Рома, мать твою, возьми телефон!

Снова тишина.

Я выбегаю на улицу, холодный воздух бьёт в лицо, срывает с плеч капюшон. Такси, на котором я приехала, всё ещё стоит у обочины, водитель наблюдает за мной через боковое стекло с лёгким удивлением.

– Поехали! Быстро! – тараторю, захлопывая дверцу.

– Куда?

Я даю адрес Ромки.

В голове – сплошной шум. Гудение в ушах, тяжёлые удары сердца. В висках пульсирует дикая боль, но я даже не пытаюсь сосредоточиться на ней.

– Быстрее, пожалуйста, – запыханно прошу.

Машина резко срывается с места.

Я стискиваю телефон в руках, молюсь, чтобы он наконец-то ответил, чтобы я услышала его голос.

Но он не отвечает.

Не сбрасывает, не отключает.

Просто… ничего.

Внутри меня что-то надламывается.

Я крепче вжимаюсь в спинку сиденья, стиснув зубы.

Я знаю, как он себя чувствует.

Какой-то звериный инстинкт подсказывает мне: он не просто выкинет её вещи.

Он хочет избавиться от неё. Уничтожить её из своей жизни.

А что если…?

Нет. Нет.

Ромка не идиот.

Но злость.

Та ярость, что кипела в его глазах вчера…

Господи…

Растираю ладонями лицо.

– Скорость прибавьте! – рявкаю водителю, не узнавая собственного голоса.

И пока машина тащится по загруженным улицам столицы. В моей голове успевают все сценарии прокрутиться: от самого страшного, до самого лайтового.

Я молюсь, впервые за долгие годы я прошу Вселенную мне помочь.

Город будто издевается надо мной.

Красные светофоры. Поток машин. Люди, спешащие куда-то в суете, и ни один из них не понимает, что мой мир рушится.

Водитель бросает на меня тревожные взгляды в зеркало, но я не могу сейчас думать об этом.

– Давайте быстрее, прошу!

Вцепляюсь в телефон. Но он по-прежнему молчит.

Ромка по-прежнему молчит.

Чёрт.

Я вспоминаю его лицо вчера ночью.

Этот дикий, ослепляющий гнев.

Пустоту в глазах.

Нет.

Нет.

Господи, только бы он ничего не натворил.

В груди так больно, будто кто-то сжимает сердце ледяными пальцами.

Я стараюсь дышать глубже, но это не помогает.

Паника накрывает меня с головой.

Машина тормозит у его дома, и я вылетаю на тротуар, захлопывая дверь.

– Ждите здесь! – бросаю водителю на бегу, даже не проверяя, ответил ли он.

Влетаю в подъезд, вызываю лифт, но он едет слишком медленно.

Долбаные, грёбаные медленные двери!

Я не жду.

Бегу по лестнице.

Один пролёт.

Второй.

Третий.

Я запыхалась, сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выскочит из груди.

Подбегаю к двери и начинаю колотить в неё изо всех сил.

– Ромка! Открой!

Тишина.

– Сын, пожалуйста! Открывай немедленно!

Я снова нажимаю на звонок.

Ничего.

Чёрт!

Меня бросает в жар.

Прокручиваются самые страшные сценарии.

Я в ужасе оглядываюсь по сторонам, как будто надеюсь найти решение.

– Рома! Я вызову полицию, если ты не откроешь! – голос срывается в истеричный крик.

Тишина.

Я в отчаянии упираюсь лбом в дверь, дыхание сбито, руки дрожат.

И вдруг – щелчок замка.

Дверь медленно открывается.

Я замираю, не сразу осознавая, что происходит.

На пороге стоит мой сын.

И я понимаю, что он пьян.

Глаза красные, мутные, дыхание тяжелое, одежда мятая. В руке он держит бутылку чего-то тёмного, наполовину пустую.

Боже…

– Мам… – голос осипший, с надрывом. Он качается на ногах, моргает медленно, будто не сразу понимает, кто перед ним.

Облегчение пронзает меня насквозь.

Он жив.

Он цел.

Господи…

Я хватаю его за плечи, крепко, так, что он вздрагивает.

– Ты… идиот! – голос мой дрожит, эмоции захлёстывают так, что слёзы тут же наворачиваются на глаза.

Я притягиваю его к себе, обнимаю, судорожно вдыхая запах алкоголя.

– Ты… идиот, – повторяю шепотом , чувствуя, как внутри всё сжимается от боли.

Он не сопротивляется. Просто стоит, как сломанный, обессиленный, мёртвый внутри.

Я захожу в квартиру, оглядываюсь.

И в животе всё холодеет.

Беспорядок.

Нет.

Не просто беспорядок.

Разгром.

Пакеты с вещами Алисы хаотично разбросаны по полу.

Какие-то её платья разорваны, скомканы в углу.

На полу валяются битые осколки.

Зеркало в коридоре разбито вдребезги.

Стеклянный журнальный столик в гостиной перевёрнут.

Куча разлетевшихся мелких статуэток, которые они когда-то покупали вместе.

И…

Я замираю, когда взгляд падает на дверь гардеробной.

Ромка делал её для Алисы.

С любовью. С заботой.

Эта комната была его подарком.

Я толкаю дверь.

И она открывается с тихим скрипом.

Полный бедлам.

Пустые вешалки.

Полки перевернуты.

Всё, что когда-то было здесь красиво разложено, теперь хаотично разбросано по полу.

Какие-то коробки смяты, какие-то пакеты разорваны.

А на зеркальной стене, прямо напротив меня, размашисто выведено губной помадой:

"СГОРИ В АДУ, СУКА".

Я прикрываю рот рукой.

Осторожно оборачиваюсь к Роме.

Он стоит, смотрит на эту надпись с абсолютной пустотой в глазах.

– Ромка…

– Я хотел это сделать, мам, – его голос звучит глухо, но в нём нет истерики, нет злости.

Только усталость.

– Я должен был избавиться от неё раньше.

Я сжимаю руки в кулаки, чувствуя, как мне приходится сдерживать слёзы.

– Сын…

Он качает головой.

– Не говори ничего. Просто…

Он устало проходит мимо меня, садится прямо на пол, прислоняется спиной к стене.

Пьян.

Раздавлен.

Я разбиваюсь вместе с ним.

Падаю на колени перед ним, беру его лицо в ладони.

– Мы справимся, – шепчу я.

Он смотрит в пустоту.

– Не уверен.

Я сжимаю его руку в своей.

– Я уверена. Встретишь еще свою любовь, Ром, тебе только двадцать. Вся жизнь впереди.

Я не знаю, как сейчас приглушить его боль.

Я не знаю, чем нам это аукнется. У него такой сложный и противоречивый возраст.

И я одна у него сейчас.

Все девочки. Выдохлась( Завтра постараюсь днем продолжение принести.