Текст книги "Развод. Цена искупления (СИ)"

Автор книги: Анна Гранина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 29.

Вика.

В комнате висит мертвая тишина.

Гул в ушах заглушает всё – даже биение собственного сердца.

Я не двигаюсь. Не говорю. Только смотрю и тону. А голова автоматом записывает каждую деталь на подкорку. Чтобы потом мучать меня до конца моих дней.

Максим сидит на кровати, рубашка наполовину расстёгнута, его грудь поднимается и опускается в неровном ритме. Алиса рядом – её волосы спутаны, глаза распахнуты в панике, губы дрожат. Она судорожно прижимает простыню к телу, будто это может её спасти.

Мир рушится.

Трескается по швам, рассыпается в пыль.

Рома стоит за моей спиной, но я чувствую, как его дыхание становится рваным, тяжёлым. Как его плечи напрягаются.

Он видит всё. Он понимает всё.

Я даже не успеваю повернуться, прежде чем он хрипит:

– Что, блядь, здесь происходит?!

Голос – словно удар плетью.

В одно мгновение Рома срывается с места и бросается к кровати.

Я хватаю его за руку, но он вырывается, рывком сбрасывает мою ладонь и приближается к Максиму.

– Сука… – его голос низкий, срывается на рык. – Ты что, блядь, творишь?!

Максим не двигается. Не шелохнётся. Не поднимает рук, чтобы защититься.

Он просто смотрит на сына.

Рома заносит руку и с силой бьёт его в лицо.

Звук удара пронзает тишину комнаты.

Максим откидывается назад, уголок его губы рассечён, алая кровь медленно стекает вниз по подбородку.

Но он не сопротивляется. Не отвечает на удар.

Он просто сидит.

Принимает наказание.

Как будто знает, что заслужил.

Алиса вскрикивает. Она тянется к нему, но тут же сжимается, как маленький ребёнок, попавший в эпицентр урагана.

– Ты, мразь… – продолжает Рома, его голос дрожит, срывается. Он тяжело дышит, грудь ходит ходуном. – Ты, блядь, отец мне?! Ты, блядь, муж моей матери?! Ты мужик вообще, нахрен?!

Я вырываюсь из оцепенения.

– Рома, – мой голос хриплый, я едва узнаю себя. – Остановись.

– Остановиться?! – он поворачивается ко мне, его глаза полны ярости. – Ты вообще видишь, что он сделал?! Ты понимаешь, что этот ублюдок…

– Я понимаю! – резко обрываю его, моя рука снова ложится на его запястье.

Он дрожит. Вся его фигура напряжена, как натянутая струна. Ещё чуть-чуть, и он взорвётся.

Но я не могу этого допустить.

– Не делай этого, – тихо говорю я. – Не опускайся до его уровня.

Рома смотрит на меня.

Его челюсть сжимается до боли, пальцы сжаты в кулаки.

Максим сидит молча.

Он даже не вытирает кровь с губы.

Он смотрит на сына стеклянными, мертвыми глазами.

И я не вижу в его глазах гнева.

Не вижу страха.

Только понимание.

И, может быть, слабую, едва уловимую тень сожаления.

Алиса начинает тихо всхлипывать.

– Ромка… – её голос дрожит. Она не пытается оправдаться, не пытается убедить его, что всё было иначе. Потому что всё очевидно. – Я… я…

Она задыхается от рыданий. Краснеет. А на шее засос цветет. И я вижу и сын… Рома медленно поворачивает голову к ней.

– Молчи, – говорит он так тихо, что от этого становится страшнее. – Просто… молчи.

Алиса плачет ещё сильнее.

– Прости меня… – она хватает ртом воздух, давится всхлипами. – Я… я люблю его…

Время останавливается.

Господи, дай нам сил!

Я чувствую, как мои лёгкие сжимаются.

Как меня окутывает удушающая тишина.

Любит.

Она сказала это.

Я слышу, как Рома резко вдыхает.

Как его пальцы снова сжимаются в кулак.

– Ты любишь его? – его голос полон яда. Он смотрит на Алису, затем медленно поворачивает голову к Максиму. – А ты? Ты её тоже любишь?

Максим медлит.

Он открывает рот, но закрывает его, словно не знает, что сказать.

А потом просто неопределённо пожимает плечами.

Рома усмехается.

Горько.

Разрушительно.

– Значит, ты просто её трахал, – его губы искажает усмешка. – Мой отец. Мой, блядь, пример и кумир. Самый правильный из всех мужиков этой проклятой планеты. Ты просто… трахал мою невесту?! Я ж её, блядь, люблю! А вы… суки…

Его голос срывается.

Я больше не могу смотреть на это.

– Хватит, – выдыхаю я. – Всё. Хватит.

Рома сжимает кулаки.

Алиса продолжает плакать.

Максим остаётся неподвижным.

Я чувствую, как сил больше нет.

Как моё сердце бьётся где-то в горле, как руки предательски дрожат.

– Мы уходим, – говорю я ровно, но голос мой всё равно дрожит. – Сейчас же.

Я беру Рому за руку, и на этот раз он не сопротивляется.

Он только дышит тяжело, глубоко, как раненый зверь.

Мы обходим кровать.

Оставляя там Максима. Алису. Предателей и убийц.

Я не оглядываюсь.

Я не хочу больше видеть это.

Мы спускаемся вниз.

Держу сына за руку крепко. Чтоб не сорвался…

Мои ноги подкашиваются, но я держусь.

Я чувствую, как Рома трясётся от ярости.

Как его плечи ходят ходуном.

Как его дыхание тяжёлое, рваное.

Мальчик мой родной…

Я знаю, что он убит.

Что его сердце разорвано на куски.

Как и моё.

Мы выходим за порог.

И только когда за нами закрывается дверь, я позволяю себе выдохнуть.

Но облегчения не приходит.

Потому что всё, что я знала, всё, во что я верила, всё, что я строила годами… исчезло.

Осталась только пустота.

И предательство.

Жгучее.

Разъедающее меня изнутри.

Девочки. Насыпьте истории звездочек и подпишитесь на автора. Для вас пустяк, а мне приятно. Продолжим? Или уже завтра? Как хотите? У меня еще пара глав есть) Пишите комментарии. Мы с музом их очень любим.

Глава 30.

Вика.

– Куда поедем, сын? – мой голос звучит ровно, но за этой кажущейся спокойной оболочкой прячется надрыв.

Рома сидит рядом, неподвижный, словно застывший в той самой минуте, когда его мир рухнул. Его взгляд направлен в темноту за окном, но я вижу – он не смотрит, не замечает проносящихся мимо огней ночного города. Он просто… существует.

– Не хочу в свою квартиру, – отвечает он после долгой паузы, и его голос звучит так, словно ему приходится проталкивать эти слова через стиснутые зубы. – Там всё с ней связано.

Ещё бы.

Каждый предмет, каждая вещь, даже запахи в этой квартире – всё будет напоминать ему о ней. О той, которую он любит. О той, кто предал его самым жестоким образом.

Я молча киваю, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.

– Тогда поедем в городскую, – принимаю решение.

Наша старая квартира. Дом, который когда-то был для нас местом уюта, счастья, семейного тепла.

Рома почти не реагирует, но я замечаю, как он напрягается, как его пальцы медленно сжимаются в кулак на коленях. Он коротко кивает, словно ему всё равно, куда ехать, лишь бы подальше от этой проклятой ночи.

Но мне не всё равно.

Я скольжу взглядом по его лицу.

Бледный.

Словно из него вытянули всю кровь.

Губы плотно сжаты, скула нервно подрагивает.

Он выглядит так, словно балансирует на грани.

Я чувствую, как у меня внутри сжимается что-то горячее и ноющее.

Он не может вести машину. В таком состоянии…

– Я поведу, – говорю твёрдо, даже не давая ему шанса на возражение.

Он поворачивает голову, встречается со мной взглядом. Глаза тусклые, полные пустоты, но в них на мгновение пробегает искорка удивления.

Но потом он снова опускает взгляд и медленно выходит из машины.

Я сажусь за руль.

Мотор тихо урчит, и мы трогаемся с места.

Городские огни вспыхивают за окнами, уличные фонари размываются в плавных дорожках, отражаясь на лобовом стекле.

В салоне гробовая тишина.

Рома молчит.

Он даже не двигается.

Просто сидит, уставившись в одну точку, и я знаю – он не видит дороги, не замечает проносящихся мимо машин.

Он застрял там, в той спальне. В том предательстве. В грязи и мерзости.

И я тоже.

Я смотрю вперёд, но в висках пульсируют образы: лицо Максима, застывшее в немом осознании. Алиса, судорожно прижимающая к себе простыню. Смятая постель. Запах чужого женского парфюма, секса.

Боже…

Как мы оказались здесь?

Как всё могло рухнуть в один миг?

Я краем глаза снова смотрю на Рому.

Он выглядит… разрушенным.

И в этом надломленном состоянии, в этой осыпающейся оболочке взрослого мужчины, я вдруг вижу того мальчишку, которого когда-то держала в своих объятиях, утешала после страшных снов, обещала, что всегда буду рядом и никто никогда не причинит ему боль.

И вот он – сидит рядом, сломленный, преданный тем, кого любил больше всего. После кошмара увиденного наяву.

Мой сын.

Мой мальчик.

Как мне защитить его теперь?

Когда самый страшный монстр оказался тем, кого он боготворил?

Я не знаю.

Но должна.

Мы приезжаем в городскую квартиру меньше чем через полчаса.

Я выключаю двигатель, но не выхожу сразу.

Рома тоже.

Несколько секунд мы просто сидим в тишине.

– Мам… – его голос срывается.

Я смотрю на него, но он не поднимает головы.

– Да, сынок?

Он резко втягивает воздух, проводит ладонями по лицу, словно пытается стереть что-то невидимое.

– Как дальше жить?

Я не знаю, что сказать.

Не хочу лгать, что будет легче.

Пока не станет.

Пока слишком больно.

– Мы справимся, – тихо говорю я.

Неуверенно, не с нажимом. Просто… факт.

Потому что другого варианта нет.

Рома кивает.

Медленно, тяжело, как будто даже это движение даётся ему с трудом.

Мы поднимаемся в квартиру.

Я открываю дверь, и нас встречает оглушающая тишина.

Тот же холл.

Те же стены, те же запахи, что впитали в себя столько моментов нашей жизни.

Мы проходим в гостиную.

Я останавливаюсь в центре комнаты, медленно оглядываюсь.

Здесь всё по-прежнему.

Наша старая жизнь, замороженная в прошлом.

Диван, на котором мы смотрели фильмы втроём.

Кухня, где когда-то по утрам пахло кофе, а Рома, будучи мальчишкой, сидел на столешнице, болтая ногами, пока Макс читал новости.

Спальня…

Я не иду туда.

Я не хочу туда.

Рома рядом.

Он тоже осматривает квартиру, и я вижу, как его взгляд цепляется за знакомые вещи.

Как в глазах на секунду вспыхивает воспоминание, прежде чем угаснуть.

– Ты голодный? – спрашиваю я, заранее зная ответ.

Рома горько усмехается.

– Нет.

Я киваю.

Я тоже.

Аппетита нет.

Только боль.

Только эта пустота, что заполняет лёгкие.

– Я… пойду лягу, – его голос глухой, усталый.

– Конечно, сынок.

Я смотрю, как он уходит в свою старую комнату.

Когда-то он здесь жил.

Здесь были его игрушки, его книги, его детство.

А теперь…

Он просто закрывает за собой дверь, и я знаю – он не уснёт.

Так же, как и я.

Я остаюсь одна.

В этом доме.

В этих воспоминаниях.

Я опускаюсь на диван, закрываю лицо ладонями.

Глаза жгёт, но я не плачу.

Если заплачу, разорвусь.

А мне нужно держаться.

Для него.

Для себя.

Для того, чтобы понять…

Что же теперь будет дальше?

Спасибо, что вы со мной. Признаюсь, что эти главы даются мне очень тяжело. Я плачу вместе с героями. Завтра продолжим тоже тремя главами. Всех обнимаю. Цените своих близких.

Глава 31.

Вика.

Саундтрек к главе: «Агония» SOLOMONA (рекомендую послушать) музыка, под которую я пишу главы.

Я выхожу из гостиной, чувствуя, как ноги предательски подкашиваются, будто земля уходит из-под них. Каждый шаг даётся с невероятным трудом, словно я пробираюсь сквозь густую, вязкую темноту, которая обволакивает меня, впитывается в кожу, просачивается в кости и затягивает в бездну, где нет ни света, ни надежды.

Боль не кричит, не рвёт на части – она сжимается внутри, тугим узлом, который становится всё плотнее, всё тяжелее, будто кто-то невидимый затягивает петлю вокруг моей души.

Я устала.

Так устала, что кажется, будто я тащу на себе весь этот проклятый мир, его тяжесть, его боль, его бесконечное предательство.

В груди пустота.

Глухая, болезненная, разъедающая, как ржавчина, которая медленно, но верно уничтожает всё, что когда-то было живым и тёплым.

Я чувствую её каждой клеточкой, каждым вдохом, каждым ударом сердца, которое бьётся так, словно пытается вырваться из этой тюрьмы отчаяния.

Но даже это – ничто по сравнению с тем, что испытывает сейчас мой сын.

Мой мальчик.

Он просто исчез в своей комнате, захлопнул за собой дверь, отделился от этого мира, словно пытаясь спрятаться от реальности, которая оказалась слишком жестокой для его души.

И я не знаю, что делать.

Как ему помочь?

Как помочь себе?

Я не знаю.

Но мне нужно хотя бы попытаться прийти в себя, собрать осколки своей души воедино, чтобы не рассыпаться окончательно.

Мне нужен душ. Я такая грязная. У меня ощущение, что меня извозили в дерьме! Хотя… наверное так и есть.

Я медленно захожу в ванную, запираю дверь и прислоняюсь к ней лбом, глубоко вдыхая, пытаясь уловить хоть каплю спокойствия в этом хаосе.

Запах шампуня, чистых полотенец… Он такой привычный, такой знакомый, как будто ничего не изменилось.

Домашний.

Но теперь он не даёт уюта, не согревает.

Он чужой, как и всё вокруг.

Так же, как и я.

Я медленно стягиваю с себя одежду, двигаясь как в замедленной съёмке, будто каждое движение требует от меня невероятных усилий.

Мышцы гудят, суставы ноют, словно моё тело протестует против того, чтобы продолжать существовать в этом мире, где всё, что было дорого, превратилось в прах.

Я чувствую усталость до самых костей, до самого сердца, которое, кажется, вот-вот остановится.

Включаю воду.

Горячую, почти обжигающую, чтобы она смыла всё, что застряло внутри, всю грязь, всю боль, всю ненависть.

Я захожу под струи, позволяя им стекать по телу, обволакивать кожу, но…

Я ничего не чувствую.

Тепло воды не согревает, не приносит облегчения, не даёт забыть.

И тогда я сдаюсь.

Первый всхлип вырывается из груди неожиданно, рваный, сдавленный, как будто где-то внутри меня разрывается тонкая нить, которая ещё держала меня на плаву.

Я вжимаюсь спиной в стену, пальцы в кулаки, но это не помогает.

Меня накрывает, накрывает с головой, как волна, которая не оставляет шанса на спасение.

Истерика захлёстывает, как шторм, обрушивается волнами, одна за другой, не давая вдохнуть, не давая опомниться.

Я прикусываю губу, стискиваю зубы, прикусываю кулак, чтобы не застонать, чтобы не закричать, чтобы сын не услышал, как его мать тонет в этом хаотичном море отчаяния.

Но из груди всё равно рвётся стон – рваный, полузадушенный, но он живёт во мне, как будто это последнее, что осталось от меня настоящей.

Меня трясёт, как в лихорадке, я не могу остановиться, не могу взять себя в руки.

Слёзы текут по щекам, смешиваясь с водой, и от этого я чувствую себя ещё более жалкой, ещё более беспомощной.

Боже… Как же больно.

Как же невыносимо больно.

Перед глазами снова вспыхивает этот момент:

Максим.

На кровати.

С расстёгнутой рубашкой. Не мой, а когда-то принадлежал только мне.

Алиса рядом.

Растрепанная, смущённая, раскрасневшаяся, с засосами на шее, с глазами, полными чего?

Любви?

Желания?

Той самой искры, что когда-то предназначалась только мне?

Меня снова рвёт на куски, как будто кто-то безжалостно разрывает мою душу на части, не оставляя ничего целого.

Руки дрожат, ноги подкашиваются, и я медленно сползаю вниз, ощущая холод мокрой плитки под ладонями, который проникает в самое сердце.

Грудь сжимается в тугой комок, и я хватаю воздух ртом, но он не помогает, не приносит облегчения, не спасает.

Меня ломает, скручивает, растирает в пыль, как будто я уже не человек, а просто куча боли и отчаяния.

Я ненавижу его.

Я ненавижу её.

Но ещё больше я ненавижу себя за эту боль, за то, что я не могу её контролировать, за то, что я не могу просто взять и забыть, как будто ничего не произошло.

Я закрываю глаза, позволяя отчаянию пронизывать меня насквозь, как острие копья, которое оставляет после себя только зияющую дыру.

Это конец.

Это разрушение всего, что было важным, всего, что когда-то делало меня счастливой.

Я вдыхаю, крепче зажимаю кулак во рту, чтобы не выдать себя, и рыдаю, рыдаю, пока внутри не остаётся ничего, кроме пустоты, которая заполняет каждую клеточку моего тела.

Пока не высыхают слёзы.

Пока не наступает пустота.

Пока от меня не остаётся одна оболочка, которая едва держится на ногах.

Я отключаю воду.

Дрожащими пальцами беру полотенце, закутываюсь в него, будто в защитную оболочку, которая может уберечь меня от этого мира, от этой боли.

Выпрямляюсь.

Смотрю на себя в зеркало.

На меня смотрит женщина, которую я не узнаю.

С покрасневшими глазами, с запавшими скулами, с опустошённым взглядом, в котором нет ни надежды, ни света.

Я больше не та Вика.

Я больше никогда ей не буду.

И это страшно.

Но ещё страшнее – выходить отсюда и снова делать вид, что я в порядке, что я сильная, что я справлюсь.

Но я выйду.

Я должна.

Потому что завтра…

Завтра я должна придумать, как жить дальше.

Сегодня еще будет продолжение.

Глава 32.

Вика.

Я даже не помню, как добралась до дивана. Кажется, просто рухнула на него, уткнулась лицом в подушку и отключилась, словно пытаясь спрятаться от реальности в каком-то вязком, тёмном провале. Но сон не принёс облегчения. Он не стал спасением. В нём не было ничего, кроме тьмы – давящей, тягучей, обволакивающей, как липкий туман, сквозь который невозможно пробраться. А может, я просто не хочу помнить? Может, моё подсознание отказывается показывать мне то, что я не готова увидеть?

Я открываю глаза и понимаю, что утро уже наступило. В квартире тихо. Слишком тихо. Тишина, которая обычно кажется уютной, теперь давит, как тяжёлый груз. Я медленно поднимаюсь с дивана, ощущая себя так, будто только что пережила затяжную болезнь. Всё тело ломит, в висках пульсирует тупая боль, а в груди – тяжесть, которую невозможно снять.

Тянусь к телефону. Экран пуст. Ни звонков, ни сообщений. Максим не звонил. Да и с чего бы? Он уже сделал свой выбор, и я больше не часть его жизни.

Я поднимаюсь с дивана и направляюсь в кухню. Движения мои механические, отточенные годами привычек. Включаю кофеварку. Кофе сейчас нужен мне не столько ради бодрости, сколько ради привычного ритуала, который хоть как-то помогает держаться за реальность.

Открываю холодильник. Он почти пуст. Только бутылка воды и пара запаянных пачек молока с долгим сроком хранения, оставленных, видимо, кем-то из клининга. Ну, конечно. Эта квартира давно перестала быть домом. Здесь делали регулярную уборку, но никто не жил. Никто не готовил, не смеялся, не делился новостями за ужином. Это просто место, где мы изредка ночевали.

Но вот вопрос, который не даёт мне покоя: “Как давно в этом моем доме живёт ложь?”

Я наливаю кофе в чашку и смотрю, как тёмные капли падают в керамику, окрашивая поверхность вихрем. Мысли снова возвращаются к Максиму. К тому, как всё началось. Как давно он с ней? Этот вопрос стучит в висках, как навязчивый ритм, от которого невозможно избавиться.

Я ненавижу его. Ненавижу за то, что он сделал с нашей семьёй. Но больше всего я ненавижу себя за то, что не увидела этого раньше. За то, что не заметила, как всё начало рушиться.

Когда началось это предательство?

Я строю в голове логические цепочки, пытаясь понять, где именно я упустила момент. Максим начал отдаляться не так давно. Он всегда уходил с головой в работу, бывало приходил поздно, уставший, раздражённый. Но за последнее время все изменилось еще значительней, в худшую сторону. Я списывала это на обоюдную загруженность, на усталость. Ведь он всегда был трудоголиком. Мы были.

Но что, если всё было не так? Что, если он начал изменять мне ещё до того, как я это заметила?

Может, всё началось, как только Алиса появилась в нашем доме? Как только он увидел её в первый раз? Я моргаю, тяжело сглатываю комок в горле.

Это, почему-то, обжигает сильно. Я вспоминаю, как он смотрел на неё. Сначала – сдержанно, нейтрально. Потом… Потом что? Что я упустила?

Я не замечала ничего странного? Нет. Не хотела замечать. Не могла поверить в то, что он способен на такое. А он оказался способен. Мой муж. Отец моего сына. Человек, которому я отдала двадцать лет своей жизни.

Я была слепой.

Либо безоговорочно верила в его ложь. Что он забыл Дашу и все, что было с ней связано. Пока перед глазами не появилась ее точная копия.

Звонок телефона резко выдёргивает меня из мыслей. Я вздрагиваю, поворачиваю голову. Рома стоит в дверях кухни. Он выглядит ужасно. Будто не спал ни минуты. Под глазами тёмные круги, взгляд потухший, плечи опущены. Он механически подносит телефон к уху.

– Да? – его голос звучит глухо, без эмоций.

Пауза.

– Отменяется. Банкет не будет. Всё.

Он даже не повышает голос. Не злится, не кипит яростью, как вчера. Говорит спокойно, почти безэмоционально. Я уже знаю, о чём идёт речь. Свадьба. Его свадьба. Которая теперь не состоится.

Я смотрю на него, и сердце сжимается от боли. Боже… Как же его убило всё это. Он даже не может разозлиться по-настоящему. Он выгорел.

Рома сбрасывает звонок и поднимает на меня взгляд. В его глазах – что-то мёртвое, что-то раздавленное, что-то, что он не даёт вырваться наружу. Я хочу сказать что-то. Что именно? Я не знаю. Но прежде чем я нахожу слова, он уже выходит из кухни.

Я остаюсь одна. С чашкой кофе, с пустотой внутри, с раскалёнными углями ненависти к тому, кого я любила всю свою жизнь.

Я ненавижу его за то, что он сделал с Ромой. За то, что он сделал со мной. За то, что он сделал с нашей семьёй.

Но сильнее всего я ненавижу себя. За то, что не увидела этого раньше. За то, что поверила ему. За то, что всё ещё ищу оправдания. За то, что даже сейчас, после всего, часть меня всё ещё любит этого мужчину.

Девочки, завтра возьму выходной. Продолжим в воскресенье. Тоже парочкой глав.