Текст книги "Развод. Цена искупления (СИ)"
Автор книги: Анна Гранина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
Глава 43.
Глава 43. Вика.
Вика.
Саундтрек Akmal “Раневская”
Зал суда пахнет старым деревом и канцелярской пылью. Холод пробирает сквозь плотный жакет, который я надела утром, чтобы выглядеть собранной. Ладони влажные, я сжимаю их под столом, пряча дрожь. Литвинов сидит рядом, перебирает бумаги с деловым спокойствием, которое я почти ненавижу. Как можно быть таким уверенным, когда всё рушится?
– Виктория Алексеевна, вы готовы? – спрашивает он тихо, не отрываясь от документов.
Киваю. Горло сжимает, но я не покажу слабость. Не здесь. Двадцать лет назад я стояла в другом зале – в белом платье, с дрожащими руками и улыбкой, от которой болели скулы. Тогда Максим смотрел на меня иначе. Тогда я верила, что это навсегда. А теперь? Теперь только холодный стол и его взгляд с другой стороны баррикад.
Судья – женщина с сухим лицом и усталыми равнодушными глазами – листает дело, её голос монотонен, как метроном, отмеряющий конец.
– Стороны присутствуют. Волкова Виктория Алексеевна, Волков Максим Сергеевич. Заседание по делу о расторжении брака. Возражений по существу заявления нет?
Литвинов отвечает за меня:
– Нет, ваша честь. Моя доверительница настаивает на расторжении брака и просит оставить за собой новую квартиру, автомобиль и ателье. От остального имущества она отказывается.
Судья смотрит на меня поверх очков. Её взгляд пустой, формальный.
– Подтверждаете?
– Да, – голос глухой, но твёрдый. Я не дрогну.
Шорох с другой стороны зала. Максим. Я не смотрю на него, но чувствую его присутствие – тяжёлое, давящее. Когда-то я могла угадать его настроение по одному звуку шагов. Теперь это просто шум, от которого хочется закрыть уши.
Адвокат Максима встаёт, поправляет галстук.
– Ваша честь, – его голос спокойный, уверенный, – мой доверитель не возражает против расторжения брака. Однако он считает предложенный раздел имущества несправедливым. Господин Волков настаивает на передаче госпоже Волковой не только указанных активов, но и дома, дополнительного автомобиля, а также открытия счёта, на который будут поступать средства от его бизнеса. Это значительные суммы, которые обеспечат её будущее.
Я замираю. Литвинов поворачивается ко мне, брови слегка приподнимаются. Даже он не ожидал. Тишина в зале густеет, и я наконец смотрю на Максима.
Его глаза встречают мои. Лицо непроницаемо, но в глубине взгляда – что-то странное. Не гнев, не упрямство. Вина? Или усталость? Рубашка под пиджаком помята, волосы растрёпаны. Он выглядит так, будто не спал. Но это смирение… Это не он. Не тот Максим, который всегда держал всё в своих руках.
Судья хмурится, возвращается к бумагам.
– Господин Волков, подтвердите ваши намерения.
Он кивает, голос низкий, без прежней силы:
– Да, ваша честь. Я хочу, чтобы Вика получила больше. Дом, машину и счёт. Это моё решение.
Я сжимаю зубы. Зачем он это делает? Двадцать лет назад он подарил мне кольцо и обещание. Теперь – дом и деньги? Это не подарок. Это груз, который он хочет повесить мне на шею, чтобы я тащила его дальше. Но я не возьму. Не хочу.
Литвинов шепчет:
– Виктория, это неожиданно. Вы можете отказаться.
– Я не хочу, – отвечаю резко. – Мне не нужно его подаяние.
Он кивает, встаёт.
Судья смотрит на меня, потом на Максима.
– Вы слышали позицию госпожи Волковой. Настаиваете на своём предложении?
Максим медлит. Секунда тянется. Я вижу, как он сжимает кулаки, как напрягается его челюсть. Потом качает головой.
– Да, ваша честь, настаиваю.
Его голос ломается на последнем слове. Я отворачиваюсь. Не хочу видеть. Не хочу слышать.
Адвокат тихо настаивает чтобы я приняла волю Макса и я, скрипя зубами, соглашаюсь. Иначе это никогда не закончится!
– Виктория Алексеевна? – вновь вопрос от судьи.– Ваше решение?
Литвинов берет слово:
– Ваша честь, моя доверительница подтверждает согласие на принятие дополнительного имущества и средств.
Судья записывает, голос снова становится монотонным:
– Учитывая согласие сторон, суд постановляет: брак между Волковой Викторией Алексеевной и Волковым Максимом Сергеевичем расторгнут. Госпоже Волковой передаётся… – краем уха слышу адреса и все остальное. – Остальное имущество остаётся за господином Волковым до отдельного рассмотрения, если таковое последует. Заседание окончено.
Удар молотка. Глухой. Окончательный.
Я выдыхаю. Всё. Свободна.
Литвинов кладёт руку мне на плечо.
– Поздравляю, Виктория. Это победа.
Победа? Я не чувствую её. Только пустоту. Встаю, ноги дрожат, но я иду. Прохожу мимо Максима, стараясь не смотреть. Но он встаёт, перехватывает мой взгляд.
– Вик, – голос тихий, почти сломленный.
Я останавливаюсь. Не оборачиваюсь.
– Что?
– Ты уверена?
Поворачиваюсь к нему. Его глаза красные, под ними тёмные круги. Он выглядит разбитым, но я не верю. Не хочу.
– Уверена, Макс. Это ты всё решил. Не я.
Он открывает рот, но молчит. Я ухожу. Слышу, как его адвокат шепчет, как Максим опускается на стул. Он не идёт за мной. Хорошо.
В коридоре холодно. Прислоняюсь к стене, закрываю глаза. Сердце колотится, грудь сжимает. Хорошо, что Ромка не здесь. Он уехал в Англию две недели назад – я настояла. Он хотел приехать, звонил, голос дрожал: «Мам, я должен быть с тобой». А я сказала: «Нет. Живи своей жизнью. Я справлюсь». И он послушал. Слава богу. Если бы он видел это – Максима с его нелепой щедростью, меня с этой пустотой внутри, – он бы не выдержал. Мой мальчик и так слишком много взял на себя. Пусть там, в Лондоне, дышит свободно. Хоть кто-то из нас должен.
Литвинов подходит, смотрит с тревогой.
– Вы в порядке?
– Да, – лгу я. – Просто устала.
– Это нормально. Если что-то понадобится – звоните.
– Спасибо.
Он уходит, оставляя меня одну. Я стою, слушаю, как шаги растворяются в пустоте коридора. Свободна. Двадцать лет – и всё кончено. Он хотел дать мне больше, но я не взяла. Потому что это не деньги, не дом. Это его вина, которую он пытался засунуть мне в руки. А я её не приму. Я вспоминаю, как он стоял у алтаря, как смеялся, когда Ромка родился, как обещал, что мы всегда будем вместе. Где всё это? Растворилось. Осталась только я. И Рома, далеко. И пустота, которую я несу с собой.
Толкаю тяжёлую дверь суда и выхожу на улицу. Ветер бьёт в лицо, холодный и резкий. Иду к машине, не оглядываясь. Потому что оглядываться больше некуда.
Девочки, перед тем как писать эту главу я долго думала. Мне хотелось передать эмоции героев их мысли. Я не стремилась блеснуть знаниями в юридическом аспекте. Все же я пишу любовный роман, а не юридическую хронику. Поэтому прошу не критиковать, если вы видите несостыковки с тем как должно это происходить. Я не стала рыться в законах и смотреть в интернете записи судебных заседаний. Чтобы с точностью перенести это на страницы романа. Считаю это ненужным и скучным. Наслаждайтесь эмоциями как делаю это я пока пишу главы. Всех обнимаю и благодарю за понимание.
Глава 44.
Вика.
Саундтрек к главе Татьяна Буланова «Не плачь»
На кухне достаю виски. Бутылка почти пуста – я пила её последние дни, когда нервы рвались. Наливаю полный стакан, не разбавляя. Первый глоток обжигает, второй глушит мысли. Сажусь, смотрю в окно. Огни города чужие, холодные. Как я.
Сегодня всё кончилось. Он стоял в суде, с красными глазами, с этой щедростью, от которой тошнит. Дом, машина, миллионы. Зачем? Чтобы я несла его вину? Я не хотела брать, но сдалась под взглядом Литвинова и судьи. И теперь ненавижу себя. Двадцать лет назад он дарил мне любовь. Теперь – цепи.
Виски жжёт вены. Хорошо, что Ромка в Англии. Он звонил вчера: «Мам, я могу приехать». Я сказала: «Нет. Живи». Он спорил, но послушал. Если бы он видел меня сейчас – с этим стаканом, с этой злостью, – он бы сломался. Пусть дышит там свободно. Хоть кто-то из нас должен.
Стук в дверь – резкий, настойчивый. Я вздрагиваю, ставлю стакан, иду, шатаясь. Открываю – и воздух застревает в горле.
Максим.
Он стоит на пороге, в мятом пиджаке, без галстука.. Щетина, сжатые губы. Он трезвый. И злой.
– Что ты тут делаешь? – голос мой резкий, невнятный, ломается под тяжестью виски и злости. Я прислоняюсь к стене, чтобы не упасть, смотрю на него, щурясь. – Пришёл позлорадствовать?
Он молчит, смотрит. Его взгляд скользит по мне – по волосам, что падают волнами на плечи, по груди, что вздымается с каждым рваным вдохом. Я вижу это в его глазах – он всё ещё считает меня красивой. Даже такой – пьяной, сломленной, ненавидящей. Особенно такой.
– Я не злорадствую, Вик, – говорит он наконец, голос низкий, ровный, но в нём дрожь. – Я пришёл узнать, всё ли с тобой в порядке.
Я смеюсь – горько, надрывно, звук эхом бьётся о пустые стены. Слёзы жгут глаза, я прижимаю руку ко рту, чтобы подавить рыдание, но оно рвётся наружу.
– В порядке? – кричу я, голос срывается. – Я хорошо выгляжу? Двадцать гребаных лет, Максим! А ты стоишь тут и притворяешься, что тебе не всё равно?
Он шагает ко мне, руки всё ещё в карманах, лицо тёмное от гнева и боли.
– Мне не всё равно! – рявкает он, голос режет воздух. – Ты думаешь, я этого хотел? Думаешь, я планировал, что всё так кончится?
Я отталкиваюсь от стены, шатаясь, иду к нему, сокращая расстояние. Слезы текут, я не вытираю их.
– Ты изменил мне! – шепчу я, и голос дрожит, как струна, готовая лопнуть. – Ты предатель, Максим! Предал меня, Ромку, всё!
– Я не… – он обрывает себя, выдыхает резко, зло. – Я не хотел! Это была ошибка, Вик! Ошибка!
– Ошибка? – кричу я, толкая его в грудь. Он не отступает, хватает меня за запястья, сжимает. – Ты спал с ней в нашей спальне! Ты сломал мне жизнь! А теперь орёшь про ошибку? Ты с ней общался, а мне лгал! После нее ко мне шел!
– Я люблю тебя! – орёт он в ответ, встряхивая меня. Его лицо красное, вены на шее вздулись, глаза блестят лихорадочно. – Всё ещё люблю! Тебя одну люблю и любил!
Я задыхаюсь. Его слова – как удар в живот. Я вырываюсь, бью его по груди, кричу:
– Отпусти меня! Ты не имеешь права это говорить! Не имеешь права меня любить!
– Я не отпущу тебя! – рычит он, притягивая меня ближе. – Не могу, Вик! Не хочу!
Его руки жёсткие, горячие, глаза в моих – полные боли, гнева, отчаяния. Я ненавижу его. Хочу ударить, выгнать, вырвать из себя. Но не могу. Виски в крови, его запах, его тепло – всё рвёт меня на части. Я кричу, толкаю его, он держит крепче.
– Ты ублюдок, Максим! – голос срывается, слёзы текут по щекам.
– Может быть, – шепчет он, и его рука касается моего лица, убирает волосы. Нежно, трепетно, так не похоже на его крик. – Но я скучал по тебе. Боже, как я скучал.
Я замираю. Дыхание рвётся, грудь болит. Он смотрит на меня – так, будто я единственная на свете. И я сдаюсь. Не могу больше бороться. Ненавижу его. Скучаю по нему. Хочу его.
Он притягивает меня за талию, я не сопротивляюсь. Его тело знакомое, родное, и я ненавижу себя за это. Слёзы текут, я шепчу:
– Это в последний раз, понимаешь? В последний.
– Знаю, – бормочет он, касаясь губами моего виска. – Просто позволь мне… в последний раз.Я замираю. Дыхание рвётся, слёзы текут. Он смотрит на меня – так, будто я единственная. И я ломаюсь. Он притягивает меня за талию, я не сопротивляюсь.
– Это в последний раз, – шепчу я, голос дрожит. – Понимаешь?
– Знаю, – бормочет он, касаясь губами моего виска. – Просто позволь мне… в последний раз.
Руки дрожат, я рву его рубашку, пуговицы летят. Он стонет, когда я касаюсь его кожи. Целую его грудь – нежно, отчаянно. Он сжимает меня, ведёт к дивану. Мы падаем. Платье падает к ногам, его руки на мне – жадные, родные. Я дрожу под его взглядом. Он шепчет:
– Вик… пожалуйста.
Его губы находят мои – жадно, требовательно. Я целую в ответ, ногти впиваются в его волосы. Он входит в меня – медленно, мучительно. Мы задыхаемся, ощущения рвут. Я обхватываю его ногами, он дышит мне в шею.
– Я люблю тебя, – шепчет он, голос ломается. – Боже, Вика, я так сильно тебя люблю.
Я не отвечаю. Руки дрожат, пальцы тянутся к его рубашке, расстёгивают пуговицы. Он вздрагивает, когда я касаюсь его кожи. Его стон – низкий, горловой – отдаётся во мне. Я прижимаюсь губами к его груди, целую – нежно, отчаянно. Он сжимает мою талию, ведёт к дивану. Мы падаем – ворох рук, ног, страсти.
Платье падает к ногам, его руки на мне – жадные, знакомые. Я голая, дрожу под его взглядом. Он смотрит – на мои изгибы, шрамы, всё, что он знает наизусть. Я его. Даже сейчас. Он шепчет:
– Вик… пожалуйста.
Его губы находят мои – жадно, требовательно. Я целую в ответ, впиваюсь ногтями в его волосы. Он стонет, руки скользят по мне, заново открывают. Когда он входит в меня, это медленно, мучительно. Мы оба задыхаемся, ощущения рвут на части. Я обхватываю его ногами, притягиваю глубже. Он дышит мне в шею, двигается – ритм наш, старый, родной.
– Я люблю тебя, – шепчет он, голос дрожит. – Боже, Вика, я так сильно тебя люблю.
Я не отвечаю. Не могу. Слёзы текут, тело говорит за меня – бёдра встречают его, ногти царапают спину. Я близко, он чувствует это. Когда я кончаю, его имя срывается с губ, тело дрожит. Он следует за мной, его тепло заливает меня. Это конец. Наш конец.
Утро приходит тихо, как палач – убийца. Свет режет глаза, воспалённые от слёз и виски. Максим рядом, рука на моём бедре – тяжёлая. Я смотрю на него – морщины, легкая седина, которой еще недавно не было. И понимаю: это всё.
– Вставай, – голос мой мёртвый, холодный.
Он открывает глаза, смотрит – боль, растерянность.
– Вик… – начинает он.
– Я была пьяна, – перебиваю я, слёзы текут. – А ты этим воспользовался.
Он кивает растерянно.
– Я плохой человек, Вик, – шепчет он, а у меня слёзы катятся. – Есть возможность – я пользуюсь. Всегда пользовался.
– Забудь эту ночь, понял? – кричу я, срываясь. – Забудь меня!
Он встаёт, подходит, хватает мои руки.
– Забыть тебя? – голос ломается, его еле слышно. – Никогда. А ты будь счастлива. Ты свободная. Красивая женщина.
Слёзы душат. Я шепчу:
– Я буду. Без тебя.
Он вытирает мое мокрое лицо дрожащей рукой.
– Прости, – бросает он. – Я не хотел… так.
– Уходи, – шепчу я, слёзы – предатели все– равно капают. – Просто уходи.
Дверь щёлкает. Я падаю на диван, рыдаю – громко, надрывно, пока голос не пропадает. За нас. За любовь, что умерла.
Глава 45.
Максим.
Я вваливаюсь в свою новую квартиру – тесную, чужую, с голыми стенами и запахом краски. Ключи падают на пол, звенящий звук режет нервы. Утро после Вики – как удар в грудь, острый и тяжёлый. Её слёзы, её «уходи», её запах на моей коже – всё жжёт, не отпускает. Я падаю в кресло, сжимаю голову руками. Общий дом с Викой – там я быть не могу, не вынесу её теней. Здесь – пустота, но моя. Двадцать лет. И всё кончено.
Голова гудит, глаза красные – от бессонницы и её взгляда, что режет до сих пор. Я люблю её. Всё ещё люблю. Сказал ей вчера, но она не поверила. После той ночи с Алисой, после всего – очевидно как то, что сейчас день. Я ненавижу себя. Но вчера она была моей. В последний раз. И это рвёт меня изнутри.
Глухой стук в дверь – резкий, хаотичный, как будто кто-то бьёт кулаками. Я встаю, шагаю к двери, открываю – и передо мной Алиса.
Она врывается, как буря. Волосы спутаны, глаза дикие, зрачки расширены, губы дрожат. Пальто нараспашку, платье порвано на плече, руки трясутся. Она не в себе – дрожь, безумный взгляд, рваное дыхание. Психически сломлена, одержима, и это бьёт в глаза.
– Ты где был? – кричит она, голос срывается, высокий, надломленный. – Всю ночь с ней, да? С Викой? Я знаю, что ты был у нее.
Я сжимаю кулаки, гнев вскипает, горячий и тяжёлый.
– Убирайся отсюда, – рычу я, голос твёрдый, как сталь. – Сейчас же!
Она смеётся – резко, безумно, шагает ко мне, хватает за рубашку, пальцы впиваются в ткань.
– Убираться? – визжит она, лицо искажено. – Ты мой, Максим! Я всегда видела, как ты на меня смотришь! Я помогла тебе понять, что ты любишь меня, а не Вику!
Я хватаю её за запястья, сжимаю до хруста, отшвыриваю к стене. Она ударяется, но цепляется снова.
– Ты дура? – кричу я, голос режет воздух. – Между нами ничего не могло быть! Ты больная тварь!
Её смех переходит в хрип, она смотрит на меня, глаза горят – безумие, одержимость.
– Нет, ты любишь меня! – кричит она, голос дрожит, но в нём фанатичная уверенность. – Я видела твои взгляды! Все эти годы – ты любил… Я просто помогла тебе это понять! Препараты – они открыли тебе глаза и показали правду! Ты мой, Максим! Я же Даша. Даша-а-а-а…
Я замираю. Препараты? Даша? Гнев взрывается, я хватаю её за плечи, встряхиваю так, что голова мотается.
– Что ты несёшь, сука? – рычу я, прижимая её к стене. – Ты в себе вообще?
Она вырывается, падает на колени, но голос её режет:
– Вика думает по-другому! Я ей всё рассказала! Про ту ночь, как ты был со мной нежен и страстен! Ты отличный любовник в постели! Она ненавидит тебя, Максим! А ты любишь меня, я знаю!
Сердце падает, кровь стынет. Я хватаю её за ворот пальто, тяну вверх, кричу в лицо:
– Что ты сказала Вике, сука? Я тебя, блядь, удавлю! За Вику, за сына, за семью мою!
Она смотрит на меня, слёзы текут, но улыбка – безумная, пугающая.
– Я помогла тебе понять, – шепчет она, голос дрожит. – Препараты – в кофе, в еде. Месяц! Ты видел Дарью, но хотел меня! Ты шептал её имя, когда целовал и ласкал меня!
Я отпускаю её, шагаю назад. Голова кружится, мир рушится. Препараты? Дарья? Целовал и ласкал? Та ночь – смятые простыни, её запах, её тело подо мной – реальна, как этот момент. Я сжимаю виски, рычу:
– Ты что натворила? Ты больная мразь! Я никогда тебя не любил! Как и ее, блять, не вспоминал двадцать лет!
Она встаёт, шатаясь, смеётся – тихо, страшно, слёзы текут.
– Ты любишь меня, – шепчет она. – Я её копия! Ты всю жизнь любил Дарью, а я – это она! Вика ушла, а я осталась! Ты мой!
Я шагаю к ней, голос холодный, властный:
– Кто тебе это дал? Говори, или я вытрясу из тебя всё!
Она качает головой, улыбка кривится.
– Не скажу, – шепчет она. – Ты всё равно мой.
Я смотрю на неё – дрожащую, с безумными глазами, с этим страшным смехом. Она не в себе. Одержима мной, больна. И я не отпущу её. Хватаю телефон, набираю Сергея – начальника охраны.
– Серёга, – голос мой твёрдый, как приказ. – Бери ребят, приезжай. Срочно. Девка тут, в квартире. Заберите её. Держите под замком, пока я не разберусь. Она псих, опасна. Живо!
Алиса смотрит на меня, глаза расширяются, смех обрывается.
– Что ты делаешь? – визжит она, бросаясь ко мне. – Ты не можешь! Ты любишь меня!
Я отталкиваю её, она падает на диван, кричит:
– Ты мой! Ты не можешь так со мной!
– Заткнись! – рявкаю я, нависая над ней. – Сиди тут, пока они не приедут. Ты мне всё расскажешь, поняла? Всё, что ты натворила, больная сука!
Она съёживается, слёзы текут, бормочет:
– Ты любишь меня… ты пожалеешь…
Я падаю в кресло, руки сжимают подлокотники, внутри – гнев и пустота. Она одержима мной. Разрушила всё. Вика думает, что я с ней спал – и я сам в этом уверен, та ночь слишком чётко в голове. Препараты. Дарья. Я предал Вику, я знаю это. И она ушла. Рома уехал. Всё потеряно.
Я смотрю на неё – больную, сломленную, что бормочет о моей любви, глядя в пустоту. Жду охрану. Расследование начнётся. Я вытрясу правду. Но внутри – только боль. Слишком поздно.
Глава 46.
Максим.
Я вхожу в свой офис, и холодный свет ламп бьёт по глазам, как в комнате допросов. Пиджак падает на стул, я сажусь за стол, ощущая тяжесть вчерашнего дня в каждом движении. Утро после Вики – это не просто усталость, это боль, что вгрызается в грудь и не отпускает. Её слёзы, её дрожащий голос, её запах, что всё ещё цепляется к моей коже, – всё это преследует меня, как призрак. Новая квартира, куда я вернулся вчера, – “тесная”, чужая, без уюта и ощущения спокойствия– не дом. Общий дом с Викой остался в прошлом, и я не могу туда вернуться, не вынесу быть там без нее. Он словно склеп, стоит напоминанием о счастливых моментах и… о том как там всё умерло. Здесь оглушающе пусто, как и вся моя жизнь теперь.
Двадцать лет. И всё кончено.
Дверь открывается, и входит Сергей – начальник охраны. Высокий, жилистый, с лицом, будто высеченным из камня. Не зря я его из органов к себе переманил. Понимает, что от него хотят с первых слов.
Он молча садится напротив, и я чувствую, как напряжение в комнате густеет.
Алиса. Её безумные глаза, её крики про Дарью, её дрожащие руки – всё это всплывает передо мной, и гнев снова вскипает, горячий и тяжёлый. Что мне безумно хочется сжать ее тонкую шею и сжать посильнее. Блять, я в психа превращаюсь? Чем эта тварь меня кормила?
– Где она? – спрашиваю я голосом не терпящим возражений.
– Сидит на корпоративной квартире, под замком. Двое ребят её стерегут круглые сутки.
Я киваю, пальцы сжимаются на столе. Вчера, когда её уводили, она визжала, бормотала что-то про мою любовь, цеплялась тонкими пальцами за стены до кровавых следов.
Она не в себе, это ясно, как день. Но мне не до её безумия. Мне вообще похрен на все и всех кроме моей семьи. Эта сука сумела пробраться к нам так близко и разрушила нашу жизнь.
– Что она сказала? – голос мой режет воздух, и я вижу, как Сергей слегка напрягается.
– Пока молчит, – говорит, глядя мне в глаза. – Бормочет бессвязно, но ничего толкового. Давим, но аккуратно. Если пережать, она совсем сломается.
– Мне плевать, сломается она или нет, – цежу я, наклоняясь вперёд. – Она травила меня, Сергей. Месяц сыпала мне какую-то дрянь в кофе, в еду. Я хочу знать, кто ей это дал. Выясняй.
Он кивает, достаёт блокнот, делает пометку. Я откидываюсь в кресле, чувствуя, как гнев смешивается с болью.
Вика.
Её лицо – последнее, что я вижу перед сном, и первое, что всплывает утром. Она думает, что я спал с этой больной сукой. И я сам в это верю – та ночь в спальне, как в туманном мареве. Смятые простыни, её запах, её тело подо мной – всё слишком реально, чтобы быть ложью.
Я предал жену в нашем же доме. И она ушла.
Её мягкий голос, её окутывающее тепло – всё, что у меня было, теперь потеряно.
Я ненавижу себя за слабость, за то, что не заметил, как Алиса влезла в мою жизнь и раздавила всё, что я строил. Почему я не проверил ее от и до? Почему я решил раз Рома ее выбрал, раз привел в наш дом, то ей можно доверять? Дебил, блять.
– Уже работаем, – продолжает Сергей, прерывая мои мысли. – Проверяем её связи, звонки, счета. Она упоминала Дарью. Это та, что была с вами связана раньше?
Дарья. Имя из прошлого, что я пытался вычеркнуть. И я ее вычеркнул из своей жизни. В том, что ее не стало она виновата сама. Покатилась вниз по наклонной: выпивка, гулянки, бесконечные дебоши и веселье. Потом притоны и наркотики. Моей вины в этом нет. Она сама выбрала такой путь. Я поступил с ней честно, расстался по-нормальному. И даже Вика, в моей жизни как женщина, появилась позже. Когда болезнь по имени Даша закончилась.
Вика… я понимаю, как ей было тяжело. Я понимаю ее страхи и принимал их. Но ни единого раза рядом с ней мне не хотелось к Даше. Это был мой осознанный выбор. Я Птичку даже в мыслях не передавал ни разу за двадцать лет. А тут…
Я сжимаю челюсть, киваю.
– Да, давно, – голос мой глухой, но твёрдый. – Алиса несла чушь про неё. Выясни, есть ли связь. И где она взяла препараты. Это не аптечная дрянь, это серьёзно.
– Понял, – отвечает начбез, записывая. – Вы сдали анализы?
– Утром, – говорю я, глядя в окно, где серое небо давит на город. – В клинике. Сказали, неделя. Исследования сложные, результаты не быстрые. Но если что-то в моей крови найдется… – сжимаю челюсть еще сильнее. Ярость по венам течет. – Тогда подключим полицию.
Сергей кивает, делает ещё одну пометку.
С Ромкой тоже один пиздец за другим. Кто я в его глазах? Мудак? Как минимум. Но вырос он настоящим мужиком, это радует. За мать горой стоит. он всегда таким был. Пока я по командировкам мотался по миру, пока я бизнес строил. Птичка сына растила. Как же она стремилась и переживала, что у нас отношения не складывались. И тольк овсе наладилось, только он стал вникать во все вопросы по работе… Пиздец пришел.
Хорошо, что он в Англию уехал. Там остынет и я буду раз за разом пытаться с ним на контакт выйти.
И я его понимаю сейчас, он не отвечает ни на один мой звонок. Я набирал – раз, два, десять. Писал.
Молчание. Полный игнор.
Он ненавидит меня, и я его не виню.
Я пытался наладить всё, хотел объяснить, но он не идёт на контакт. Ни разу. Даже стартап свой продал.
А я его выкупил через подставную фирму. Идея отличная была. Бизнес план его шикарный с полным расчетом сроков и окупаемости.
Думал, это будет мой способ сказать: «Я всё ещё с тобой». Но теперь я все четче понимаю, что он не простит.
– Держите её под контролем, – говорю я Сергею, – Пока не узнаем всё. Она не выйдет, пока я не вытрясу правду. Если ее поведение не изменится, придется пригласить психиатра или… не знаю, психотерапевта. Она ж неадекватная блять.
– Специалиста найду если нужно,– отвечает он, вставая. – Ещё что-то?
– Пока нет. Иди. И шевелись.
Он уходит, дверь закрывается тихо, и я остаюсь один.
Тишина давит, телефон молчит. Я смотрю на него, жду – вдруг Птичка позвонит? Или Рома. Но ничего.
Ждать еще целую неделю результатов анализов. Меня все, сука, бесит! Я сам себя бешу! Но если там что-то найдут, я раздавлю Алису.
Но что это изменит?Время назад не отмотать. Развод, блять, уже состоялся! Сын меня знать не хочет. Я один в этой жизни, с этой болью, что режет грудь и с ненавистью размером со Вселенную.
Расследование идёт.
Я узнаю правду. Но она не вернёт мне семью. Слишком поздно.
