Текст книги "Пока не развели мосты (СИ)"

Автор книги: Анна Аникина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глава 7

На выпускном курсе было почти совсем легко. Училище уже становилось маловато, как становились узкими в плечах форменные нахимовские шинели.

Все ребята на их курсе резко рванули в рост. Кроме, разве что, Весёлкина. Того почему-то больше тянуло вширь.

– Ну что носы повесили? Зачёт сегодня по баскетболу. И вы должны быть бодры, – преподаватель физической культуры по фамилии Цой выразительно глянул на Бодровского. И все уже знали, что будет дальше, – И веселы, – взгляд на Весёлкина, который мгновенно стал пунцовым. Физкультура явно не была его любимым предметом. Юрка так вообще не мог понять, как это недоразумение продержалась в училище почти семь лет.

Шутка была уже бородатая, но физруку она явно нравилась. Не во всяком взводе сразу есть и бодрый, и весёлый нахимовец.

– Бодря, спорим на желание. Трехочковые. Десять из десяти, – предложил Ветров.

Он прекрасно знал, что у Юрки отличное владение мечом. Хоть футбольным, хоть волейбольным или баскетбольным. И габариты позволяют играть не просто хорошо, а очень хорошо. Не зря ж они за сборную училища выступают.

– Слипнется, Ветер. Двухочковые, – Бодровский протянул руку, чтобы скрепить спор. Захаров разбил.

Бедный Весёлкин очередной раз "шёл на тройку".

– Миха, давай. За взвод! – подначивал его Бодровский.

– Бодря, не тронь говно..., – тихо посоветовал Вадим.

Скорость, с которой коротконогий Весёлкин регулярно добегал до начальства, не переставала удивлять однокурсников.

Как и следовало ожидать, Весёлкин был отправлен пересдавать.

– Вот увидишь, в увал в субботу пойдёт и глазом не моргнет, – злился Бодровский.

– Давай... Десять из десяти, – напомнил Ветров предмет спора.

– Ветер, только пиво не загадывай больше. У меня теперь от одного слова голова болит, – Юрка взял мяч. Постучал об пол.

– Бодровский, не стучи, денег не будет, – выдал физрук.

– Так, вроде ж, не свистеть, – во все тридцать два улыбнулся Юрка, кивая на физруковский свисток.

– Договоришься! Давай! Ты ещё зачёт не сдал.

На зачёт надо было попасть три из пяти. Юрке это одной левой. Что он и сделал. Левой три подряд. Потом три подряд правой.

– Бодровский, хорош выпендриваться! Как положено делай!

Юрка послушно кивнул. И забил с двух рук ещё три. Обернулся в Ветрову и Захарову. Ну что, товарищи, теперь его очередь желание загадывать. Осталось один раз забить.

Не зря, ох, не зря мичман Нестеров всё время приговаривает: "Не кажи гоп, пока не перепрыгнешь!". Десятый мяч прокатился по ободу корзины и под удивлённый взглядом всего взвода выпал наружу. Юрка чуть вслух не выругался.

– Ничего, Бодря. Бывает, – утешал его Вадим, – Зачёт же получил.

Осталось теперь ждать, что такого придумает для друга Ветров. А они с Захаровым фантазию имели дай боже!

Глава 8

Ветров с Захаровым думали аж до вечера. Пока им не попалось на глаза объявление об училищном смотре-конкурсе чтецов. Туда приглашались все желающие.

– Значит, Бодря, ты у нас теперь горячо желающий читать стихи. Будешь, так сказать, защищать честь взвода на конкурсе. Приветствуется исполнение классических поэтических произведений, – процитировал Ветров объявление.

– Блин, Ветер... Ты как знал, да? Ненавижу стихи, да ещё и классику!

– Зато не пиво, как заказывал. Выбирай из списка рекомендованных стихов. Я, между прочим, сам сходил взял для тебя, – ехидничал Вадим.

– Давай пальцем ткну. Нечего выбирать, – и Юрка действительно ткнул в список пальцем, – Лермонтов "Белеет парус одинокий", – глянул в листочек, – Ну карта не лошадь, к утру повезёт*.

– Не, Бодря, там всего три строфы. Это для "карасей" стихотворение.

– А кто сказал, что я должен читать длинное? Всё. Выбрали. Позориться, так по-быстрому.

В день конкурса Бодровский не знал, куда себя деть. В жюри, оказывается, должна была быть Марина Евгеньевна – их новая англичанка. Совсем молоденькая девочка, только после пединститута. На неё у Бодровского имелись виды. Ну и что, что четыре года разница. Зато фигурка у неё – отпад. Бодровский никогда не был таким фанатом изучения иностранного языка, как в этот год. И вот теперь он должен был выглядеть перед ней круглым идиотом. Обидно, конечно. Но спор – дело святое.

В зале по случаю конкурса почти всё училище. Юра поправил китель перед выходом на сцену. Сгреб пятерней волосы назад. Его кидало то в жар, то в холод.

– Бодря, зеркало дать? – шептал Ветров.

– Иди на хрен, Ветер, без тебя тошно.

– Давай. Болеем за тебя, – похлопал Юрку по плечу Нестеров.

– Михаил Юрьевич Лермонтов, – торжественно начал вышедший на авансцену Бодровский, – "Белеет парус одинокий".

И сдуру глянул на жюри. Конечно, Марина там сидела. Разглядывала его. На блузке аж две расстегнутые пуговицы. Юрке бы надо стихотворение рассказывать, а у него взгляд залип на вырезе её блузки. Он нервно сглотнул.

 
– Белеет парус одинокой
В тумане моря голубом!..
Что ищет он в стране далекой?
Что кинул он в краю родном? – выдал Юрка на одном дыхании и снова поднял глаза на Марину.
 

Она смотрела на сцену, но в этот момент ей что-то на ухо шептал капитан-лейтенант Самойлов, офицер-воспитатель первокурсников. Марина заулыбалась.

 
– Играют волны – ветер свищет,
И мачта гнется и скрыпит…
Увы! он счастия не ищет,
И не от счастия бежит! – выдавил из себя Бодровский, сцепив зубы.
 

Кулаки зачесались. Непонятно, было, кому из них Марина улыбается. Ему или Самойлову.

Под ним струя светлей лазури, Над ним луч солнца золотой… А он, мятежный, просит бури, Как будто в бурях есть покой! – финишировал наконец Бодровский под бурные аплодисменты старшего курса.

Всё заняло, как выяснилось не больше минуты, но Юрке казалось, что вечность. Ветров сразу пожал другу руку.

– А ты, оказывается, большой артист! – похвалил Бодровского взводный.

– Ветер, там Самойлов скоро Марине в декольте носом упадёт.

– Так вот чего ты такое лицо сделал в середине! – заржал Вадим, – Мы-то думали, ты парус лицом изображаешь, а там, оказывается, мексиканские страсти.

– Не смешно, Ветер!

– Без обид, эта Марина... Не тот сорт...

– Это как?

– Ну, не знаю, как объяснить.

– Не знаешь – молчи! Это, Ветер, потому, что тебя ещё не накрыло.

Вадим плечами пожал.

– Накрыло вон Захара. Он на свою Иришку дышать боится.

– Может, и боится, только целовались они вчера на остановке очень даже смело, – буркнул Бодровский.

Димка Захаров со своей Ирочкой были идеальной парой. О такой любви, вот чтоб с первого раза и навсегда, наверное, мечтают все девочки. Димыч ждал, когда им обоим исполнится восемнадцать, чтобы спокойно жениться уже наконец. Бодровский с Ветровым таких планов даже в голове не держали. Где они и где такие вот серьёзные отношения.

Глава 9

Ближе к весне и выпуску накрыло светлым чувством Ветрова. Слова друга про «не тот сорт» Бодровский ему возвращать не стал. А вдруг он всё-таки ошибается насчёт ветровской Татьяны. Девушка была яркая. И папа у неё не последний человек в училище. Сама высмотрела себе кавалера. А Вадим и поплыл.

У Юрки с Мариной Евгеньевной всё же выгорело, что весьма польстило самолюбию Бодровского. Но одним его самолюбием всё и закончилось.

– Юра, это неправильно, – шептала она ему, прижимаясь ещё крепче.

– Что именно, Марин? Мне, слава богу, восемнадцать уже есть. К тебе никаких претензий.

– Ты мой ученик.

– И сейчас?

– Юра-а-а-а, – Марина явно таяла рядом с ним. Одной рукой отталкивала, а другой притягивала.

Юрка от этой ситуации потерял сосредоточенность. К итоговым экзаменам еле собрал себя в кучу.

К их выпускному из Нахимовского Марина Евгеньевна благополучно собралась замуж за того самого капитан-лейтенанта Самойлова. Видно, одной Юркиной харизмы оказалось маловато. Звёзд на погонах у него ещё пять лет не будет, а тут аж по четыре на каждом погоне и тёплая должность в Питере, а не в далёком гарнизоне.

Ветров посмотрел многозначительно, но ума хватило промолчать, не то был шанс схлопотать от друга. А бил Бодровский сильно.

Первые годы учёбы Юрка думал, что вот получит диплом и отдаст его отцу, мол, держи, ты же хотел именно этого. Но на последних курсах ему самому стало ясно, что отец сделал это ради него. Да, не справился с пацаном сам. Да, это было жёстко – отдать в училище домашнего разбалованного мальчика. Но толк из него определено вышел. Диплом получился красного цвета. Не без помощи Ветрова, конечно. Но зато теперь можно было поступить в любое училище без экзаменов. Юрка, не сомневаясь, выбрал училище имени Фрунзе.

А вот Вадим подумывал о Калининграде, там была его бабушка и брат учился. Были мысли и о Владивостоке – на Тихом океане у Ветрова начинал служить отец.

И вот тут Юрка был даже благодарен Татьяне. Она тоже оказалась на той чаше весов, что "за" училище Фрунзе. И друг остался в Питере. Захаров выбрал училище связи, базирующееся в Петергофе. У него тоже своя флотская династия.

Лета между выпуском и поступлением у них почти не было. Буквально пара недель – и Бодровский с Ветровым снова в летнем палаточном лагере. Бывшим питонам (сокращение от «воспитанники») к комарам, железным койкам и холодной воде не привыкать. А вот ребятам, поступающим после школы, тяжеловато.

Пришлось до кучи немного вправить мозги абитуриентам, приехавшим с флота после срочной службы. Те были постарше и понаглее. Попробовали было подмять под себя бывшую школоту и собрать "дань" в виде домашней жратвы.

Нахимовцев поступало аж двадцать человек с последнего курса. Месилово вышло жёсткое. Конечно, за драку могли и с абитуры попереть. Ветров с Бодровским вообще были уже зачислены, только приказа не было.

Питонам потребовалось несколько минут, чтобы закатать в матрацы и макнуть в озере двух самых борзых флотских. Действовали слаженно и сплоченно. Остальные разбежались сами и при дознании молчали как рыбы.

Глава 10

В училище первые три курса – снова казарма. И новый ротный – мичман Сидорюк. Казалось, что их с нахимовским воспитателем Нестеровым на одном заводе выпустили. Очень похожие дюжие мужики около сорока. Учили пацанов уму-разуму. За проступки драли как сидоровых коз. Но и в обиду не давали. Ни финансистам, ни вещевикам, ни продслужбе.

– Запомните! Куда матроса ни целуй – везде жопа! – громогласно объявлял Сидорюк пред строем, – Я с вас спрашиваю. И вы потом со своих матросов спросите. Только хорошее они будут воспринимать как должное, а вот плохое – как вашу личную говнистость.

Взводный и командир отделения были у первокурсников из курсантов старших курсов. Старшины. Это называется "практика". Они уже вовсю тестируют на только что поступивших теорию про "матросов и жопу". И сложно подчиняться и называть на "Вы" пацана, которого они отлично помнили по Нахимовскому. Всего-то на пару лет старше.

Казарменный уклад раз и навсегда приучил мальчишек к жесткой личной гигиене. Попробуй только лечь, не постирав носки и не вымыв на ночь ноги. Да, в холодной воде. Другой нет. Если утром тебя вычислят по личному запаху, расплаты не избежать. Самое безобидное – завяжут грязные носки галстуком-бабочкой прямо на шее нарушителя правил гигиены.

С бывших нахимовцев с одной стороны спрос был больше, а с другой – уважения к ним тоже. Да и проще с ними было и взводным, и преподавателям. Правила игры эти ребята знали. Нарушаешь? На здоровье. Но чтобы никто не знал. А нахимовцы за семь лет наработали тысячи способов облегчить себе казарменое существование.

К третьему, ещё казарменному курсу, Ветров и Бодровский уже сами вовсю проходили практику на первом курсе. Когда всё чувствовал на своей шкуре, всегда думаешь, прежде, чем сделать. Во ввереных им взводах порядок был идеальный. Сколько дежурный офицер белыми перчатками не возил. Чему положено блестеть – блестело, "как яйца у кота", чему положено чернеть – чернело.

На четвёртом курсе уже полагалось общежитие. А питерским курсантам позволили даже жить дома, чтобы не занимать и без того дефицитные койко-места. Этого времени ждали, как манны небесной. Особенно ветровская Татьяна. Юрка и не думал, что у Вадима с ней всё окажется настолько серьёзно.

Теперь они реже выбрались куда-то вдвоём или курсантской компанией. Татьяна обычно закатывала Вадиму сцену. И он часто сдавался. Ему было проще промолчать, чем выяснять с ней отношения.

Это был тот редкий выходной, когда отпустили в увольнение с обеда субботы и до вечера воскресенья. Они компанией собирались пойти в клуб. По-гражданке, естественно.

У большинства гражданская одежда хранились в училище. Ротный делал вид, что не в курсе, где. И регулярно устраивал показательные проверки каптерок, о которых примерно за час обязательно предупреждал. Так что гражданку успевали перепрятать. На самом деле, если курсанты где-то в городе нашумели, то меньше шансов нарваться на неприятности именно по-гражданке. Хотя любой патруль наметанным взглядом безошибочно определял этих парней в толпе. Но формально проверить не имели права. Иногда привлекали для проверки документов милицию.

Юрка уже прилично опаздывал. Сумка с формой оттягивала руку, он рылся в карманах джинсов в поисках жетончика на метро. Где-то ж он точно был. Очередь в кассу приличная. Рядом, как на грех, пасся патруль. На него уже поглядывали. Народу в вестибюле станции "Гостиный двор" было много. Место проходное. Суббота. Патруль уже разглядывал его прицельно. И не проскочишь мимо.

Вдруг ему прямо в ладонь сунули жетончик. Он поднял глаза. Перед ним стояла девушка примерно лет пятнадцати. Тоненькая. С прямой спиной и характерной для балетных причёской – низким гладким пучком. Огромные глаза и длинные, будто нарисованные, ресницы.

– Держи, – шепнула, – Пойдём, – взяла за руку.

Юрка опешил. В растерянности ничего и не ответил. Прошёл мимо раскрывшего рты патруля и милиционера. Сунул жетончик в турникет, отпустил на мгновение ладонь девушки.

Толпа понесла его к эскалатору. Он заозирался. Девушка нашлась десятком ступенек выше. Юрка помахал ей. "Спасибо", – выговорил внятно одними губами. Девушка улыбнулась.

Внизу у эскалатора он её дождался.

– Спасибо тебе. Спасла меня. Давай деньги отдам.

– Не надо, – она опустила длиннющие ресницы, – Я спешу.

– Спасибо, мой добрый эльф!

Девушка распахнула глаза. Потом, опомнившись, моментально влилась в толпу, и спустя несколько секунд Юрка уже потерял её из виду.

Глава 11

В голове у Аллы теперь звучало тихое: «Эльф». Она – эльф. Вот так нежно, красиво и сказочно. А не «каракатица», как её сегодня в классе Танька Фомина обозвала. Ясно, что от зависти.

Алла Ларионова в своём классе в Вагановском училище лучшая. Самая требовательная к себе. Самая терпеливая. Самая прыгучая. Поэтому и достаётся ей больше всех от завистливых одноклассниц.

Она увидела этого парня как-то сразу. Хотя в вестибюле метро была толпа. Выхватила взглядом. Он искал по карманам жетон. Как она поняла? Догадалась. А ещё он глянул на часы. Опаздывает? Краем глаза заметила хвост очереди к кассам. Военный патруль и милиционера сбоку. Им явно что-то было нужно от него.

Пара секунд. Алла даже толком не успела обдумать свой поступок. Она сунула ему жетончик, взяла за руку и провела мимо патруля. Идея сумасшедшая! Во-первых, потому что она никогда не брала парня за руку. Так чтоб не дуэт танцевать, а просто в жизни. Да ещё и совсем взрослого. А во-вторых, не понятно, с чего она решила, что защитит его от патруля и милиции.

Опомнилась уже на эскалаторе. Толпа рядом с турникетами оторвала их друг от друга. Стало грустно. Ладонь у него была теплая и сильная. Такой бы и поддержку смог сделать. Глупо было надеяться, что он на неё серьёзно среагирует. У неё "ни жопы, ни сисек", как говорила мамина подруга тётя Ира. Да и откуда такая фигура у балетнных.

Сердце подскочило к горлу, когда парень обернулся к ней на эскалаторе. По губам читалось "Спасибо". У Аллы губы сами расползлись в улыбку. А вот когда он вдруг дождался её внизу, стало страшновато. Совсем взрослый. Высокий, крепкий. А она рядом – сущий воробей. Эльф. Слово-то какое придумал. Алла сказала ему, что спешит. Это правда. Но на самом деле ей очень хотелось постоять с ним ещё минуточку. Глупые фантазии. С ними чуть-чуть легче переживать каждый новый день.

Мама велела не задерживаться в училище. Но это часто не от Аллы зависит. То надо убрать класс, то вдруг назначают дополнительную репетицию, если тебя выбрали для участия в спектакле.

Аллочку на первых курсах выбирали часто. Это миф, что в спектакли берут самых талантливых. Детей из хореографического училища в театр приглашают не за способности. А если они по размеру подходят под уже существующие костюмы. Ларионова в первых классах была самой маленькой. Поэтому и брали. Потом прибавила в росте, но оставалась очень худой, вполне укладываясь в балетный норматив "рост минус сто двадцать сантиметров". Хотя многие девочки в её классе обзавелись выпуклостями.

На подростковую припухлость в училище внимания особо не обращали. Даже наоборот – запрещено было под страхом отчисления употреблять специальные средства для похудения. Но вот жира нигде не должно было быть.

Когда Аллочка доехала домой, там уже сидела тётя Ира. Мама почему-то дружила с ней, а Алла никак не могла понять, что это за дружба такая. Когда мама тёте Ире всё, и банку варенья, и приглашение с ними на пикник, и юбку сшить, а она ей – ничего.

– М-да, Викуся, вымахала у тебя коровища, а по дому не помогает, – выдала тётя Ира, стоило Алле присесть за стол.

Алла даже не поняла, о ком это сейчас разговор. Это она коровища?

– Ир, да она помогает, когда может. Когда ей хозяйством заниматься? Она вон в училище целыми днями, – вступилась за Аллу мама.

Алла вежливо промолчала, торопливо доела и ушла к себе. Ей всегда внушали, что не надо ничего говорить взрослым, когда тебя не спрашивают. И потом тётя Ира – гость.

Свою подругу Аллина мама слушала. На следующее же утро Алла нашла на столе список дел, которые надо сделать. Покрутила листочек в руках. Она, конечно, постарается. Подхватила сумку и побежала в училище на занятия.

Теперь у неё было, о ком "медитировать", стоя у станка во время класса. Она будет думать по того парня из метро.

Память подкидывала подробности. Глаза у него зелёные. И волосы светлые. Затылок стриженный, а сверху шапка непослушных волос, которые он ладонью назад пригладил.

Все девчонки из её класса уже были в кого-то влюблены. Пока романов никто не крутил. Хотя глазки строили, конечно. Мальчики с их курса были ещё маленькие, похожие на неуклюжих кузнечиков с острыми коленками и локтями. С ними даже дуэты танцевать было странно. Воняло от них за километр. А мальчики с курсов постарше, которых Аллочкин папа упорно называл балерунами, а не танцовщиками, даже не смотрели в сторону младших девочек. Им хватало внимания своих.

Глава 12

Если бы кто-то сказал Аллочке, что она никогда не закончит Вагановское училище, она бы ни за что не поверила. Такого случиться просто не могло. Только не с ней!

Ещё утром она стояла у станка. Слушала музыку и указания педагога. Мир был привычным и правильным. Вот зал, в котором пол полит из лейки, чтобы кожаные подошвы балеток не скользили. Вот ряды станка, отшлифованные поколениями жаждущих выйти на большую сцену. Вот чёрный рояль в углу с неизменным концертмейстером, которая, умеет помогать ученицам чуть увеличивая темп в экзерсисах, где нужно было долго держать ноги, и уменьшать на тех, где надо быстро менять позиции.

– Ниже в plie садимся. Зад, Фомина, не отклячивай! Плотнее стопу к полу! Открывайте бедро! Колено держим! Держим ногу! Мышцами и мыслями держим! Носки вытянули. Молодец, Алла. Держим!

Алла слышала похвалу. Приятно. Видела, как от противоположной стены сверкнула на неё глазами Фомина. Не такая уж Танька и толстая. И старательная. Непонятно, чего сегодня именно к ней прицепились. Но в основном мысли были о том парне, что назвал её эльфом. Мыслями о нем можно было и ногу держать. И весь этот бесконечный урок выдерживать. Кто бы знал, что последний в её жизни.

Когда Алла приехала домой, звонок не работал. Мама уже должна была быть дома. Она открыла своими ключами. В квартире резко пахло палёным. Горелым пластиком. Было тихо. Света не было.

Алла обошла комнаты. Пусто. Пошла мыть руки. Ванная оказалась закрыта изнутри на защелку.

– Мама! – позвала она.

Из-за двери никто не ответил. Алла подергала ручку. Никак. Потом вспомнила, как однажды ей пришлось открывать папу, у которого с внутренней стороны сломался замок. Он тогда руководил из-за двери. Надо просто ножом прокрутить винтик на замке снаружи.

Она сбегала на кухню. Там пахло горелым очень резко. Аллочка похолодела. Ванная. Обогреватель. Включён. Но лампа индикатора не горит. Ах да, электричества же нет. Тогда кто в ванной в темноте?

Нож в трясущихся руках никак не хотел попадать в прорезь винтика. Когда Аллочка наконец справилась с замком, дёрнула ручку и распахнула дверь, нож выпал из её пальцев, звякнув об плитку.

– Мама!!!

Она уже не дышала. Удар током убил её мгновенно. Напрасно Алла вытаскивала мамино тело из ванной, пытаясь привести её в чувство. Поздно.

Она не знала, как ей отпустить мамину голову, чтобы позвонить в скорую и папе. Как отойти от мамы, чтобы открыть дверь приехавших врачам, диспетчеру по телефону она внятно ничего объяснить не смогла.

Когда маму накрыли простыней, у Аллы начался вдруг сильный приступ кашля. Её выворачивало наизнанку дикими спазмами.

Фельдшер скорой помощи быстро надела на неё маску с ингалятором.

– Астма была?

Алла помотала головой. Она не помнит такого слова. В детстве она, конечно, кашляла. Как без этого. И даже ингалятор у них в доме водился. Но сейчас Алла даже думать о себе не могла. Только о маме.

– Неси домашнюю аптечку, – велела фельдшер, когда Аллочке стало получше, – Мы же не детская бригада, хотя забрать тебя можем, конечно.

– Куда?

– В больницу.

– А папа?

– Когда придёт?

– Не знаю.

– Вот смотри. Если будешь опять так кашлять вот этот баллончик. Два раза нажмёшь. Поняла?

Сначала приехал участковый. Потом приходили соседи на опознание. На Аллу никто внимания не обращал. Она тихо сидела в углу своей кровати, сжавшись в комок. По их квартире ходили в обуви чужие люди. Что-то писали.

Папа приехал почему-то вместе с тётей Ирой, когда мамино тело уже увезли.

– Гош, ты посмотри, деньги-то не забрали. А то кто их знает, – бросила тётя Ира.

У Аллы снова начался приступ кашля. Баллончик не помог. Уже детская бригада, которую они еле дождались, забрала Аллу в больницу.