Текст книги "Грани жизни"
Автор книги: Анна Караваева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
*
Вечером Гриша опять ждал у подъезда Марью Григорьевну.
– Сегодня у нас в цехе появился Трубкин, – взволнованно начал он и так живописал все происшедшее, что Марья Григорьевна не раз хваталась за сердце.
– Пришел, мерзавец, взглянуть на подлое дело рук своих… и выбежал как трусливый пес! – вдруг вырвалось у нее.
– Марья Григорьевна, значит, мы, друзья, верно поняли, что Трубкин сыграл какую-то очень гадкую роль? Так расскажите же нам…
– Гришенька, не могу я сию же минуту тебе всю эту тяжелую историю рассказать, – вздохнула Марья Григорьевна, и Гриша впервые услышал, как умоляюще звучит ее голос. – Петенька до того душевно разбит, что я просто дивлюсь, как он еще может работать и руководить бригадой… Дома же он все молчит… И я молчу. Но эту несчастную историю Трубкин всем разболтает рано или поздно, и больше я молчать не стану, а вы, друзья Пети, скоро все узнаете. Сейчас я почему-то уверена, что недолго ждать, когда все должно проясниться… Сегодня… да прямо вот сейчас, как приду домой, буду говорить с Петей!
Марья Григорьевна увидела сына в той же позе, в какой оставила, уходя из дому: вытянув руки вдоль тонкого, длинного тела, он, закрыв глаза, лежал на кровати. Но мать знала, что он не спит.
– Петенька… сынок… – тихо позвала она. – Встань-ка на минутку…
– Зачем? – спросил он, сумрачно приоткрывая веки.
– Вставай, говорю… Дело есть, – настойчиво повторила Марья Григорьевна.
Мать села в свое старое удобное кресло около круглого стола, за которым всегда работала. Сын, как и в детские годы, когда рассказывал матери о своих школьных делах, сейчас сидел напротив. Марье Григорьевне вдруг вспомнился его звонкий мальчишеский альт, часто прерываемый смехом, его сияющие оживлением глаза. Но вот всего неделя прошла, и ее Петя, неузнаваемый, словно подмененный злой силой, понуро сидел напротив, прикрыв глаза бледной рукой.
Марья Григорьевна без предисловий, как она всегда поступала в решительные минуты, передала сыну все, о чем говорил с ней Гриша Линев.
– А!.. – устало вздохнул Петя. – Опять эти вопросы о моих личных делах!
– Погоди, – остановила Марья Григорьевна. – Твое ли только это дело? Твое ли?
– Я тебя не понимаю, мама.
– Сейчас поймешь. Все эти дни, Петя, одна мысль так и гвоздит у меня в голове!.. Но, признаюсь, не хватало у меня духу сразу тебе ее высказать. Ты вот все говоришь: «Мое, только мое личное». А ведь в действительности было не так.
– То есть как это…
– Ты, сынок, забыл кое-что, очень и очень важное.
– Как забыл? – нервно встрепенулся Петя. – Я все-все помню, что Галина… что она…
– Нет, не все помнишь… От ужасной той неожиданности и боли душевной тебе врезалось в память прежде всего то, что било прямо в тебя… А «она» ведь так кричала в трубку, что каждое слово и мне было слышно. И… прости, что напоминаю, но, как сейчас, я помню, что «она» не только тебя, но и всю семерку называла предателями. Она всех семерых – вспомни! – назвала предателями, всех опозорила… И Сковородин, значит, всех вас предателями считает – тебя и твоих товарищей.
– Меня и моих товарищей… – глухо повторил Петя, и вдруг на бледных щеках его резко зажглись пятна румянца. – Постой, мама. Да, действительно, так оно и было. Я вспомнил! Предателями названы были все… вся наша бригада!
– И не случайно этот подлец Трубкин зашел к тебе в бригаду: он против вас всех задумал еще что-то, ясно! А вы, оказывается, это позорное прозвище, извини, стерпели.
– Как… стерпели? – вскинулся Петя, и все лицо вдруг вспыхнуло багровым румянцем. – Да разве можно это стерпеть?
– Нельзя, невозможно. Однако «это» словно висит над твоими товарищами: ведь они ровно ничего не знают!.. А узнать они могут только от тебя.
– Да, да… – прошептал Петя и несколько минут молчал, закрыв руками пылающее лицо. – Как же я мог забыть о том, что касалось всех, что их опозорили, оклеветали!..
– Вот и надо, чтобы они это знали, сынок… Никуда от этого не уйдешь. Надо поправлять дело, никуда от этого не уйдешь, Петенька.
– Да, это я сделаю… Но ведь мне придется рассказать, как, из-за кого это все случилось.
Петя зажмурился как от боли. Мать, помедлив, сказала тоном старшего друга:
– Скажешь то, что сможешь. Да и ведь товарищам твоим самая суть дела нужна.
Потом Марья Григорьевна посоветовала: этот очень важный обмен мыслями внутри бригады лучше всего устроить в Петиной комнате,
– Собирались ведь у нас и раньше, сынок. Отчего не прийти и теперь? Сначала тебе будет, конечно, очень тяжело и трудно, зато потом…
Она не знала, что будет потом, но убеждение, что найден единственно верный выход, придавало ей силы ободрять сына, а самой твердо надеяться на его разум и выдержку. И впервые за эти дни мать спокойно и крепко заснула.
А Петя протомился почти до утра. То он мысленно складывал от начала до конца свою речь к товарищам, то отвергал ее всю, до последнего слова. То, как примчавшееся откуда-то радужное облачко, обрывало эту трудно складывающуюся речь, и виделся ему Нескучный сад, алмазное зарево огней над Москвой и над рекой, звуки музыки, теплая, нежная рука Галины, ее милый голос… То виделось совсем недавнее – площадь перед выставкой, два стальных гиганта в снежных шапках, машина, мчащая сквозь голубую метель, и снова оба они с Галиной, тесно прижавшись друг к другу… До боли сердечной, ощутимо его пальцы и ладонь помнили тепло ее пышных волос, которые он ласкал, просунув руку под ее белую пуховую шапочку. Но скоро все это исчезало, рушилось, и в памяти, словно грохочущий каменистый обвал, оглушал Петю неузнаваемый, чужой голос Галины.
Но усилием воли, заглушая этот голос, мысль все-таки пробивалась дальше.
«Что меня тревожит? Отчего сжимается сердце? Чего я боюсь? Уж не того ли, как я сам буду выглядеть во время этой исповеди, что ли?.. Да как бы я ни выглядел, разве в этом главное? Для чего я позову завтра бригаду: чтобы они пожалели и ободрили меня? Нет же, нет! Я должен рассказать им правду. Да, именно в этом главное. Если бы я, боясь горестного своего вида оскорбленного и оклеветанного человека, не раскрыл правды, вся бригада считала бы, что все идет, как было. А когда бы обстановка стала осложняться вокруг нашей работы, с каким бы лицом предстал я перед товарищами? Как?! Нас оклеветали, обозвали предателями, а мы, как беспечные дурачки, стараемся у себя в цехе!..
Да, товарищи, мы не только первая бригада в помощь нашей автоматике, мы сейчас люди оклеветанные, мы названы предателями. Но как, кто, почему поверил этой клевете?.. Опять же без лишних слов, без дрожи, рассказать!..»
Вдруг он с ужасом повторил это слово: «Рассказать о тебе, Галина!.. Но ведь скрыть, забыть то, что ты сказала о моих товарищах, нельзя!.. Я так любил тебя… и люблю тебя с болью бесконечной… То, что мое, я никому не отдам, но оскорбление и клевета на людей – это не твое и не мое, это как безобразная каменная глыба на дороге жизни. Эту холодную, отвратительную глыбу нужно, обязательно нужно убрать с дороги – нас семеро, мы сможем, мы должны!.. Другого решения нет и не может быть!..»
Ночь была почти бессонной, и он поднялся утром с ощущением крайней разбитости во всем теле. Но принятое ночью решение, как пронзительный приток свежего воздуха в комнате больного, заставляло его привычно двигаться, торопиться на работу. И как ни холодело временами у него в груди, решение было нерушимо с ним.
Правда, в цехе Пете стало труднее, чем дома. Решив ни на минуту не отвлекаться от еще заранее назначенного плана рабочего дня, он от напряжения и усталости временами словно терял власть над собой: голова кружилась, а сердце стучало с такой силой, что Пете чудилось, будто он оглох. Он делал несколько глотков воды из-под крана, холодок подступал к горлу, сердце успокаивалось, в голове понемногу светлело.
«Еще на весь вечер тебе должно хватить силы!» – приказывал себе Петя.
После работы бригадир напомнил членам бригады: сегодня в семь часов он просит всех «прибыть» к нему домой: он должен им сделать важное сообщение.
*
Еще никогда не бывало так в гостеприимном мельниковском доме: придут к сыну товарищи, а на столе, по выражению Марьи Григорьевны, «хоть шаром покати» – пусто.
«Да ведь и незачем… горькие вести угощеньем не подсластить…»– тревожно думала она, стараясь сохранять спокойное выражение лица.
Как часто и бывало, она сидела в своем кресле, занятая работой, вязала на спицах шерстяной свитер для Пети.
Когда пришли члены бригады – все без опоздания, – Марья Григорьевна встретила их доброй улыбкой, но без всяких шуток хлебосольной старой хозяйки: сегодня, мол, не до того.
Когда все разместились полукругом перед письменным столом, Петя поднялся с места и негромко начал:
– Товарищи, сегодня я должен рассказать вам о неожиданных трудностях, какие возникли в нашей работе… и о причинах этих наверняка тяжелых трудностей…
Чувствуя, что у него словно каменеет лицо и знакомый холодок неприятно заливает грудь, Петя на миг остановился и, будто сквозь туман, обвел взглядом знакомые лица. Но длинные спицы в руках Марьи Григорьевны так нежно и ровно позвякивали, что Петя, вдруг будто очнувшись, глубоко вздохнул и продолжал:
– Никакого доклада я вам делать не собираюсь, я хочу только поделиться с вами тем, что пережил за эти несколько дней.
Рассказывал Петя именно так, как думалось ему ночью. Ему так сильно хотелось, чтобы каждое слово полностью отражало правду его мучительных размышлений и тревог, что, вслушиваясь в каждую свою фразу, он уже не в силах был видеть знакомые лица. Чувствуя только настороженное молчание, Петя наконец произнес:
– Заканчиваю… Когда я понял, что это не только моя личная беда, я почувствовал, что должен обо всем рассказать вам… Самый тяжелый вывод из всей этой истории: нас оклеветали… Мы оклеветанные люди…
Петя чуть было не зажмурился, чтобы не видеть, как все вздрогнули, будто от свистящего звука хлыста, но, шумно вздохнув, опять сдержался. Глядя навстречу всем напряженно-прямым взглядом, он сказал глухо:
– Сами понимаете, еще и для того я все эти факты рассказываю, чтобы всем вместе обдумать, как нам бороться за начатое нами дело и за нашу рабочую честь и гордость.
– Верно! Это так и есть! – вдруг с силой произнес Гриша.
Матвей неторопливо поднялся со стула, словно подчеркивая этим ответственность того, что собирался высказать.
– Честь и гордость… это ты, Петя, глубоко и точно прочувствовал!.. За это и будем драться…
Матвей стиснул кулаки и упрямо тряхнул рыжеватым чубом.
– И уж мы додеремся до конца!
– Да, да!.. Иначе мне жизнь не в жизнь! – так пылко и грозно заявил Гриша, что братья-«чибисы» даже пригнулись, чтобы взмахи его рук не задели их.
Не в пример довольно-частой для него непоследовательной горячности Сева на этот раз высказался вполне определенно:
– Мы, семеро, находимся сейчас, так сказать, на своем историческом рубеже, и от нас прежде всего зависит с честью доказать нашу правоту.
– Верно! Только так и нужно! – вскрикнул Миша и от волнения бурно захлопал в ладоши.
– Так. Все прояснили… пора уже записать в дневнике наше, согласен, историческое собрание, – напомнил Гриша. – Сегодня ваша очередь записывать, братья-«чибисы». Садитесь за стол… Кто желает начать, ты, Анатолий, или ты, Сергей?
– Нет, я не стану записывать, – пробормотал Анатолий.
А Сергей повторил:
– И я не буду…
В наступившей тишине резко прозвучал голос Гриши Линева:
– Не будете записывать? Это как же надо понимать?
– Понимайте, как хотите! – словно выбросил Анатолий и, встав с места, шумно двинул стулом. Сергей тоже поднялся и стал рядом с братом.
– Все-таки объясните, почему вы оба отказываетесь сегодня записывать в дневник? Почему? – наступал Гриша.
– Не желаем – вот и все, – жестко повторил Анатолий, и его тугие круглые щеки побагровели. – Ни к чему нам всякие там записи!.. Хватит с нас этой маяты, а сегодня столько наслушались, что аж голова трещит!
– Только время зря тратим, – поддакнул Сергей. – Работаешь задарма, так еще и неприятности терпи!
– Пошли, Сергей, – приказал Анатолий и сухо добавил – Из бригады мы уходим.
Когда наружная дверь захлопнулась за ушедшими, Гриша горько вздохнул.
– Вот мы и сделали из «чибисов» настоящих людей… Помнишь, Петя, как в самом начале ты говорил о них?
– Да пусть они сами уходят… такие! – взвился юный тенорок Миши. – Мы и пятеро свое обещание выполним!
*
С этого слова «пятеро» началась работа в экспериментальном в назначенный день.
– Лишние инструменты надо сдать на склад: нас теперь пятеро, – буднично сказал Петя Мельников.
Когда отложили в сторону все «чибисовское», Миша Рогов вдруг спохватился.
– Ребята!.. Ошибка вышла: вместо «чибисовского» гаечного ключа я свой в «возврат» положил!..
– Да не все ли тебе равно, какой ключ, – оба одинаковые, – заметил Сева. – Возьми «чибисовский».
– Ни за что! Как раз и не все равно, вот я беру мой, роговский, ключ! – И Миша, очень довольный, повертел своим гаечным ключом.
Сдали «чибисовские» инструменты, вычеркнули «чибисов» из всех списков, написали новые, потом стали составлять новый график работ – на пятерых. Подсчитали дни, оставшиеся до внеочередного Двадцать первого съезда КПСС, разложили по дням оставшиеся по плану работы, теперь рассчитывая на пятерых. График получался напряженный, его стали вновь пересматривать.
– Эх, да что тут долго мудровать? Дайте-ка мне заданий побольше, чем другим, – я же ведь самый молодой из всех! – воодушевленно предложил Миша. – Они, «чибисы» эти, наверно, воображают, что мы о них ужасно жалеть будем… Вот еще!.. А мы как раз и обойдемся! Говорю же вам: увеличьте мое задание, я же самый молодой!
Кофейные глаза Миши ласково подмигнули Грише, а Гришина ладонь легко шлепнула его по курчавому затылку.
– Не бойся, Мишук, нам всем тоже до стариков далеко!
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Выйдя в коридор после работы, Петя услышал, что позади кто-то негромко окликнул его. Он оглянулся и увидел первого сковородинского заместителя Виктора Ивановича Платонова.
Высокий, очень моложавый шатен, по виду спортсмен, с внимательным взглядом карих глаз, всегда по-военному подтянутый (служил в инженерных войсках), Платонов обычно всюду сопровождал Сковородина в его заграничных командировках. Все знали, почему Платонову в этом везло: умен, деловит, точен, отлично разбирается в обстановке, скуповат и нетороплив на слова, а потому нигде не попадает впросак, удивительно памятлив и остро наблюдателен. Никто не считал Платонова, что называется, любимцем начальства, но все знали, что Петру Семеновичу Платонов – человек необходимый еще и потому, что обо всем у первого его заместителя было свое самостоятельное мнение. Было также известно, что ни одно распоряжение Петра Семеновича не проходило без предварительного обсуждения с Платоновым. Но Виктор Иванович никогда этого не подчеркивал и вообще держался скромно и, как еще говорили, собранно. Не тратя лишних слов, он умел тактично помочь каждому, обращающемуся к нему за советом, умел и поддержать полезное начинание. Так же обоснованно, терпеливо и тактично он раскрывал причины чьей-либо неудачи, и никто не обижался на него: знания у него настоящие, и, как он сам полушутя говорил, он, как школьный учитель, был заинтересован во всеобщих «пятерках». Действительно, в этом всегда подтянутом человеке было и что-то учительское. Оно, как многие объясняли, шло от его семейной жизни. Жил он скромно и, пожалуй, замкнуто. У него было пятеро детей – две девочки и трое мальчиков. По воскресеньям можно было видеть Платонова во главе своей «детской команды», в возрасте от четырех до четырнадцати лет. На маленьком катке во дворе дома, где он жил, все катались на коньках. Довольно часто в этом семейном конькобежном спорте участвовала и жена Платонова, такая же высокая, темноволосая, как и муж, только смеялась она громко и заразительно. На коньках жена Платонова скользила неловко, и Платонову приходилось следить, чтобы она не падала. Многим сослуживцам Платонова было известно, что его жена, пока подрастут дети, заочно заканчивает свое высшее образование как будущий инженер-строитель. Домашние заботы – «сам-семь» – супруги дружно несли вместе. Так и водил Платонов по льду свою большую семью, поспевая вовремя поддержать, а также по-учительски придумывать разные «упражнения» для самых маленьких, для тех, кто постарше, и, наконец, для жены, которой никак нельзя было ушибаться: у нее, «матери-заочницы», каждый час был полон забот.
Однажды, когда семейство Платоновых, все румянее спелого яблока, направлялось домой, Вася Трубкин, гуляя по улице, снисходительно похвалил:
– Что ж, примитивные удовольствия по-своему тоже приятны.
Платонов посмотрел куда-то мимо бобровой шапки Васи Трубкина и ничего не ответил. Остряки конструкторской утверждали, что именно после этого случая и без того слабые нити их общения стали еле видимыми. В том, что Платонов мог, не говоря худого слова, почти прекратить общение с Трубкиным, было тоже что-то учительски-строгое. Недаром толстячка Васю и высокого, жилистого Платонова прозвали в конструкторской антиподами: первого уважали, первому доверяли, а о втором частенько говорили: «Вместо мебели»…
– Петр Николаевич! – повторил Платонов, поравнявшись с Петей.
– Здравствуйте, Виктор Иванович.
– Думаю, что вы не сочтете мой вопрос за пустое любопытство, – с серьезной своей улыбкой заговорил Платонов. – Всего каких-нибудь два месяца я не видел вас… и не узнаю! Что с вами? Вы всегда работаете так живо, ровно и методично, что приятно смотреть… А сейчас лицо ваше просто неузнаваемо… Простите, не могу ли я вам помочь? Вы заболели, или случилось что?
Петя вздрогнул и в смущении развел руками.
– Да, видите ли… так сложно все получилось… Ну… когда-нибудь потом…
– Бывает… – серьезно согласился Платонов, – Я не допытываюсь… Человеку надо прежде всего самому осознать, но иногда и это бывает трудно… Словом, помните: вокруг вас товарищи…
– Спасибо, Виктор Иванович… – смущенно пробормотал Петя.
Этот короткий разговор слышали Гриша и Матвей. Едва Платонов обратился к Пете, Гриша выразительно подтолкнул Матвея и зашептал:
– Вот бы сейчас и рассказать Платонову обо всем!..
А Петька до того все глубоко переживает, что пропустит… ей-ей, пропустит такую хорошую возможность!.. Видел, как он сегодня крепился, когда график на пятерых рассчитывали?.. Все-таки ему труднее всех…
– Давай двинем! – решительно шепнул Матвей, увлекая Гришу следом за Платоновым.
– Мы из бригады Мельникова, – начали оба, догнав Платонова.
Посмотрев на их взволнованные лица, Платонов сразу понял, что предстоит важный разговор.
– Хорошо пройтись сейчас по морозцу… Верно? – предложил он.
Гриша и Матвей с восторгом согласились и втроем вышли на улицу.
Петя ничего об этом не знал, как не знал он и о том, что на середине взволнованного повествования Гриши и Матвея Платонов вдруг остановился и предложил вернуться в экспериментальный цех.
– Мне кажется совершенно необходимым, товарищи, увидеть чертеж, из-за которого сыр-бор загорелся.
У Гриши был свой ключ от шкапа, и чертеж немедленно показали Платонову. Неторопливо расстелив его на столе, Платонов сразу и с таким стойким рвением углубился в работу, будто сидел дома, за своим письменным столом. Такое самочувствие наступало у него обычно в тех случаях, когда его любопытствующая мысль и зрительное впечатление естественно дополняли друг друга.
– Хм, интерес-но… – бормотал он, устремляя взгляд то на чертеж Пети Мельникова, то на сковородинскую «синьку». – Начинаю понима-ать… Так, так…
Порой быстро подсчитывая что-то, Платонов переводил острый и внимательный взгляд на мельниковский чертеж и снова с явным довольством бормотал:
– Понятно… Так, так…
Гриша и Матвей, скромно сидя в тени и жадно следя за выражением лица Платонова и движением его руки, обменивались оживленными взглядами, полными надежд. За все эти трудные дни сегодняшний вечер казался обоим широкой и теплой полосой света, которую, возможно, о том и не подозревая, словно принес с собой Платонов. Все его беглые восклицания и усмешки вслух вызывали у обоих молодых людей радостные искры в глазах. Но оба старались даже ни одним вздохом не помешать углубленной и спорой работе Платонова. А он, казалось, даже и забыл о них: он отдавался работе, как неожиданной находке, которую ему хотелось осмотреть со всех сторон, и видно было по всему, что это ему удавалось.
Наконец он поднялся со стула, размахнул руки, выпрямился и сказал звучным голосом:
– Ну… что ж… все ясно. Чертеж хорош, верен, идея его вполне современна. Одобряю.
Тут молодые люди вскочили с места, чтобы крепко пожать руку Платонову и выразить ему свою благодарность и радость такими словами, с какими оба они еще никогда и ни к кому не обращались.
– Ну что вы, право, товарищи! – даже смутился Платонов. – Обычный же рабочий момент…
– Эх, Виктор Иванович, – не сдержался Гриша, – если бы вот такой же «обычный рабочий момент» достался бы нам два-три месяца раньше, не было бы у нас таких волнений и тревог, которые мы до сих пор переживаем, а Петя Мельников так и втрое больше всех!
И Виктор Иванович Платонов нежданно-негаданно узнал всю историю, связанную с новым рождением сковородинского «узла Д» вплоть до сегодняшних событий, когда после ухода из бригады братьев-«чибисов» пришлось составлять новый график работы на пятерых.
– Виктор Иванович, теперь я хочу задать вам вопрос… – начал Матвей. – Вот вы прямо на глазах у нас все рассмотрели и… одобрили, без всяких там оттяжек. Значит, такой вот незамедлительный ответ со стороны Петра Семеновича был вполне возможен еще более двух месяцев назад?
Платонов пристально взглянул на молодые лица, разгоревшиеся от волнения, но ответил сдержанным тоном:
– За других отвечать не берусь… Люди бесконечно разны, у каждого свой подход к работе: один напорист, другой медлителен. Но… – он замялся немного, – по-моему, сложность здесь была не в этом, а в чем-то другом. В одном слове это, пожалуй, не выразишь… да и это, я думаю, тема для большого разговора…
Гриша и Матвей после этих слов переглянулись: какой именно разговор, где и когда подразумевал Платонов, им было непонятно. Однако, в очень приподнятом настроении возвращаясь домой, Гриша напоследок заявил Матвею:
– Одно я предчувствую: Платонов нашего дела так не оставит!
– А оно, кстати, столько же наше, сколько и общезаводское, – уточнил Матвей.
– Надо Петю немедленно известить о таком неожиданном визите к нам! – оживленно пообещал Гриша.
– Обязательно расскажи… Наверно, Петя кроит-перекраивает наш новый график… по лицу его было видно, что график ему кажется все-таки недоделанным.
Матвей угадал: Петя действительно вновь перекраивал новый график.
«Молчит, работает, а сам на себя не похож», – сокрушалась про себя Марья Григорьевна. Неслышно занимаясь своим делом, она продолжала горькие размышления все о нем, о сыне, о молодой его жизни. Подумать только, главные причины его тяжелых забот, трудностей и боли сердечной происходят от одного корня – от Сковородиных: от отца-начальника и дочери его, невесты-оскорбительницы!..
Марье Григорьевне часто вспоминалось, как в этой скромной уютной квартирке раздавался беззаботный смех Галины, как, всегда по-новому нарядная, вертелась она перед старым зеркальным шифоньером Марьи Григорьевны и при этом непременно спрашивала Петю, нравится ли ему, как она сегодня «только для него» одета. А Петя, любуясь ею, счастливый, веселый, отвечал простодушно, что ее наряды для него ровно ничего не значат: он видит только ее, Галину. После «того ужасного вечера» имя Галины не упоминалось ни разу в квартире Мельниковых.
«А все равно, Петенька, ты о ней тоскуешь, любишь и тоскуешь о ней, только ничего не показываешь… ведь почти молчком живем, чтобы сердце не бередить…»
Низко склонившись над своим столом, Петя уже который раз просматривал сегодняшние пометки и расчеты по новому графику, который выглядел все так же напряженно.
«Или уменьшить план, или подыскать замену, – томительно думалось ему. – Но тогда понадобится дополнительно время, чтобы ввести новичков в курс нашей работы…»
В эту минуту позвонил Гриша. Прошло две-три минуты, и лицо Пети вдруг так ярко порозовело, что Марья Григорьевна безбоязненно подошла к столу. Услышав в трубке громкий и веселый голос Гриши, она тоже почувствовала, как и ей кровь, играя, бросилась в лицо.
– Так вот сразу он и просмотрел мой чертеж? И… одобрил?
– И одобрил! Я тебе потом все подробнее расскажу… сейчас уже поздно… Что еще было замечательно: мы с Матвеем, знаешь, будто молниеносно целый курс прошли, как нужно работать, – оперативно, скоро, точно… понимая, в чем главная суть и справедливость… Стой! Ты будто задумался… а, Петя?
– Я только подумал сейчас… значит, вот как можно было тогда… ты понимаешь, Гриша?
– Да, да… понимаю… Знаешь, мы с Матвеем почему-то решили, что Платонов, узнав всю историю, на этом не остановится!
– А что конкретно может еще быть, по-твоему?
– Ну, не могу тебе сказать, но предчувствие у меня… будто просвет какой-то впереди… Да!.. Ты завтра идешь к Степану Ильичу?
– Обязательно… он ведь вызывал меня… Я все ему и расскажу.
– Вот хорошо, что ты зашел, дорогой мой юноша! – приветливо встретил Петю Соснин. – Прежде всего извещаю, что на этой неделе будем тебя в партию принимать… Мы на партбюро порадовались за тебя: ты вступишь в партию в момент ха-арошего подъема в работе!..
Петя молчал.
– Что? Ты не согласен? Работа не удовлетворяет тебя?
– Я не о том, Степан Ильич… – вздохнул Петя. – Я вам тогда… помните, вы встретили меня у проходной…
– Помню, помню… Ну и что?
– Я вам тогда правды-то не открыл… просто сил у меня уже не хватило…
– А я, милый, все знаю…
Степан Ильич снял очки, и Петя впервые увидел так близко его глаза. Когда-то иссера-голубые, эти безмерно много видевшие в жизни глаза старого человека и выцвели, казалось, оттого, что без отдыха, пристально вглядывались в людей, в их душу, их дела. Но из-под нависших седых бровей и тяжеловатых, в сизых прожилках, морщинистых век то и дело взблескивал зоркий и неутомимый огонек.
– Мне, видишь ли, вчера все Платонов рассказал. Друзья твои верные, видя, что ты на сочувствие к тебе Платонова постеснялся ответить, затащили его в ваш экспериментальный… и, ей-ей, очень умно сделали… Вот видишь, с самого начала эта история с «узлом Д» как бы сквозь разных людей, словно искра электрическая, прошла… Тебе, как закоперщику, конечно, больнее всех досталось… и даже невеста тебя оскорбила-уж куда больней!.. И все-таки, знаешь ли, эта история не только твоя и твоих друзей, хороших ребят… в этом, будем говорить, конфликте есть немало важного и волнующего для всех… Помнишь, как я тебя выспрашивал, как принял Сковородин твой чертеж?
– Помню, Степан Ильич. Тогда я был совершенно спокоен.
– А я, помнишь, осуждал, что Сковородин допустил явную «недоделку»?
– Помню.
– Теперь ты видишь, что это была не какая-то случайность, а нечто прискорбное для такого крупного деятеля, как Сковородин… и он не постарался свой неверный шаг исправить…
– Да, к сожалению… это правда.
– Это в тебе уже опыт говорит, Петр Николаевич. А вместе с тем оказалось, что другие «недоделок» не допустили: наш главный технолог тебя поддержал, открыл путь новому, а Платонов показал, как он поступил бы на месте Сковородина… Дело-то ведь было ясное, чертеж верный, линия развития передовая… Один не сделал того, что мог, а другие сделали и показали, какого осмысливания и стиля работы требует наша современная эпоха.
Степан Ильич улыбнулся, неторопливо протер очки замшей, надел их со стариковской тщательностью и спросил:
– Ну… теперь ты понимаешь, почему я считаю, что вся эта конфликтная история не только твоя?
– Да, в основном могу себе представить… но таких мыслей у меня тогда еще не было, – признался Петя.
– Э, милый, в том-то и опыт состоит… сегодня, скажем, у тебя каких-то мыслей и переживаний еще не было, а завтра, смотришь, события и люди натолкнут тебя на такие глубокие познавательные открытия, что ты на всю жизнь их запомнишь!.. По стариковскому обычаю, хочется заметить: случается, даже острота горя и обиды притупляется, радость становится привычной, но опыт остается! Чем старше становишься, тем больше ценишь, так и хочется сказать – нетленное богатство опыта. Он тебя духовно вооружает, он тебя учит и предупреждает от ошибочных решений… Ну… это все к слову пришлось…
Выйдя из парткома, Петя задумчиво шел по длинному коридору, вспоминая все сказанное Сосниным.
«Все что-то я еще, очевидно, не в силах додумать до конца, – возможно, оттого, что наш старик, как многие считают, любит иногда сказать и «про запас»: вдруг, мол, пригодится…»
Около доски с объявлениями Петя увидел знакомый профиль с младенчески-розовыми пухлыми щеками.
– Ага! Через два дня закрытое партсобрание, – благодушно говорил кому-то Трубкин. – Мне, знаете, больше по вкусу посещать открытые партсобрания. Не догадываетесь? На открытых ставятся общие и непосредственно не волнующие тебя вопросы, а на закрытых… гм… или принимают в партию, или кого-то… выдворяют, смотря по остроте данного персонального дела!
Трубкин прошел дальше, а Петя, стиснув с ненавистью зубы, подумал: «Негодяй и пошляк!» Пете вдруг вспомнилось, как снисходительно посмеивались над Трубкиным в конструкторской: пороха, мол, не выдумает, собственного мнения не имеет. Нет, «мнения» у него есть, и «выдумывать» он умеет! Отвратительный мелкий хищник, лисенок с мягким хвостом, которым он все может замести бесследно. «Нет, погоди, погоди… правда сильнее твоего хвоста, и он за что-то зацепится!»
Кровь вдруг бурно бросилась Пете в голову, сердце забилось, как от бурной скачки, – так и догнал бы «благополучного» розовощекого человечка с брюшком и встряхнул его по-свойски: проделал ты все потихоньку, но отвечать тебе придется громко, при всех!..
Вернувшись к своему столу в конструкторской, Петя еще чувствовал в себе колючий жар ненависти и обиды. «Работать, работать!» – И он принялся за работу. Он следил за каждым своим движением, а все расчеты даже повторял шепотом дважды и трижды, чтобы не сбиться и не напутать.
За этим длинным рабочим столом он жил сейчас всей множественностью своих мыслей, чувств, воспоминаний, надежд, устремлений в будущее, – и это было трудно, как еще никогда те бывало!
Совсем недавно счастье любви жило в нем естественно и просто, как дыхание, как ощущение света и тепла солнца. Вдруг все это словно рухнуло в пропасть, и только ледяная пустота неразделенной тоски и неизвестности раздирала грудь днем и ночью.
От этой ноющей пустоты, казалось, вначале некуда было скрыться. Но он был живой, действующий, а все, что двигало в его почти двадцать три года: его знания, умения, друзья и товарищи, добран мать, – все это оставалось с ним и требовательно глядело ему в, глаза. И как бы ни дрожали его руки, не могли они повиснуть, как плети! Все задуманное Петей в помощь первой автоматической линии и все уже начатое в небольшом экспериментальном цехе виделось ему с какой-то вновь обостренной четкостью.
