Текст книги "Грани жизни"
Автор книги: Анна Караваева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
– А застенчивость у него так благородна… и не будь дурой, Галинка!.. Он на тебя продолжает заглядываться, он даже словно немеет от восторга! Он именно тот, кто нам нужен… и не спорь, не спорь… Именно этот душка подойдет для нашей цели – проучить твоего красавца!
– Проучите, проучите, чтобы больше не зазнавался!.. – поддакивала Ираида Васильевна, притопывая короткими ножками в желтых тапочках полудетского размера.
Иван Семенович приоткрыл было глаза и снова погрузился в дрему: в этой выдумке Лизаветы ему никакой роли не предназначалось.
А Лизавета уже командовала:
– Ну… живо, Галина, живо! Причесывайся, наряжайся, опрыскивайся духами… а я пойду от твоего имени звонить Сереже…
– Как? Сейчас? – растерялась Галина.
– А ты хотела бы через месяц… чтобы «он» тебя окончательно забыл и понял, что «он» прелестно может прожить и без тебя? Ты этого хочешь, дуся?
– Нет… нет… – с беспомощным страхом пробормотала Галина.
– То-то. Сейчас семь часов, а в девять с минутами в кино, вашем излюбленном, начнется предпоследний сеанс. Как знать (мы ведь ничем не рискуем), может быть, «он», не желая обижать друзей, придет с ними в кино? Ну… я иду звонить Сереже, а ты одевайся!
…Войдя в вестибюль кинотеатра, обязательный Сережа купил в киоске самую большую коробку шоколадных конфет и с поклоном преподнес Галине. Она любезно поблагодарила его за подношение, как и всякого, кто ей доставлял хотя бы маленькое удовольствие. Но ее
голос все-таки прозвучал так нежно юно, что стоящие вблизи посмотрели на нее, и ей было понятно почему: в большом зеркале напротив празднично и нежно отражалась красивая темноволосая девушка в белой пуховой шапочке и серебристо-серой нейлоновой шубке.
Заглядывая в глаза Галины, Сережа что-то говорил, а она уже ничего не понимала, словно оглохла: в эту минуту отворилась входная дверь, пропуская целую группу молодежи. Впереди всех Галина увидела Мишу Рогова, который сразу как бы застыл перед двойным отражением – ее и склонившегося к ней Сережи. Вторым, кто встретился взглядом с этим двойным отражением, был Петя Мельников. Галина увидела, как он, задрожав весь, будто от электрической искры, повернулся к ней. Его остановившийся от ужаса и боли взгляд на миг скрестился в зеркале с ее беспомощно-отчаянным взглядом. Но тут же кто-то широкоплечий, вплотную подойдя к Мельникову, заслонил собой Петю. Галина подавленно ахнула. Широкоплечий повернулся к ней, и она зажмурилась, как перед неминуемым ударом: на нее беспощадно-открытой ненавистью и презрением глянули темные глаза Гриши Линева.
– Пошли, пошли… – приказал он всей «пятерке» и, снова заслонив собой Петю, повел его к дверям зала.
Все это произошло в течение нескольких секунд, и Сережа ничего не успел заметить.
– Уже второй звонок… мы можем опоздать, Галиночка! – забеспокоился Сережа и слегка притронулся к ее руке. Она отдернула свою руку, нимало не думая об этом ненужном и чужом человеке.
– Нет… я не могу… – через силу проговорила Галина и пошла к выходу.
– Что… что с вами? – растерянно спросил Сережа, выйдя за ней на улицу.
– Ну… видите же, у ней голова разболелась… это часто бывает… – засуетилась Лизавета и хотела было обнять плечи Галины, но девушка так резко рванулась вперед, что Эльза еле удержалась на ногах.
– Да что это?.. В нее словно черт вселился! – со злостью Воскликнула незадачливая затейница.
Догоняя Галину, Эльза поскользнулась и неловко грохнулась на колени. Кто-то мимоходом поднял ее сильной и ловкой рукой. Она сердито пробормотала «спасибо» и обрушила свой гнев на растерявшегося Сережу.
– Что же это вы, телепень несчастный?.. Смотрите, куда эта сумасшедшая убежала… Ах, шубка на ней совсем распахнулась, полы развеваются, как крылья! Она же глупо простудится!.. Ой, я совсем не могу бежать, я, кажется, растянула какое-то сухожилие. Ну, бегите же, догоняйте ее!..
Торопясь и хромая, Эльза возмущенно шептала:
– Ох, стоило этого телепня выбирать… Просто жалкий, зеленый мальчишка!..
Сережа, ничего не понимая, но, непритворно встревожившись, догнал Галину, усадил в такси вместе с Эльзой.
Галина глухо стонала, и даже Эльза поняла, что трогать ее сейчас не следует.
*
Ожидая супругу после киносеанса, Иван Семенович мирно занимался очередным пасьянсом, когда в передней раздался пронзительный звонок.
– Кто это? – испугалась Ираида Васильевна и побежала к двери.
– Помогите, помогите же! – отчаянно взывала Эльза, подталкивая вперед Галину. – Боже мой, она срывает с себя нейлоновую шубку!.. Она… с ума сошла!
– Вот, вот… – хрипло выдохнула Галина и вдруг с силой, не разбирая куда, кинула шубку под ноги испуганно прибежавшей на крик Натэлле Георгиевне.
– Батюшки-и! – взвизгнула Лизавета, а бабушка Ираида Васильевна жалобно простонала:
– Этакую ценность да на пол бросать… этакую ценность!
Всплеснув сморщенными ручками, «фарфоровый лобик» наступила на ревматические ноги дяди Жана.
– А!.. О-о! – басом заныл он и, привалившись к стене, забаюкал поочередно то правую, то левую ногу в стариковских ботинках с широкой резиной сбоку.
– Извини, Ванечка! У меня просто голова закружилась! Это же настоящий сумасшедший дом! – оправдывалась Ираида Васильевна.
– Да, пора кончать этот сумасшедший дом! – решительно произнесла Натэлла Георгиевна. Она расправила поднятую серебристо-серую шубку и белую пуховую шапочку и строгим взглядом обвела лица своего родственного окружения.
– Я пойду к дочери… а вы… как желаете.
«Очень похоже, что эту пару мы долго не увидим», – решила про себя Натэлла Георгиевна. Потом, со свойственной ей разумной обстоятельностью, убрала в самый дальний уголок своего вместительного шифоньера теперь злополучную шубку и пошла в комнату дочери.
Галина лежала на своей чинаровой кровати, распластавшись, как после падения откуда-то с высоты. Зарывшись с головой в подушках, она плакала с прерывистыми вздохами, как горюют дети.
Натэлла Георгиевна осторожно сняла с нее замшевые меховые ботинки и села рядом с кроватью, терпеливо ожидая, когда пройдет это слезное беспамятство.
– Мама… мамочка моя, – пробормотала Галина и, притянув к себе теплую материнскую руку, поцеловала ее мокрыми дрожащим губами.
– Ну… будет, детка… ну, перестань.
– А-ах!.. – вдруг бурно вздохнула Галина и, поднявшись с подушек, приникла к плечу матери.
– Мама, мама… я будто все еще это вижу!
Выслушав нервически-торопливый пересказ Галины, что получилось из «выдумки» Эльзы, Натэлла Георгиевна ошеломленно спросила:
– Но как же ты могла, зная нашу Лизавету, согласиться?
– Ах, мама… я подумала… а вдруг в самом деле я встречу его в кино и все, все ему расскажу… И верно: я увидела его, но мне ни слова не удалось ему сказать… A-а… что же мне теперь делать… мамочка миленькая, научи! У меня сердце разорвется!.. Пропала моя жизнь!
Галина снова упала головой в подушки.
Натэлла Георгиевна все-таки заставила ее выпить на ночь мензурку «бехтеревки» и лечь в постель.
Придя домой, Петр Семенович застал жену в тревоге.
– Что случилось, Натка? Галина заболела?
– Наверно, у нее нервное потрясение.
– Из-за чего же?.. А! Вижу по твоим глазам – из-за Петьки Мельникова! Нет, он мне уже надоел… Нет, хватит с меня его драгоценного присутствия!.
– А ты сейчас только и знаешь – вспылить, вспыхнуть, как спичка, наговорить всяких страстей… Ай, какое неразумие!.. Лучше бы ты, как отец, подумал, как нам теперь исправить палажение, если мы нашу дочь так снисходительно и плохо воспитывали!
– Та-ак!.. «Плохо воспитывали»… Почему ты только теперь, когда девочка уже взрослая, вдруг об этом забеспокоилась, моя дорогая?
– Потому, мой да-ра-гой, – не осталась в долгу Натэлла Георгиевна, – что не случалось событий, которые натолкнули бы меня на такие серьезные соображения.
Пусть он вспомнит, как всегда и во всем оба они, отец и мать, торопились идти навстречу желаниям дочери– для быстрейшего их осуществления, но от самой Галины никогда ничего не требовали – она все получала в готовом виде. Поэтому понятий о трудностях и сложностях жизни для нее просто не существовало. Она недурно училась? Верно… и все-таки: по ризным предметам средней школы («вот мы же оба помним об этом!») Галину всегда, что называется, поддерживали под локоток. И, уже взрослая, она ни за что не выдержала бы приемных испытаний в институт, если бы не помощь Пети Мельникова. Да ведь сама же их дочь благодарно умилялась тому, с каким неистощимым терпением и остроумной настойчивостью Петя «натаскивал» ее по математике и литературе.
– Для чего ты мне об этом напоминаешь? – насупился Петр Семенович. – Уж не для того ли, чтобы я сменил гнев на милость по отношению к Мельникову?
– Нет, только для правды, – просто ответила жена.
Заглянув перед сном в комнату Галины, Сковородины встревоженно переглянулись: девичьи щеки горели темнокрасными плитами больного, жаркого румянца.
– Ах, она еще к тому же сегодня простудилась! – испугалась Натэлла Георгиевна.
Она легла в комнате дочери.
Петр Семенович долго курил в кресле и думал, думал…
Удивительное дело, будто какое-то беспокойное течение ворвалось в его жизнь. Она всегда казалась ему вполне четко установившейся в своих основных гранях и выражениях. Первое – его работа, его конструкторский цех, теоретические, конструкторские задачи, план, время, высокое качество точности… Далее служебные взаимоотношения между ним, руководителем, и сотрудниками– представителями, разных поколений и способностей. Второе – его личная, так сказать, частная жизнь, семья, дружеские связи, быт, немногие скромные удовольствия. То и другое никак не соприкасалось между собой, и Петр Семенович привык считать эту несхожесть не только абсолютной нормой, но и честно заработанной многими годами труда для отечественной промышленности, а значит, и для советского общества. Столь же неотъемлемо заработанным своим правом Петр Семенович считал все принимаемые им меры для ограждения своей профессии не только как суммы знаний и опыта, но и как таланта от всего наносного и случайного. «Бережет же свой голос певец, не растрачивает его по пустякам, – говаривал он, – так и талант конструктора нельзя растрачивать на мелочи».
И творческое самочувствие Петр Семенович привык находить в гордом достоинстве своей профессии, а также и ее «незыблемом праве» на какую-то «законную долю» индивидуализма и благородного одиночества – «ты сам свой высший суд», как любил он повторять с полушутливой торжественностью, убежденный в том, что «конструкторы – люди считанные» даже в такой бескрайней стране, как Советский Союз.
«…Может быть, именно из-за этого твоего привычного убеждения – «ты сам свой высший суд» – ты так холодно принял обращенное к тебе доверие Пети Мельникова?» – вдруг снова толкнула его быстрая и едкая мысль.
Петр Семенович снова с досадой заспорил с этим ироническим внутренним голосом:
«Да что тут такого? Партия учит рабочий класс и нас, его техническую интеллигенцию, гордиться порученным нам целом… и...»
Но неуступчивый голос снова прервал его:
«Ах, до чего же это просто и благопристойно – спрятаться за бесспорные факты общего значения, оставив свою особу в нетронутом виде!»
После этих, только ему одному слышимых внутренних споров Сковородин плохо спал и поднялся утром с тяжелой головой. Сегодня утром его к тому же рано разбудил слишком громкий от волнения голос жены, которая по телефону вызывала врача.
– Так и пышет вся! – прошептала Натэлла Георгиевна, когда оба они вошли в светлую комнатку Галины.
Пылая багровым румянцем, дочь забылась в жарком и больном сне.
Вскоре приехал врач, старый друг Сковородипых, и определил «острую простуду вследствие глубокого охлаждения, что может повлечь за собой воспаление легких».
Потом, уже за большим письменным столом в своем конструкторском кабинете, Петру Семеновичу даже навязчиво вспомнились многие, так и не высказанные никому, злые, колючие мысли. Сейчас к ним прибавилось и отцовское беспокойство, которое еще сильнее обострило то усложненно-дурное настроение, которое Сковородин определил для себя как «нескончаемая напасть». Живым воплощением этой «напасти» виделся ему за длинным чертежным столом высокий, худощавый Мельников.
Следя за движениями молодого чертежника, Петр Семенович строптиво отмечал про себя любой жест или поворот молодой светловолосой головы как что-то нестерпимо лишнее и даже притворное. При этом ни один вопрос не возникал у придирчивого наблюдателя о том, как Петя Мельников должен чувствовать себя после вчерашней мгновенной встречи с Галиной в вестибюле кинотеатра.
А Петя словно вновь и вновь видел вчерашнюю встречу и все, что было после.
«Пошли, пошли!» – сурово пробормотал Гриша Линев, почти втолкнув его в заполняющийся зрителями зал. Фильма Петя как бы не видал и не слышал ни одного слова с экрана. Гриша, следя за другом, возмущался:
– Вот как «она» тебя измучила! – И Гриша старался убедить Петю, что Галина все «начисто забыла», «обзавелась новым женихом» и вот уже торжествует.
Но сам Петя не увидел никакого «торжества» в выражении девичьего лица, напротив, оно показалось ему очень несчастным, а в ее жадно и пугливо обращенном к нему взгляде Петя успел увидеть что-то жалкое и детски-беспомощное.
– Я видел ее лицо, Гриша, и я знаю, знаю: она ужасно страдает… и помнит меня, помнит!
– Но ведь разрыв-то между вами произошел, она тебя оскорбила! Почему же ты не можешь ее выкинуть из головы?
– Да как можно забыть многие и многие радости и счастье, которое было связано с ней, только с ней?
– Но ведь твою работу, Петя, она ни во что не ставила?
– Да… В этом она ошибалась, – заговорил Петя вдруг задрожавшим голосом. – Она видела все как-то в отдельности… Вот здесь я, Мельников, и она… А вот там, где-то далеко, моя работа. А я, напротив, все видел и вижу вместе: и работа моя и она, Галина, – все это одно, все вместе…
«И на черта мне надо было допытываться, – досадовал на себя Гриша, – что, как и почему, когда человеку и без того тяжко и тоскливо!.. Любит он ее, эту Галину… и ничего тут не поделаешь…»
– Я вот чувствую, – говорил, волнуясь, Петя, – ей обязательно нужно это понять, продумать… и выйти на прямую дорогу. Если она будет чаще вспоминать, о чем я с ней говорил, нужные мысли придут к ней… и она решит… да, конечно, решит в конце концов, как ей поступить…
– «В конце концов»! – возмущенно повторил тогда Гриша. – А ты пока что будешь мучиться?..
Но Петя промолчал, и Гриша, с детства привыкнув прислушиваться к настроениям друга, больше не говорил о Галине.
А Петя теперь словно видел ее перед собой, и чаще всего в новом ее душевном состоянии: темные глаза ее полны невыплаканных слез, беспомощно дрожащие губы словно таят в себе множество только к нему, Пете Мельникову, обращенных слов, но потрясение от встречи так сильно, что она, его Галина, не может их вымолвить.
«Нет, она не забыла меня, она любит… и раскаивается… Милая, шальная ты моя головушка… теперь ты терзаешь себя, зачем все это случилось!.. Если бы мы могли сейчас встретиться, тебе сразу стало бы легче… Моя обида на тебя сразу исчезла, как увидел тебя, несчастную, заплаканную… Но как утешить тебя, как встретиться с тобой, милая, бедняжка моя?»
Так, как теперь, с бесконечной жалостью и всепрощающим пониманием, он никогда не думал о Галине; прежде она всегда виделась ему картинно, как юная березка в Нескучном саду, на фоне голубого неба. Никогда он не знал боли и тревоги за нее, а теперь они постоянно были с ним.
И сейчас за своим чертежным столом Петя при всей своей привычной выдержке вдруг снова как бы видел перед собой заплаканную, несчастную и словно затерянную в суете людской Галину; и мысли о том, что он нужнее всего ей именно сейчас, с неодолимой силой приступали к нему везде.
Встретиться, излить друг другу всю горечь и боль этих тяжелых дней! Встретиться, но как, где, когда?.. Позвонить Галине, но днем она, понятно, в институте. К телефону может подойти бабушка – «фарфоровый лобик», которая в своем неприязненном отношении к Пете исходила из того, что он «просто мелкая сошка, чертежник». Нет, нет, подальше от бабушки. Натэлла Георгиевна? Обычно вполне благожелательная к Пете, сейчас, после партийного собрания, когда ее муж оказался единственным «воздержавшимся», она, возможно, тоже не захочет говорить с «бывшим» женихом дочери. Спросить у Сковородина – вот сию же минуту, немедленно? Краем глаза Петя сейчас хорошо видел Сковородина за стеклянными стенами, на его начальническом возвышении. Большой, грузный, с неподвижным, холодно оплывшим лицом, он сидит в кресле, мрачно углубившись в работу. Нет, невозможно подойти к нему – ноги пристынут к полу, словно подойдешь к ледяной горе. Нет, невозможно!
Если бы Петр Семенович вдруг вызвал его, – о, тогда Петя («так кратко, сильно, убедительно, что он и возразить бы не успел!») сказал бы свои заветные слова, которые Петр Семенович обязательно передал бы Галине!
Но Сковородин теперь не вызывал его к себе, и алый свет сигнальной лампочки, словно спрятавшись в тучи, не разливался более по белому полю ватмана, да теперь иначе и быть не могло. После памятного на всю жизнь партсобрания Сковородин, может быть, даже навсегда мстительно запомнит нравственную победу Пети Мельникова и его бригады. Да и долго ли Пете работать за этим столом!
«Вот тебе… и виден и близок, а не подойдешь! – горько думал Петя. – Написать Галине письмо? Но его почерк все знают и едва ли передадут ей. Что же остается? Встретиться с ней на улице, расхаживать по ее кварталу, перед ее подъездом».
Несколько дней Петя расхаживал по кварталу, перед сковородинскими окнами, видел всех входящих и выходящих из подъезда, но Галина не показывалась.
«Значит, часы занятости у нас почему-то не совпадают», – огорчился Петя. Но, не теряя надежды, продолжал свои прогулки по сковороди некому кварталу: «Должен же когда-нибудь произойти счастливый случай!»
Познакомившись поближе с Платоновым, Петя скоро привык к его посещениям экспериментального цеха и к всегда дружески расположенным к нему деловым беседам с Виктором Ивановичем. Однажды Петя спросил у Платонова, как поступить чертежнику Мельникову, который, по всему видно, «не ко двору» в сковородинском отделе? Может быть, ему следует немедленно подать заявление об уходе «по собственному желанию»?
– Пока не торопитесь, – спокойно ответил Платонов и вдруг перевел разговор на дневник бригады: – Вы по-прежнему все записываете в дневник?
– Решительно все, – ответил Гриша.
Платонов удовлетворенно кивнул, потом взял в руки дневник, полистал и увидел, что весь он заполнен записями до последней страницы.
– Последняя запись помечена вчерашним числом…. Я так и ожидал, что скоро вы закончите эту тетрадь… А я вам подарю другую, вот эту! – И Платонов с широкой улыбкой положил на рабочий стол толстую тетрадь в красивом кожаном переплете.
Вся бригада не без удивления благодарила за подарок, который, по выражению Севы, «годился бы больше для записывания стихов».
– А что, разве в вашем общем труде мало поэзии? – пошутил Платонов и попросил дать ему на несколько дней старый, уже заполненный дневник бригады, – Вы понимаете, что мне интересно не только как одному из ваших друзей прочесть дневник от начала до конца, но и в рабочем порядке. Я должен подробно знать ваши записи. А затем не забудьте, что я также и один из проектировщиков нашей будущей первой автоматической, а вы первая бригада ее помощников… Видите, как все это хорошо «ложится» одно к другому?
– Берите, читайте, Виктор Иванович! – хором ответили все пятеро.
Платонов ушел чрезвычайно довольный, но никто не понял, почему.
– Пытливый, страстный ум! – определил Сева.
Утром на коридорной доске объявлений Платонов увидел приказ, подписанный Сковородиным: «…Трубкина В. Н. откомандировать в распоряжение хозяйственного отдела завода».
«Эта «личность» поделом выбыла из игры!» – удовлетворенно подумал Платонов.
Сковородина Виктор Иванович застал в знакомой неподвижной позе с грузным наклоном всей крупной фигуры над столом, в какой чаще всего и пребывал сейчас главный конструктор.
– Видели? – хрипло спросил Сковородин и лениво очертил в воздухе квадрат, означающий доску приказов по заводу.
– Видел.
– А теперь вот это… – И Петр Семенович придвинул к заместителю отпечатанный на машинке листок.
– «С двадцать седьмого декабря пятьдесят восьмого года чертежник Петр Николаевич Мельников откомандировывается в распоряжение главного технолога И. В. Лагутина…» – прочел вслух Платонов и добавил – Под этим приказом еще нет вашей подписи, и лучше вам ее вообще не ставить, как и приказу этому лучше вообще не появляться! – И, дважды отчеканив слово «не», Платонов решительно и быстро разорвал листок пополам.
– П-позвольте… что это такое? – ошеломленно выдохнул Сковородин.
– Это то, чего не должно быть.
– Как это «не должно быть»?! Вы от чьего имени говорите?
– От своего собственного имени! Я, Платонов, запрещаю вам, Петр Семенович, подписывать этот приказ.
– Вы?! Мой заместитель! Да какое вы имеете право запрещать мне, вашему начальнику?
– А я говорю с вами не как заместитель с начальником, а как коммунист с коммунистом, и как человек, который во имя нашей общей цели – коммунизма – не может допустить, чтобы ваш опыт, знания и талант обратились в игрушку… слабостей и противоречий вашего нелегкого характера!.. Во имя нашей коммунистической общности, я не имею права быть равнодушным, я обязан, поймите, обязан перед своей партийной совестью оградить нас от этих случайных, но непомерно «раскаленных» чувств, которые разрушительно действуют на вас!.. А ваш опыт и талант принадлежат не только вам лично, а также и нам, обществу…
Они сидели друг против друга за массивным письменным столом – молчаливый, вдруг притихший Сковородин и вполголоса, но четко убеждающий его Платонов. На первый взгляд казалось, что Платонов с обычным своим спокойствием и обстоятельностью что-то докладывает, а главный конструктор внимательно его слушает. Но в действительности происходило нечто неожиданное для Петра Семеновича. Никто и никогда не осмеливался так говорить с ним, а этот человек, зависящий от него, руководителя, безбоязненно раскрыл ему, Сковородину, не силу и глубину его конструкторской личности, а круг мелких, им же самим искусственно «раскаленных» чувств и ложных доводов – круг, из которого ему надо выйти «на простор». Петр Семенович ощутил себя самого как бы стоящим перед глухой, тяжелой дверью, которую помогает ему растворить этот смелый и настойчивый человек. Кажется, впервые в жизни Петр Семенович не смог подыскать слов и мыслей, чтобы опровергнуть доводы Платонова.
– Что же мы будем делать… с Мельниковым? – наконец устало спросил Сковородин.
– Самое справедливое – оставить все как есть… Кстати, Петр Семенович, в этом решении вам очень поможет одно обстоятельство… с которым я немедленно вас ознакомлю… – И Платонов вынул из портфеля серую папку. – Здесь дневник бригады Петра Мельникова.
– Откуда это у вас? – изумился Сковородин.
– Я взял в бригаде, для прочтения. Я ведь почти каждый день захожу к ним, это совсем близко: влево от центрального коридора. Хорошо ребята работают, а Петя Мельников, наш чертежник и в недалеком будущем инженер, показал себя оч-чень способным бригадиром!
Платонов так жизнерадостно закивал, что Петр Семенович не удержался от неопределенного междометия:
– Н-ну… что ж… возможно…
Когда Платонов вышел, Сковородин, будто что-то давно искомое, вдруг вложил серую папку в свой большой объемистый портфель.
Дома его встретила усталая, встревоженная Натэлла Георгиевна. Воспаление легких у Галины проходило тяжело.
– Температура опять подскочила вверх. Днем было около тридцати восьми, а сейчас тридцать девять и четыре… и все время бредит…
Оба, чуть дыша, подошли к кровати больной дочери. Ее потемневшие, будто налитые жаром, губы то судорожно сжимались, то как-то незнакомо ловили воздух. «Ты… ты…» – долетел до слуха родителей ее хриплый, задыхающийся шепот.
– Вот и сегодня она все время шепчет это несчастное «ты… ты…», – рассказывала Натэлла Георгиевна. – К кому это «ты» относится… едва ли к нам с тобой… вернее всего, к Пете Мельникову: в больном мозгу сильнее всего отпечатываются тревоги и печали…
– Никогда бы не подумал, что Галина способна так переживать…
– А вот теперь ты сам убедился… ведь недаром же пословица есть: «Что имеем, не храним, потерявши – плачем». Петя Мельников, как я всегда замечала, так открыто и сердечно выражал Галинке свою преданность, что наша дочка даже не научилась это ценить. Ах, все это очень тяжелая история, милый!
Натэлла Георгиевна даже слегка всхлипнула, а Петр Семенович только сейчас заметил, как нарушилась за это время обычная ее женственная подтянутость уже с самого утра. Сейчас ее длинные косы опять были небрежно перевязаны на спине, а на плечи наброшен первый попавшийся ей под руку старый халат.
«И когда только кончим мы этак мучиться?» – вздохнул он про себя.
Утром его разбудил голос дочери:
– Мама!.. Папа!..
Галина смотрела навстречу Петру Семеновичу тусклым взглядом. Жар у нее заметно спал, щеки пожелтели, а от синеватой тени ресниц лицо ее казалось прозрачным, маленьким, а вся она – беспомощным ребенком.
– Папа, иди сюда… Папа, скажи, где Петя Мельников?
– Петя Мельников… ничего… работает… – И Петр Семенович растерянно запнулся.
– Ты говорил с ним? Он знает, что я больна?
– Н-нет еще… просто как-то не пришлось, дочка…
– Почему не пришлось?
– Ну… его нет в Москве… Он, знаешь, в командировке… Вот, когда приедет…
«За время болезни у ней в памяти многое потускнело, забылось… ее теперь больше тянет к хорошему и радостному… И даже не предугадаешь, о чем она еще будет спрашивать…» – растерянно думал Сковородин.
– Ну, спи, дружочек, спи… не волнуйся… – пробормотал он и вышел.
На другой день Галине стало легче. Когда сели обедать, она вышла в столовую, бледная, слабая, закутанная в пуховую шаль, и села против отца.
– Папа, – произнесла она, глядя на него лихорадочно-большими глазами. – Скажи, когда вернется Петя Мельников?
– Мельников… вернется? Откуда? А… да-да… – смущенно вспомнил Сковородин. – Нет, он еще не вернулся….
– Странно-о… – протянула Галина, – Прежде он никуда не ездил. Это ты его послал в командировку?
– Не совсем я, а и завод.
– Но Петя ведь работает в твоем отделе, – слабым, но упрямым голосом спрашивала Галина, – и ты, ты должен знать, когда он…
– Ох, тебе бы только ревизором быть, дочка. Говорю же тебе: человек в командировке…
– Ах, ты что-то скрываешь от меня, папа. И какой ты непонятливый! Мне нужно с Петей страшно серьезно поговорить, а его нет! Прошу тебя, очень прошу, узнай, когда он приедет!
– Узнаю, Галиночка… денька через два-три…
«Совсем заврался, старый пес!» – со злобой к себе подумал Сковородин и заторопился к себе в кабинет.
Сегодня заседаний вечером не предвиделось, и он решил приняться за чтение дневника бригады. Заперев на ключ дверь, он сел за стол и вынул папку, но не сразу развязал ее: сердце все еще нехорошо стучало и ныло от жалости к Галине. «Ну до чего жалконькая она стала… просто как ребенок…» – думал он, вспоминая ее бесконечно милое, но почти неузнаваемое лицо.
«А ведь с ней долго вот так завираться нельзя!» – подумал он, осуждая себя.
Придвинув к себе папку, Сковородин слегка взвесил ее в руках – тяжеловата. Папка сильно раздалась во все стороны от множества каких-то тетрадей, записных книжек, сложенных вдвое и вчетверо чертежей, схем, протоколов. Видно было, что все ее содержимое составлялось разными людьми, но все было заботливо собрано, вплоть до самых коротких записок. Быстро перебрав на глазок все эти неведомые ему материалы, Сковородин сказал себе; «Итак, приступим!..»
На первой же странице Петр Семенович прочел: «Наше идейное обоснование».
«В чем же эта идея? Так, понятно… Первое слово предоставляется, как «зачинателю», Петру Мельникову. «Когда наши спутники взлетели в космос и продолжали свой путь по исчисленной для них орбите, я, как и многие люди советской техники, все чаще стал задумываться: «Наша советская автоматика несется по орбите, заданной ей наукой здесь, на земле, – так с какой же смелостью мы, работающие среди машин и научных вычислений, должны мечтать о создании нашей, земной заводской автоматики!»…
Петр Семенович вдруг представил себе знакомое лицо Пети Мельникова, его взгляд, наливающийся синевой в минуты раздумья или волнения, и в памяти Сковородина замелькали воспоминания о тех годах, когда среди группы заводских юношей увидел и этого худенького светловолосого паренька.
Еще несколько страниц легло слева – и вдруг Сковородин словно споткнулся: в записи одной из осенних встреч «семерки» он прочел сообщение о себе самом. Достаточно ему было прочесть несколько строк, чтобы, представить себе теперь, в какой ответственный момент его имя было произнесено: он уехал в заграничную командировку, не только не одобрив чертежа, но и вообще не приняв этих первых помощников будущей Первой автоматической.
«Но занят, занят же я был тогда, каждый день был расписан!.. Эх, не завирайся… постыдись, сивая голова!.. Если бы по-настоящему хотел встретиться, нашлось бы и время – и не один часок! Просто не хотелось тебе ясно осознать значение задуманного ими: они ведь «зелень», и где еще им создать что-то большое и серьезное? Значит, ты подходил к ним с устаревшей уже меркой собственного опыта, меркой тридцатилетней давности!.. Но ведь это поколение конца пятидесятых годов, когда жизнь, техника, люди, условия уже совсем иные. Потому они и не остались одинокими, потому и не остановились на полпути. Ты не помог им, так другие нашлись помощники и руководители. А ты, на кого они главным образом надеялись, остался в стороне. Вот читай-ка, читай старые, вышедшие за время твоего отсутствия номера многотиражки… За что одобряют люди работу этой первой бригады – «семерки», кроме ее значения для будущего? А вот еще и за эту ее общность с научнотехническими интересами многих пытливых заводских людей. Сколько же статей и откликов, и как все живо и заинтересованно выражено!.. И примечай, Сковородин, примечай: все эти отклики многих знакомых тебе людей написаны для общей пользы, для поддержки смелости и активности нашего молодого поколения. Но читай: ни одна дурная мысль о тебе не коснулась души этих молодых людей – им только «очень недоставало» тебя!.. А как внимательно и подробно рассматривали твой, сковородинский «узел Д», который предложил упростить Петя Мельников! Они дали высокую ему оценку, как «выдающемуся достижению технической мысли», они ясно понимали, что только потому этот «узел Д» можно было упростить, что это «сковородинский узел», в котором уже были заложены возможности для иного решения, но техника тех лет еще не требовала этого. «И они правильно поняли, абсолютно убедительно доказали… вплоть до последнего винтика!» То, что он в тишине, один, запершись, читает эти записи, казалось ему сейчас настолько нужным и важным, что он теперь не мог бы себе представить положения, когда бы он ничего не знал о них!
