Текст книги "Грани жизни"
Автор книги: Анна Караваева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
«А Галина? – немного спустя, будто со стороны, спросил здравый голос. – Как же быть с ней, его невестой? Она избалована, капризна, и тем не менее она любит его… И как назвать отца, который сознательно хочет принести несчастье своей дочери? Ведь только она одна из всех детей и осталась дома… И неужели ее, единственную радость двух стареющих людей, у него хватит совести сделать несчастной?»
«О, черт бы вас всех взял! – обращался потом Сковородин к мельниковской бригаде. – Есть постановление об автоматической линии, ну и ждите спокойно развития событий!.. Какая разница в конце концов месяцем раньше или месяцем позже?.. Так нет, торопыги несносные, подай вам все сейчас, немедленно!.. Они, видите ли, мечтая о «небесной автоматике», беззастенчиво и, главное, без моего разрешения на заводской нашей земле устанавливают свои обычаи… дескать, пока вы, старики, «раскачаетесь», мы уже «упростили» то, что вы когда-то творили… И как это все лихо да хватко получается… подлость, подлость!.. «Пожалуйста, возьмите чертеж с собой, пожалуйста!..» Он еще мне… «разрешает» взять с собой изъятый из моего творенья живой кусок… и уж наверняка исковерканный, неузнаваемый… Видеть не хочу эту мерзость!»
Но когда два дня спустя Петр Семенович обнаружил «эту мерзость» у себя в письменном столе, какая-то непонятная сила опять толкнула его, против всякого желания, вынуть «злосчастный» чертеж и развернуть перед собой.
«Ну, черт возьми, хотя бы для того посмотрю, чтоб было из-за чего отвергнуть и отказать, беспощадно отказать!»
Однако, вглядевшись в мельниковский чертеж, Петр Семенович как-то притих. Опытным инженерским глазом он сразу уловил то исходное направление технической мысли и точного расчета, которое и должно было обязательно привести к упрощению конструкции. Обладая отличной зрительной памятью, Сковородин точно, до мелочей, помнил исходную конструкцию ворсовальной машины «В-С», созданной им в конце сороковых годов, и поэтому с предельной ясностью видел, за счет чего произведено упрощение, то есть какие именно его, сковородинские, детали были сокращены «за ненадобностью», как горько отмечал он. Пришлось отметить, что и конфигурация оставшихся деталей изменилась так же, как и их сопряжение между собой. Сковородину ясно представилось, что обозначенные на чертеже иные, чем у него, детали сопрягаются и взаимодействуют как-то легче, стройнее и, конечно, быстрее, чем на его чертеже. Петр Семенович и хотел бы придраться, но ему «не за что было уцепиться», как тут же, проверив, он вынужден был себе признаться.
«Что же? – спросил он себя. – Придраться не к чему, значит, чертеж Мельникова надо одобрить?»
Он как бы уже слышал свой ласковый («о, черт, наверняка льстивый и препротивный!») голос и какие-то одобрительные слова в адрес этого мальчишки, который взял да и перекроил по-своему «изначальный узел» его машины «В-С», известной многим суконным фабрикам страны. А, собственно говоря, разве дело остановится только на этом уже «несковородинском» узле?.. Конечно, нет, оно и дальше пойдет, отыщут и в других частях «В-С» новые недостатки, которых этот до времени поседевший от забот, а по их мнению, «выживающий из ума Сковородин» (они и так могут сказать!) своевременно не заметил, и тем хуже для него: надо уметь предвидеть, да, да…
Петр Семенович чувствовал, что мысли его раскаляются, что безрассудная, уже вне его воли, мутная сила относит его куда-то в сторону, но остановиться он не мог. Больше того, чем больше он думал, тем очевиднее становилось для него: он оскорблен, а Петя Мельников и все остальные члены «семерки» с бестактной поспешностью «рвутся» к успеху.
Ночью, томясь бессонницей, он слышал все тот же здравый голос, который напомнил ему о Галине: но ведь самое-то главное ты признал: чертеж Мельникова надо одобрить, и, право, чем скорее, тем лучше, тем справедливее.
«Пусть признал, пусть! – снова, как дымный огонь в осенний промозглый день, заметались неотвязные думы. – Но откуда следует, что я обязательно должен торопиться с этим одобрением? И разве справедливо показывать молодым людям – будь они трижды новаторы! – что все ими желаемое так легко осуществляется… и будто я, Сковородин, только и мечтаю о том, как бы скорее выбежать им навстречу!.. Нет, пусть они поймут, что и новаторские стремления (я готов и это признать!) продвигаются не по накатанной дорожке. Да, да, нечего портить их и развращать!»
«Но ведь ты-то сам почему-то не сделал того, что представил тебе Петя Мельников, – еще требовательнее и холоднее напомнил тот же строгий голос. – Почему же ты…»
Это напоминание так больно ударило в грудь, что Петр Семенович чуть было не вскрикнул.
«Да!.. Ужасно!.. Почему же в самом деле не я сделал чертеж, а Мельников?.. Почему не я?! Помешала уверенность, что твой узел до сих пор хорош и отвечает современным техническим требованиям?.. Или к тебе уже так близко старость подступила, что ты потерял последние остатки самокритики? Или ты, почив на лаврах прошлых лет, потерял чутье к действительности?.. Да что за чушь?.. Если бы хоть капля чего-то застывшего на месте была видна людям в моей работе, разве пригласили бы меня в такую ответственную поездку?.. Нет, я вполне в силе, я могу широко, современно мыслить и приносить пользу обществу!..»
«Так что это за ревность такая у тебя к молодому работнику? – снова и снова приступал к нему внутренний голос. – Он тоже стремится работать для общества. Неужели ты, многоопытный, всерьез хотел бы, красуясь своей силой и знаниями, возвышаться над всеми, как мудрец над посредственностями?..»
«Ничего подобного со мной не было и никогда не будет… Из моего цеха вышло немало способных конструкторов… я буду и дальше открывать им дорогу в жизнь!..»
«Так что же останавливает тебя написать простые слова: «Чертеж одобряю. Сковородин»?»
«Не терплю, когда меня торопят, – не терплю неожиданностей!.. Не терплю, когда меня ставят в сложное положение».
«Да чем же оно сложное-то? Ведь ты же поддержал решение заводского комсомола – создать бригаду в помощь будущей первой автоматической! Ты же сам в своей статье в многотиражке похвалил «инициативу заводской молодежи, которая жаждет расти в атмосфере больших идей…» Ты же похвалил в печати «благородную увлеченность большими идеями времени» самого секретаря комсомола Петю Мельникова… И ты же теперь готов перечеркнуть все!»
«Но я же не мальчишка, я видел много людей и привык разбираться в них… И к этой мысли, что мой узел будут «упрощать», что в этом новом виде, уже не мной данном, он пойдет на автоматическую… к этому ведь надо как-то привыкнуть, как-то примириться с этим… Для этого дайте же мне время, время… Да, кстати, время впереди еще есть, есть! Линия еще вся в будущем… Правда, не в отдаленном, но и не столь близком… время у меня еще есть… Дайте же мне привыкнуть, сжиться с этой мыслью… и пусть этот пресловутый чертеж не мельтешит у меня перед глазами!»
День за днем шел этот бурный и тягостный спор с самим собой. Будто порыв резкого ветра, он настигал Петра Семеновича всюду: на заседаниях, во время встреч с членами делегации, во время бесед с руководителями советского машиностроения, днем и ночью, в машине, на улице. На заводе он бывал теперь только по утрам, а домой возвращался поздно.
– Папа, у меня к тебе просьба… то есть я обещала Пете передать тебе его просьбу! – заявила однажды вечером Галина. – Знаешь, Петя да и вся их бригада ужасно беспокоятся, когда ты просмотришь его чертеж…
– Когда, когда! – раздраженно повторил Петр Семенович. – Ты же видишь, как я Сейчас занят… даже дома пообедать времени нет.
– Я понимаю, папа… но Петя так беспокоится, что и я начинаю нервничать. Что же мне ему передать от тебя?
– Что?.. Фу, мне сейчас даже и подумать некогда о чертеже… Н-ну… скажи, что Трубкин им передаст все…
– Но когда?
– Фу ты, батюшки… на днях, совсем на днях… горит у них, что ли? Передам через Трубкина… так и скажи.
– Но ты не забудь, папа. Об этом и я тебя прошу!
– Ладно, ладно. До завтра. Иди спать… Я устал, как пес… и оставь меня в покое.
– Папа, ты все-таки определенно не ответил мне! – настаивала Галина, и в ее глазах отец вдруг увидел незнакомый ему строгий огонек.
– Вижу, вижу… и тебя «семерка» в свою веру обратил а!
А сам тут же четко и холодно подумал: «Хватит с меня. Довольно. Одобрение напишу, когда вернусь в Москву, время терпит. Так. Решено».
Правда, при этом Петр Семенович даже физически ощутил, как в груди у него, словно после обвала, вдруг разверзлась холодная, ноющая пустота.
«Ну, вот еще… – возмутился он собственной слабостью, – было бы из-за чего!»
Впервые за эти несколько тревожных дней Петр Семенович спал крепко, без снов и встал утром свежий, как юноша.
«Давно и сразу именно так и надо было решить», – подумал он и сунул Петин чертеж подальше в ящик письменного стола.
На другой день Галина порадовала Петю, что ответ от Сковородина он получит «совсем, совсем скоро» и очень просто – «через Трубкина».
– Папа вызовет его по телефону: «Немедленно передайте!..»– и этот исполнительный толстячок, я уверена, так и примчится к тебе с приятной новостью!
– А может быть, Галиночка… Петр Семенович будет завтра на заводе?.. Как приятно было бы услышать доброе слово от него!
– Нет, милый, я точно знаю: папа будет весь день где-то в другом месте.
Вечером Пете звонили Гриша, Матвей, Сева, забежал Миша – и все спрашивали об одном: вернулся ли чертеж от Сковородина?
– Все будет передано Трубкину, – отвечал Петя.
– Да почему же не Пете лично, из рук в руки? – задавали все один и тот же вопрос. А если, кроме одобрения, будут у Сковородина какие-то замечания? Их опять же лучше передать лично!
– Ох, я бы за этим одобрением через всю Москву без сапог пробежал! – говорил Миша. – Только бы знать, где Сковородина застать можно!
Весь день Петя в крайнем волнении следил, в какую сторону направляется Трубкин. Но нет, у Трубкина к Пете Мельникову решительно никакого поручения не было.
Наконец, Петя не выдержал и сам подошел к толстячку Васе:
– Простите… Петр Семенович должен был вам передать для меня чертеж в большом конверте…
Рыженькие глазки Трубкина выразили возмущенное недоумение.
– Чертеж? Какой чертеж?.. Неужели вы всерьез думаете, что я, получив что-то от Сковородина в ваш адрес, стал бы это… придерживать у себя?.. Извольте н-не оскорблять меня подобными предположениями!.. И вообще… остерегайтесь так неуклюже расспрашивать!
Но Петя, напротив, не остерегся.
В конце второго дня Петя задал Трубкину тот же вопрос.
– Ч-что-о?.. – прохрипел Трубкин, – Да на черта мне ваш злосчастный чертеж!.. Мне никто и ничего не передавал!
Он бросил на Мельникова разъяренный взгляд и, отмахиваясь, будто от пчел, почти побежал по коридору.
Вечером Петя рассказал Галине о странном поведении Трубкина и своем полнейшем недоумении. Галина, ничуть не удивившись, звонко расхохоталась:
– Да неужели ты ничего не понял? Трубкин просто ошалел от злости и зависти, что не он, а Платонов едет с папой! Толстячку Васе сейчас не до разговоров.
– Как же теперь понять обещание Петра Семеновича, ведь он обещал оставить все распоряжения именно Трубкину?!
– Ну, значит, так и будет! – беззаботно сказала Галина. Она вынула из сумочки ручное зеркальце и, подмигнув своему отражению, заторопила Петю:
– Идем же, милый!.. А то мы не успеем купить билеты на предпоследний сеанс!..
– Прости… но как же так? – оторопело настаивал Петя. – Надо обязательно выяснить! Ведь Петр Семенович скоро уезжает!
– Да, послезавтра, рано утром, – спокойно произнесла Галина.
– Что?! – так вскрикнул Петя, что двое прохожих даже приостановились. – Где он сейчас?.. Где? Скажи, умоляю! Я сейчас же поеду туда!
Его взгляд и побелевшее лицо, искаженное тревогой, испугали Галину.
– Ну… что ты! Успокойся, нельзя же так переживать!.. Слушай, милый… вернемся сейчас к нам… и я буду звонить по всем телефонам, где папа может быть сейчас… Идем?
– Да, да! – как в лихорадке, воскликнул он.
– Вот и хорошо, ты сейчас и успокоишься, – начала было уверять его Галина.
– Да разве можно… успокоиться? – сказал Петя, и незнакомый Галине до этой минуты лихорадочный блеск его взгляда резко и тревожно осветил его вдруг осунувшееся лицо.
В кабинете Петра Семеновича Галина усадила Петю в отцовское кресло, а сама принялась просматривать телефонный справочник.
Потом Петя стал звонить по разным телефонным номерам, где, как они предполагали, могло происходить совещание членов технической делегации, прибывших в Москву из разных городов Советского Союза.
Натэлла Георгиевна, зайдя в кабинет на звук двух встревоженных молодых голосов, могла только посочувствовать и беспомощно развести руками.
– Ах, дети мои, разве можно запомнить, где наш сверхзанятый папа сейчас заседает?
Бабушка Ираида Васильевна не однажды заглядывала в кабинет и ревниво-неприязненным взглядом окидывала Петю, сидящего в широком сковородинском кресле. Все в сыновнем кабинете Ираида Васильевна считала. священным и неприкосновенным.
– Ишь, ты… как хозяин уселся! – сердито зашептала она, когда Натэлла Георгиевна вернулась в столовую. – И какие нынче нахальные кавалеры пошли! Сидит, развалился на чужом, на неприкосновенном-то месте, и хоть бы хны!.. А как он Галиночкой, моей внученькой, распоряжается!^. Просто смотреть тошно! Ей, моей красоточке, вечером удовольствие и веселье нужно, а он ей велит номера телефонов искать!.. А сам-то он всего-навсего мелкая сошка, чертежник какой-то!.. Да еще связался с рабочими парнями, какую-то бригаду выдумали!.. И вот этот нахал-мальчишка беспокоит большого человека, моего сына!.. Скажи, пожалуйста, мальчишке он нужен обязательно сейчас, вынь да положь! Говорить с большим человеком!.. Да еще из его же собственного кабинета! Ему бы, мелкой сошке, дорожить, что наша Галиночка на «его внимание обратила, ему бы перед ней на цыпочках ходить, ублажать всячески, а он ее заставляет своим бредням служить! Нет, не могу я больше этого терпеть! Вот зайду сейчас в кабинет и велю ему убираться!..
Ираида Васильевна с бурным вздохом поднялась со своего низенького креслица и затопала короткими ножками в маломерных тапочках.
– Что вы, Ираида Васильевна! – испуганно остановила ее Натэлла Георгиевна. – Не делайте, прошу вас, этой глупости, не роняйте вашего человеческого достоинства… Вы ужасно несовременно рассуждаете и уже готовы оскорбить скромного и способного юношу… И, пожалуйста, не забывайте, что Петр Семенович доверяет Пете и ценит его, иначе разве он согласился бы признавать его женихом нашей Галиночки! Прошу вас, не поддавайтесь раздражению, соблюдайте ваше достоинство!
Вдруг Натэлле Георгиевне вспомнилось, что Петр Семенович утром, упомянув фамилию одного ученого, приехавшего с Урала, сказал, что, очевидно, сегодня вечером вся делегация еще посовещается в номере уральца, в гостинице «Москва». Возможно, Петр Семенович сейчас там и находится?
«Вот бы хорошо!» – обрадовалась она и поспешила в кабинет. Там только что обзвонили по всем записанным телефонам, и по выражению лиц Пети и Галины было видно, что все их старания были напрасно
– Бедняжки вы мои! – искренне посочувствовала Натэлла Георгиевна и поделилась своей догадкой.
– А вдруг? – мгновенно просиял Петя, а Галина, тоже обрадовавшись, предположила, что лучше бы ей позвонить отцу.
– От меня он так просто не отделается! – добавила она, лукаво подмигнув Пете.
Через минуту она уже позвонила в гостиницу, мило-шутливо извинилась и попросила вызвать Сковородина.
Просиявший Петя придвинулся к трубке. Голос Петра Семеновича недовольно спросил у дочери, «что за пожарный случай» заставил Галину «ловить» его здесь.
Галина виновато и ласково объяснила отцу, как встревожило Петю и его друзей странное поведение Трубкина.
– Фу ты, какая досада! – с явными нотками раздражения сказал Сковородин. – Надо же было попасть этому чертежу в такое хлопотное время! Я, право, то и дело забываю об этих ребятах – просто я совсем закружился!
Вдруг испугавшись, что Сковородин сейчас закончит этот разговор, Петя быстро взял трубку.
– Петр Семенович, простите, это я, Петя… Я нарочно искал вас, потому что страшно беспокоюсь…
– Да будет тебе трусить! – насмешливо прервал Сковородин. – Трубкин просто сердится, что не он едет со мной.
– Вот потому он и может…
– Ничего он не сможет! – снова прервал Сковородин. – А!.. Меня уже зовут… право, неудобно разговаривать нам сейчас…
– Но как же мы… – с отчаянием заговорил Петя.
– Э… вот что… – заторопился Сковородин, – Я оставлю мое решение Трубкину. Ну, пока! – И трубка резко щелкнула. Петя вздрогнул и снова побледнел.
– Ну, чего ты испугался? – затормошила его Галина. – Папа ведь обещал тебе… и значит, все будет хорошо!
– Я обещаю вам, Петя, добыть от Петра Семеновича это необходимое вам решение с его подписью, – успокоила Натэлла Георгиевна. – Я твердо это обещаю вам, Петя!
– Спасибо, Натэлла Георгиевна, я верю, что вы не забудете.
– Да это и не может быть иначе, бессовестный ты! – бурно воскликнула Галина.
Днем Галина позвонила Пете на работу и пошутила, что Петр Семенович наконец подписал то, что все они ждали, и, значит, Петя может успокоиться.
Петя, растроганный, благодарил ее и шептал ей в трубку нежные слова.
– Ах, как я хочу тебя видеть, если бы ты знал! Но сегодня у нас дома настоящий кавардак: папу собираем в дорогу. Жду тебя завтра, милый! Ну, видишь, как я стараюсь для тебя?
Петя вернулся к своему столу, полный благодарной нежности к Галине и счастливой уверенности: все, о чем мечтал он со своими товарищами, уже почти началось!
Накалывая на столе невыразимо приятную на глаз и на ощупь кальку, Петя повторял с тайным наслаждением: «Поработаем! Поработаем, только держись!» Плановое задание по чертежу сегодня казалось ему удивительно легким, как и все цифровые расчеты, Каждая линия из-под его руки безупречно прорезала голубоватую, льдистую гладь кальки, а каждая точка скрещивания, казалось, потаенно сияла, как только ему видимая, крошечная звездочка. Он любил свою работу и всегда чувствовал в ней особую взыскательность точности и непререкаемой чистоты каждой линии. Он был спокоен и счастлив. Лицо, взгляд Галины, ее забота и волнение из-за дорогого ему дела, ее голос, как она говорила по телефону, постоянно вспоминались Пете, и будто теплый луч касался его лица.
«О милая, милая!» – умиленно думал Петя, и работа казалась ему еще родней и дороже.
После работы Гриша спросил:
– Ну, что? Как?
– Отлично! – весело ответил Петя. – Петр Семенович все подписал, завтра получим этот драгоценный документ.
– Сегодня бы его получить!
– Нельзя, сама Галина меня предупредила, что сегодня у Сковородиных отца в дорогу собирают… Уж потерпим до завтра!
В обширном конструкторском зале ни одна настольная лампочка не вспыхивала рубиновым светом – вызывать сегодня было некому: все знали, что рано утром Сковородин вылетел из Москвы. Обычно, когда Петра Семеновича не было в конструкторской, неподалеку, на том же «капитанском мостике», светилась большая лампа на столе его первого заместителя Виктора Ивановича Платонова. Он вылетел вместе со Сковородиным, и над его столом было темно.
Кое-где над конструкторскими столами уже летал легкий шумок, напоминающий пчелиное жужжание. Потом многие начали переглядываться, а вдоль широкого серединного прохода между столами то здесь, то там возникал смешок, и все понимали почему.
Между столами прохаживался Вася Трубкин. На него никогда не обращали внимания, и никто не подумал бы, например, спрашивать у него совета и не только потому, что его считали «порученцем более ответственного разряда», но прежде всего потому, что Васю Трубки-на считали человеком без собственного мнения. А некоторые со всей резкостью прямоты называли его конъюнктурщиком. Одни утверждали, что Трубкину известны прозвища, которыми его награждают, а другие, напротив, уверяли, что неискоренимая самовлюбленность еще с детских лет лишила его внутреннего зрения и слуха.
Вася Трубкин, придирчиво-аккуратный в своем сером костюме, безмятежно сияя розовыми, детски-пухлыми, до блеска выбритыми щеками, медленно шел по пролету. У него был вид человека, настолько погруженного в свои размышления, что, казалось, он и не в силах был кого-либо замечать. Размышления его можно было выразить в нескольких фразах вопросительного свойства: во-первых, как ему теперь держаться? Где ему теперь «приличествует» находиться? Обычно у него постоянного места не было, он только присаживался, не важно где, ведь он почти постоянно был в движении. Где же ему сейчас сидеть? Даже неудобно как-то видеть на возвышении сковородинской площадки тьму и безлюдье, а себя самого ощущать так, словно ты, второй заместитель, не имеешь никаких прав на пребывание там! Как быть, как же быть: подняться на эту пустующую площадку, чтобы сесть там за. стол первого заместителя Платонова, или же скромно сидеть где-нибудь за конструкторскими спинами?
Вася дошагал до паркетных ступенек, ведущих на «капитанский мостик», постоял с минутку и вернулся обратно. Потом снова, как бы в рассеянности, дошагал до площадки, опять потоптался – и пошел обратно, так и не решив ничего.
*
После работы от нетерпения скорее получить оставленный Сковородиным нужнейший документ Петя почти добежал до подъезда Сковородиных.
– Ну, ну!.. Сумасшедший! – нежно проворчала Галина. – Батюшки, даже задохся и потный весь, будто камни на себе возил!.. Да нельзя же так волноваться, Петенька, милый! Ну, садись же скорей вот сюда… На, возьми! – И Галина торжественно протянула ему сложенный вдвое листок из блокнота. – Ну, доволен? Счастлив? – лукаво спросила она и наклонилась к Пете.
Он молча смотрел на листок, будто не слыша радостного вопроса Галиньи. Потом встал с кресла, снова и снова прочел две строчки, написанные торопливым почерком, растерянно пожал плечами.
– Это… совсем не то… – глухо сказал он и прочел вслух:
«Начинание молодежи поддерживаю. П. Сковородин».
– Чего же еще тебе нужно? Мы с мамой так хотели тебе помочь… а ты еле смотришь на эти, такие ясные строчки, подписанные папой!.. Я просто отказываюсь тебя понимать! Чего еще тебе нужно?
– Нужно не мне одному; а всей бригаде… – ответил Петя глухо и встревоженно, не замечая обиженного тона Галины, что вконец рассердило ее.
– Подумай, мама! – продолжала она, обращаясь уже к вошедшей в ее комнату Натэлле Георгиевне. – Он, оказывается, недоволен! Ну… что за странный характер!
Натэлла Георгиевна с тихим огорчением во взгляде стала уверять Петю, что и эти две строчки «вполне могут быть документом, если их подписал сам Сковородин».
– Но ведь это же совсем не то!.. – уже с отчаянием объяснил Петя. – Мне нужен просмотренный Петром Семеновичем мой чертеж… Он должен был одобрить его!
– Чертеж? Ни разу не видела у него на столе никакого чертежа! – изумилась Натэлла Георгиевна. – Да вы не волнуйтесь, Петя… Может быть, действительно, все главное… ну, и ваш чертеж… Петр Семенович передал своему второму заместителю?
– Да, да! Ты спроси у него обязательно! – обрадовалась Галина.
*
Вася Трубкин наконец надумал, как лучше ему поступить. Придя в конструкторскую раньше всех, он сразу поднялся на «капитанский мостик» и без колебаний занял место за большим письменным столом главного конструктора.
«В чем дело, что тут удивительного? – несколько суматошно думал он. – Их обоих нет в Москве… и еще довольно долго не будет… следовательно, я заменяю их обоих… и никто не имеет права меня согнать с этого места…»
Вася с силой выпрямил свои короткие ножки, чтобы упереться в пол, но тут же съехал вниз, еле успев ухватиться за подлокотники сковородинского кресла.
«Фу… как глупо! – рассердился он на свою смешную попытку. – Хорошо, что никого еще нет здесь!»
Он разбросал по столу газеты, пусть эта «конструкторская братия», едва войдя сюда, увидит Василия Николаевича погруженным в самые неотложные дела!
Именно так выглядел Вася Трубкин, когда Петя Мельников поднялся к нему.
Уже успев привыкнуть к сковородинскому креслу, Трубкин встретил Петю официально-вежливым вопросом:
– Что у вас, товарищ Мельников?
Петя подал ему записку Сковородина и кратко спросил, не передал ли ему Петр Семенович какого-либо распоряжения «хотя бы на словах».
– Решительно ничего, – ответил Трубкин, недоуменно перечитывая сковородинские строчки.
Петя так побледнел, что Трубкину даже не хотелось задевать его.
– Простите… а что именно я должен делать сообразно этим двум строчкам, подписанным нашим уважаемым Петром Семеновичем? Это касается вашей бригады? Но какое «начинание» молодежи уважаемый мой начальник поддерживает и кого же именно… ведь ни одной фамилии не упомянуто… и все это очень странно… и я просто не знаю, что я должен делать… Возьмите, пожалуйста… мне это, право, ни к чему. – И он вернул листок Пете.
Петя молча положил листок в карман и с ужасом подумал: «Да ведь и я не знаю, что мне сейчас делать».
Уходя, Петя не сумел скрыть своего подавленного настроения, которое немедленно было «учтено» Трубкиным. «А ты что-то сильно скис, «будущий главзять»!.. С чего бы это?.. Любопытно!.. Похоже, он на чем-то обжегся, и это связано с отъездом Сковородина… не случайно же Мельников так настойчиво спрашивал о каких-то распоряжениях начальства… Да, да!.. А начальство укатило себе… и, похоже, оставило своего тезку при пиковом интересе… Да, да! Но чего же именно Сковородин не сделал, вот что любопытно!.. На его особу, конечно, возлагались какие-то надежды, а он их не оправдал… Уж это да!.. Но что же все-таки он обещал Мельникову и чего именно не сделал?.. Может быть, это касалось мельниковского жениховства? Галина Сковородина любому голову вскружит, а Мельников, – всем известно! – влюблен в нее до безумия. Уж, как говорится, не отказал ли ему Сковородин в ее обольстительной ручке?.. Нет, ерунда!.. Не похоже на это… Да и зачем бы Мельникову что-то выведывать у меня?.. Да и к тому я только третьего дня видел Мельникова вместе с Галиной. Не то, не то… Но что же все-таки случилось?»
Любопытство Трубкина было не только раздражено, а даже и уязвлено: еще не бывало случая в «сковородинском цехе», чтобы толстячок Вася не знал, «что к чему». Его «внутренняя, духовная» жизнь, как он полушутя разъяснял своим добрым знакомым, прежде всего и заключала в себе «удовлетворение любопытства и любимых привычек». Если, приметив некий случай, он не знал, «откуда это взялось», его настроение сразу портилось, он просто чувствовал себя до обидного слабосильным и даже не умеющим «влиять» на события. Его так и подмывало подойти к Пете и задать ему несколько осторожных вопросов, но вспомнилось вдруг, что Мельников – «как-никак руководитель, секретарь комсомола» и, чего доброго, еще скажет, например, тому же старику Соснину, что второй сковородинский заместитель слишком настойчиво что-то хочет разузнать, а Степан Ильич не терпит праздного любопытства.
«Ничего не поделаешь, придется обождать», – недовольно вздохнул Трубкин.
Если бы он поторопился выйти на улицу, он увидел бы, как Гриша Линев, широко улыбаясь, быстро подошел к Пете Мельникову и нетерпеливо спросил:
– Ну? Наконец-то?
Но Петя, бледный и серьезный, сказал только:
– Немедленно созови всех… соберемся у меня.
*
Часа не прошло, как все собрались, уже предчувствуя что-то неожиданное и тяжелое.
Рассказав о своих попытках добиться встречи со Сковородиным и последнем с ним телефонном разговоре, прерванном самим Петром Семеновичем, Петя показал всем листок из блокнота с двумя торопливо набросанными строчками.
– Что же это такое? – упавшим голосом проговорил Гриша. – Это же совсем не то, что мы ожидали! Я даже не знаю, как это назвать!..
Глаза его кофейного цвета мрачно сверкали из-под нахмуренных бровей, губы кривились от сдерживаемого огорчения, готового разразиться гневом.
Матвей Кувакин сидел, сложив руки на груди и плотно прижавшись спиной к стулу, и казалось, не хотел менять своей напряженной позы. Его худощавое лицо было иронически спокойно, будто он готов был сказать: «Вот уж подобного оборота мы никак не ожидали!.. Да и неизвестно, что еще нам предстоит увидеть и услышать, все бывает в жизни».
Миша Рогов стоял, прислонившись к стенке книжного шкафа, в этой позе и застигло его неожиданное известие. Безусое круглое Мишино лицо выражало растерянность и недоумение. Он смешно таращил глаза, будто был не в силах понять, как вообще могло случиться то, о чем он только что услышал.
Сева Огурешников яростно щипал свои тонкие усики, его брови и смугловатые щеки нервно подергивались, глаза безостановочно мигали, словно ему было больно смотреть.
Братья «чибисы», как всегда, повторяя один другого, сидели будто нахохлившись и тупо глядя в одну точку.
– Ну… прямо-таки все как во сне!.. – задрожавшим голосом произнес Сева. – Мы отдали в руки уважаемому человеку наше общее решение…
– Обоснованное и проверенное! – уже гневно поддержал Гриша, – С полным доверием мы отдали ему Пети» чертеж… ну, просто великолепно сделанный чертеж… и об этой работе ни слова не сказано, будто ее и вовсе не было!
– Слушаю… и тоже как дурной сон вижу… – заговорил Матвей, взмахнул руками и устремил на Петю горестно-строгий взгляд. – Как же, всамделе, это могло произойти? Все мы были начеку, про тебя и говорить нечего… А получается, что как раз ты вроде и пропустил нужный момент, Петя!.. Ну, скажи, что тебе мешало… скажем грубо… наступать на пятки Сковородину?.. Ведь ты бывал у него в доме… ну, как свой… что тебе мешало? Или ты боялся чего, или ты в своем чертеже вдруг стал сомневаться?
– Нет, у меня никаких сомнений нс было ни на минуту, – медленно, как бы взвешивая каждое свое слово, отвечал Петя.
– Но ведь ты же знал, что до отъезда Сковородина остались считанные дни? – нервно спросил Сева.
– Спрашивать-то сейчас легко! – заспорил вдруг Миша Рогов. – Ведь чертеж-то и был показа» Сковородину как раз в те считанные дни!.. Он уже в путь-дорогу собирался, а мы ему чертеж…
– Времени бы все равно ему хватило, чтобы просмотреть и написать одобрение… пусть бы так же всего в две строчки! – настаивал на своем Сева.
– И все-таки мне еще не совсем ясно, – продолжал Матвей. – Да, времени было мало, но тем больше требовалось от тебя, Петя, наступать, напоминать чуть ли не ежечасно! Признайся, ты, видно, побаивался Сковородина?
– Как можно бояться человека, которому я многим обязан! – все так же неторопливо отвечал Петя. – Я просто доверяю ему, верю в его справедливость и постоянное внимание ко мне. И мне все это время казалось: если я уж слишком настойчиво буду ему напоминать о себе, он может принять это как недоверие к себе. Я мучился душой… и ждал.
