Текст книги "Грани жизни"
Автор книги: Анна Караваева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
– Обожаю эти семейные перепалки! – успела Галина незаметно шепнуть Пете. – Ну… просто спектакль!
Петя только улыбнулся ей, но сам подумал иначе: эта «перепалка» за семейным столом вовсе не спектакль, а очень давний спор о смысле жизни и деятельности человека как члена общества, важный разговор о том, как мечтает человек строить свое счастье и чего он ждет от него. У супругов Тепловых, геологов-землепроходцев, как они полушутя говорят о себе (а ведь фактически так оно и есть!), это чувство действительности и мечты так естественно и выразительно! Зато у другой четы, старшего Сковородина и его жены, это (так и хочется сказать, историческое мышление!) совершенно отсутствует, да что там – оба просто даже не знают, что это такое! Оба они желают только потреблять, да, да, именно так. Такие люди и характеры верят как реальности только тому, что они могут потреблять, и притом немедленно, сегодня, сейчас. Если этого еще нет, значит, оно и вообще не существует! Какой тупик духовного убожества!.. Если бы у этих людей было хотя бы на одну сотую больше воображения, едва ли бы они так шумно и безоглядно высказывали свои житейские соображения, которые просто напрашиваются на карикатуру. Недаром Вера Семеновна временами посылала Пете и Галине искристо-насмешливые взгляды, которые ясно выражали: Тепло-вы относились к заносчивому ворчанию Ивана Семеновича примерно так же, как и Петя. Галине все было просто смешно. Подталкивая локотком Петю у; беззвучно смеясь до слез, она шептала:
– Ты только посмотри, посмотри на них… до чего важны и серьезны, ну, просто академики!..
Наконец, Вера Семеновна, уже потеряв терпение, сказала со вздохом:
– Ах, Ваня, старший брат!.. Поговорим о чем-нибудь другом.
Но Иван Семенович сегодня пришел «облегчить душу» из-за каких-то неприятностей по службе, и ему, напротив, хотелось говорить «на морально-личные темы». Со свойственным ему тяжелым упорством он начал жаловаться, что его «не понимают и не ценят».
Натэлла Георгиевна, украдкой зевая в ладошку, но как любезная хозяйка пытаясь поддерживать разговор, попыталась было разуверить Ивана Семеновича в необоснованности его подозрений. Но он вдруг высокомерно обиделся, что его «и здесь не понимают», и так бурно завздыхал и надулся, что Галина уже громко, заливчато расхохоталась.
– Перестань, детка! – скорее смущенно, чем строго сказала ей Натэлла Георгиевна.
– Ах, мама… ну я же не могу… – виновато и смешливо ответила Галина. В ее подвижном прелестном лице сейчас каждая черточка буйно, весело играла и, казалось, еще ярче расцветала.
Но Петя, невольно любуясь ею, чувствовал странную и томительную боль за нее: в этом ее ребячливом непонимании людей, их дум и характеров было и что-то равнодушное, даже странно жестокое. Почему и как могло оно появиться? А вот хотя бы потому, что, похоже, никто Галину никогда не останавливал и не заставлял задумываться, и, например, фраза ее матери «перестань, детка!» – разве это те слова, которые заставят Галину действительно перестать и задуматься?
Пете вдруг вспомнились первые дни его сиротства, когда ему шел восьмой год. Они сидели с матерью у окна, тесно прижавшись к друг другу, словно придавленные страшной вестью. Петя чувствовал, как тихие, скупые слезы матери сливались с его детскими слезами. Голос матери был так тих, что только он один в целом мире мог его слышать и должен был помнить все до последнего слова. Да и немного их было, этих слов: маленький он еще, а и он может немало сделать, чтобы стать настоящим человеком. Он обещал «быть настоящим», хорошо учиться, не озорничать, не обижать тех, кто меньше и слабее его, читать хорошие книги и вообще все делать так, как делал отец… Вот как рано пришлось ему дать обещание, которое впору было выполнить и взрослому человеку.
«Милая, милая, – подумал Петя, снова безотчетно любуясь Галиной. – Если бы хоть одно серьезное трудное обещание довелось бы тебе выполнить, если бы надо было тебе собрать всю силу воли и сознания, ты тогда многое поняла бы и в людях и в самой себе… И как бы я старался во всем, во всем помогать тебе!»
Вдруг ему представилось, что прежде всего он, Петя Мельников, обязан заботиться и думать о счастье ее жизни. И эта любовь-забота показалась Пете такой же необходимой и слившейся с ним самим, как горячая кровь молодости, дыхание и биение сердца.
Вдруг, повернувшись к Пете и явно желая переменить тему разговора, Вера Семеновна спросила:
– Вы сегодня, Петя, что-то все задумываетесь… Вы чем-то озабочены?
– О-о!.. Что ты, тетя Вера! Совсем наоборот! – воскликнула Галина. – Я даже могу за него похвастаться!.. Вы еще не знаете, что недавно сам главный технолог статью написал в многотиражке – и прежде всего о нем, о Пете…
И она так нежно и торжествующе посмотрела на Петю, что его томительная боль вдруг прошла.
«Милая! Вспомнила! Заметила!» – умиленно подумал он, мгновенно забыв мелькнувшую было мысль, что не Галина, а Вера Семеновна заметила его задумчивость.
– Собственно говоря, главный технолог написал обо всей нашей «семерке»… – заговорил Петя, но Галина восторженно заспорила:
– Нет, нет… Он прежде всего о тебе говорил, о тебе!.. Я же своими глазами читала!.. Ну перестань же скромничать!.. Я так рада за тебя, а ты… ах, бессовестный! – И Галина так ласково заглянула ему в глаза, что Петя даже покаянно подумал:
«Я слишком много требую от нее… все-таки я старше ее почти на пять лет…»
– Вот как! Радуемся за вас, Петя! – поздравили супруги Тепловы, и разговор перешел было на темы «о сложном и всестороннем, но и радующем овладении человеком смолоду избранным им трудом», как определил муж тети Веры. Но у Галины настроение уже переломилось в другую сторону. Она отодвинула чашку и капризно сказала:
– Ах, как иногда оно мне надоедает, это слово: труд, труд… трудиться, трудный, трудности… Фу, даже выговаривать не хочется это… тру, тру!..
– Ну говори; работа, деятельность, созидание, творчество… Русский наш язык богат, сама знаешь, – добродушно посоветовал Петя.
– Тоже вот хорошие слова: деяние, творение – это, правда, несколько торжественно звучит, – сказала Вера Семеновна со своей серьезно-задорной улыбкой. – А то вот такие простые и ясные всем слова: наше дело, наше общее рабочее дело.!
– Но это опять все тот же труд, труд… и тр-руд-д! – И Галина вдруг, что-то вспомнив, произнесла в раздумье – Знаете, сегодня у нас в институте был забавный спор… Есть у нас в институте один парнишка, моложе всех. Шестнадцати лет закончил с медалью десятилетку, очень способный, просто все словно хватает на лету, но ему в голову иногда приходят самые неожиданные мысли. Вот сегодня он вдруг сказал, что загадает нам загадку. Какую? А вот: как выгоднее для духовного и всяческого развития будущих поколений – ориентировать их на дальнейший, может быть, даже сказочный расцвет человеческой деятельности при коммунизме или обещать им блаженство всяческих наслаждений, но… без труда?..
– Правда, – смеясь продолжала Галина, – наш молодяшка соглашался иногда нажимать какую-нибудь там волшебную кнопку, поторчать у какого-то огромного механизма– остальное машина сама выполнит…
– А дальше что? Полное, значит, безделье, а с ним и отупение личности? – усмехнулся Петя. – Ну… а что студенты отвечали этому путанику?
– Критиковали и высмеивали… а вот я…
Галина смущенно вздохнула и прикрыла ладонью глаза.
– А что ты?
– Ну… я просто подумала… может быть, это немножко глупо и нелепо… а все-таки… если это было, зачем показывать себя не тем, что есть… правда? Вот я и подумала: при коммунизме у всех будут прекрасные квартиры и всеобщее изобилие… вот тут бы наконец полностью людям наслаждаться жизнью… Что ты посмеиваешься, Петя, противный? А разве ты бы не хотел такой жизни?
– Если бы я этого хотел, я не был бы самим собой!
– Ах, ах, как сильно сказано! Значит, по-твоему, людям нельзя будет радоваться и наслаждаться – да, да! – изобилием коммунизма?
– Да разве в коммунизме ничего нет, кроме радостей и наслаждения изобилием? А деятельность человека в технике, науке, искусстве? А безбрежные, прямо-таки сказочно расширяющиеся возможности для познания нашей земли, космоса?
– Вот, право, у наших жениха с невестой что ни разговор, то и спор, – пошутила Натэлла Георгиевна. – Лучше взгляните-ка в окно, какой вечер прекрасный!
Галина тут же подскочила к окну и, быстро переходя от одного настроения к другому, стала восторгаться картиной вечера.
– Какая она чудная, Москва, при луне под этим снежком!.. Ах, что я вижу! Тетя Вера, ты со мной не согласна? Почему? Ты же самая молодая из всех моих теток и дядей!
– А все-таки мое поколение как раз в твои годы вынесло немало испытаний, – напомнила Вера Семеновна. – Мы окопы рыли, дружинницами были на фронте, бомбежек пережили без счета…
– Под бомбежкой мы с тобой впервые друг друга увидели, – напомнил жене Теплов. – А вот взять вас, Петя, – продолжал он. – Я помню, как Марья Григорьевна вот здесь же, за этим столом, однажды о вашем опыте жизни говорила. «Вот взять, например, моего Петю. Всего шестой годик ему шел, а он уже горе видел и понимал: отца, двух братьев потерять, с матерью вместе плакать и тосковать… Вот потому еще он у меня такой вдумчивый и серьезный, что с детских лет знает, что значит горе да потери…» А вот у тебя, Галина, в памяти ничего не осталось, тебе тогда еще и двух лет не было. Ты выросла в беспечности.
– В этом, – признаться, мы с мужем виноваты, – смущенно призналась Натэлла Георгиевна. – Наши старшие уже живут самостоятельно, а эта, самая младшая баловница, осталась нам на радость.
– Но взрослую юную особу баловать уже не следует– это опасно! – полушутя погрозила Вера Семеновна.
*
В конце ноября Гриша Линев (была его очередь) сделал важную запись в дневнике: «Сегодня, 25 ноября 1958 года, у нас, членов «семерки», торжественный день! Ура! Сегодня, час спустя после смены, мы впервые пришли в отведенное нам помещение, которое мы назвали; «экспериментальный цех». Правда, помещение это невелико, но оборудовано всеми необходимыми нам – танками и освещением, и нам как-то приятнее называть его цехом, и притом «экспериментальным». Все мы, семеро: бригадир Петр Мельников, далее Григорий Линев, Матвей Кувакин, Всеволод Огурешников, Михаил Гогов, братья Чибисовы, Анатолий и Сергей, – уже распределили между собой работу и все обязанности, связанные с нашей общественно-производственной работой здесь, в экспериментальном цехе. Настроение у всех прекрасное. Всем нам так радостно, что мы приступили к выполнению нашего обещания заводу, партии, комсомолу. Работать мы будем три раза в неделю: понедельник, среда, пятница…»
– А время? Сколько часов в день? – спросил Гриша.
– Два или два часа тридцать минут, если работа потребует, – предложил Матвей. Петя, Сева и Миша поддержали.
Братья-«чибисы» сначала молча потупились, а потом все-таки проголосовали за два – два с половиной часа.
– Ну, что? – нетерпеливо спросил Миша, – О чем задумались?
– Задумаешься… – пробормотал встревоженно Анатолий. – А как же тренировка?
– У нас тренер требовательный… – жалобно добавил Сергей. – Ведь спорт…
– Мы тоже все спортсмены, – спокойно сказал Петя. – Но ведь спорт для нас не профессия…
– Ну… а что такое профессия, по-твоему? – чем-то задетый спросил Анатолий.
– Профессия, специальность… это избранное тобой дело жизни, которому ты служишь по совести, горячо, убежденно, с мечтой и любовью, – ответил Петя, ласково и спокойно глядя на братьев.
– Сколько же можно наговорить! – упрямо, как-то фыркнув, усмехнулся Анатолий. – А дело-то все в том, что неработающий не ест.
– О хлебе, всего-навсего о хлебе насущном речь идет… – поддакнул Сергей.
– Вот когда мы наше коллективное обещание выполним, а руководство завода заслуженную нам вынесет благодарность в приказе да и в нашей печати и, конечно, премирует нас, вот тогда вы, братья Чибисовы, наверняка поймете, какому важному и большому делу в истории завода помогли мы, всего семеро молодых людей!
– А когда и о вас обоих, братьях Чибисовых, напишут в газете, – подхватил Гриша, почему-то грозно и торжественно сверкая темно-карими глазами, – тогда вы оба самих себя будто в новом свете увидите!
– Да что в нас такого особенного?.. – ворчливо посомневался Анатолий. – Дома-то у нас мать и бабка одно говорят: не поработаешь, так и без хлеба останешься.
– Да неужели для вас, молодых, сильных парней, ничего нет в труде, кроме хлеба насущного? – возмущался Матвей.
Спор продолжался уже на улице, и не кто иной, как сами братья-«чибисы» оказались его главными возбудителями.
– Я не понимаю, – обиделся Сергей, – почему тебе наш хлеб насущный поперек горла стал?
– Не хлеб насущный, а недомыслие вас обоих! – горячо возразил Петя. – Неужели вы, взрослые люди, не понимаете и не видите, какие великие, всемирно известные материальные ценности внес труд рабочего класса в развитие нашей промышленности!.. И ведь вы, оба тоже участвуете в их создании и не чувствуете этого!
– Да как ты это знаешь? – недоверчиво передернулся Анатолий. – У тебя что, способ какой особенный есть, чтобы в чужую жизнь сбоку заглядывать?
– А мы не сбоку, а прямо, самым прямым образом узнаем! – страстно настаивал Гриша, – Когда я задумал вас, двух здоровяков, позвать в нашу бригаду, я первым делом спросил в цехе, как вы работаете. Мне сказали, что за вами брака никогда не числилось – значит, вы всегда работали с пользой для общества.
– Ну, значит, и хорошо. Так почему же ты так напираешь? – спросили попеременно братья-«чибисы».
– Мне же обидно за вас! – уже отчаянно вскинулся Гриша.
– Обидно? За нас?! Почему же?
– Ну, поймите же… – вступил снова Петя. – Вот вы оба работали и, конечно, будете и дальше работать без брака, то есть участвуя вместе со всем рабочим классом в создании тех великих ценностей, о которых мы уже говорили… Вы это делаете, но не сознаете значения своей работы для общей жизни… не сознаете и этим себя самих морально принижаете! А нам за вас обидно!
– Именно так… обидно! – И Сева, тоже разгорячась, даже ударил себя в грудь. – Все-таки, товарищи, вам уже пора отбросить эту детскость мышления… и вы не развиваете его… Вы – я это от вас самих знаю – ни газет, ни книг не читаете, не интересуетесь ни театром, ни самодеятельностью…
– Х-ха… х-ха! – раздался позади короткий смешок.
Все обернулись и увидели Васю Трубкина. В теплом широком пальто, в крупную коричнево-бежевую клетку, в пышной бобровой шапке, Трубкин казался особенно бочкообразным, а его круглощекое лицо детски-благополучно розовело от легкого морозца.
– Что? Достается вам, молодые люди? – добродушно спросил он братьев-«чибисов». Потом, слегка тронув рукой свою красивую бобровую шапку, что, очевидно, заменяло поклон, он небрежно пояснил в сторону всех остальных:
– Всякие разговоры и рассуждения слышишь на улице… и ваши поневоле пришлось выслушать… Что поделаешь? Но, знаете…
И, будто не замечая общего молчания, он заговорил быстро, с холодным и злым напором:
– Одному обстоятельству я поражаюсь: вы все, во главе с Мельниковым, поучаете этих двух юношей (он кивнул на «чибисов»), вам, видите ли, за них «обидно», вы озабочены проблемой их идейного развития… Х-ха… А сами вы кто? Вы, Мельников, прежде всего вы… основной «герой» статьи, где главный технолог восхваляет ваш технический талант! А этот, с позволения сказать, талант поднялся на чужих дрожжах… да, да!.. Вы нагло и обманно выхватили из чужой конструкции целый узел, перековеркали, вывернули его наизнанку… и тайком преподнесли новому покровителю… Вы присвоили себе чужое…
– Никакой «тайны», никаких «покровителей» у меня нет и никакого «присвоения чужого» тоже нет! – спокойно прервал Петя, но бледность, разлившаяся по лицу, показывала, чего стоило ему это спокойствие. – Все, что мы делаем, происходит открыто, на глазах всего завода… Партком, комсомол, завком, директор, главный технолог – все знают и поддерживают нас…
– «Поддерживают»… Х-ха! – передразнил Трубкин. – Кто не знает, что Соснин, секретарь парткома, – старый друг Мельникова-отца, благоволит к сыну… а сын Мельников, как секретарь комсомола, тоже умеет извлекать пользу из своей общественно-политической функции?.. А директор, главный технолог и завком, не желая портить отношения с партийно-комсомольским руководством, соглашаются, поддерживают – рука руку моет.
– Все это, мало сказать, сплошные передержки, но и подлая ложь! – не выдержал Матвей, а Гриша возмущенно добавил:
– Для чего-то вам обязательно нужно было всю эту подлость выплеснуть нам в лицо…
– О да, мне это очень нужно! – с каким-то присвистом, сквозь зубы, прошипел Трубкин. – Я нарочно искал случая сказать все это при свидетелях, чтобы никто не посмел отпереться, будто он не слышал!.. И опять же при свидетелях я объявляю: в многотиражку я уже передал письмо в редакцию, в котором я выступаю против всей вашей затеи и против «возвышающей» вас всех статьи!.. Вот копия моего письма в редакцию многотиражки! – И Трубкин так яростно помахал довольно толстым конвертом, что чуть не поскользнулся.
– Ладно, хватит, наслушались, – резко прервал Матвей. – Остается спросить, в качестве кого вы останавливаете людей на улице и оскорбляете их?
– Только в одном качестве – заместителя нашего дорогого Петра Семеновича Сковородина, большого человека, кому я предан всей душой!.. – И Трубкин так надменно поднял плечи, что бобровая шапка чуть не слетела у него с головы. Уже пятясь несколько вбок и явно готовясь отойти, он еще назойливее напомнил:
– В данный момент я единственный его здесь заместитель, я представляю возглавляемый им «сковородинский цех», и потому я главная опора его высокоответственного труда, его чести и его авторитета!.. Это вам всем оч-чень следует понять и учесть!..
Трубкин быстро отошел и, бесшумно шагая на толстых каучуковых подошвах, круто повернул за угол.
– Д-да… еще не приходилось мне видеть и слышать, чтобы человек так вот, одним махом, со всех сторон себя обрисовал… – недоумевал вслух Петя. – Правду говоря, я до сегодняшнего дня даже не представлял себе, что за тип Василий Трубкин… Ну, слабый, мол, техник и потому довольствуется ролью порученца…
– А у него – зубы! – презрительно сказал Гриша.
– Он что-то задумал против нас! – расстроился до этой минуты молчавший Сева.
– Ну… что он один против лас, семерых! – задорно возразил Миша. – А вы как, «чибисы»?
– Мы… ничего не знаем, – в один голос ответили братья.
– Ох, я уверен, эта бобровая шапка что-то готовит против нас! – настаивал встревоженный Сева.
– А что он нам может сделать? – вслух задумался Гриша. – Разве какую-нибудь мелкую гадость.
– Но любая его гадость, как чашка весов с мусором, может только взлететь вверх… вот так… фрр… и рассыпаться прахом! – И Матвей энергичным взмахом руки показал, как грязная пыль развеется ветром.
– А кроме того, – уверенно добавил Гриша, – то, чего мы достигли, несравнимо больше значит и сильнее 108
может влиять на события, чем его вредные и пустые выдумки.
– И все-таки, ребята, я чего-то боюсь! – вздохнул Сева. – А ты, Петя? Ты о чем думаешь?
– Мне вдруг пришло в голову, что я, пожалуй, впервые вот сейчас так возмутился чужой подлостью, что сразу же этого человека и возненавидел!.. – Петя подумал, покачал головой и повторил:
– Да, этот человек – товарищ мне по партии, а я его ненавижу… Даже как-то странно…
Вечером, рассказав матери о неприятной встрече с Трубкиным на улице и его угрозах, Петя спросил:
– Ты, мама, в партии с семнадцатого года, много людей видела… И вот скажи, как тебе казалось: естественно коммунисту возненавидеть своего же товарища по партии? И почему, например, ты или папа могли кого-то возненавидеть?
– Ясно, почему… – усмехнулась Марья Григорьевна. – В гражданскую войну мы ненавидели контриков, тайных и явных, трусов, спекулянтов, пьяниц, обжор… Как видишь, есть за что ненавидеть. Только я еще хочу, сынок, напомнить, что только та ненависть не унижает человека, для которой есть глубокие нравственные, идейные причины. В самом деле, что это значит, когда человек говорит «ненавижу»? Для меня это значит: не могу и ни за что не стану терпеть или пропускать мимо, то есть потворствовать какому-то скверному явлению, суждениям, делам и так далее. «Ненавижу» – это для меня значит: непримиримо отталкивать от себя что-то, нс давать ему ходу! – И Марья Григорьевна с силой выбросила вперед руки, а на худощавом се лице вдруг вспыхнул молодой, яркий румянец.
– Вот и ты, сынок, как я себе представляю, сегодня тоже отталкивал от себя холодное равнодушие, карьеризм и подхалимство к начальству этого пресловутого второго заместителя… – заговорила она немного спустя, глядя на Петю мягко светящимся взглядом темных глаз. – Что будет вскоре, я не знаю… но в конце концов правда победит… Конечно, будет нелегко, но ты держись, не отступай!
– Ни за что не отступлю, мама! – пообещал Петя, но глухое беспокойство, с которым пришел домой, не исчезло. Сегодня он шел после работы с таким широким чувством полноты жизни и радости достигнутого, что каждое слово Трубкина вспоминалось теперь как нестерпимое оскорбление, после которого даже физически тяжко дышать и смотреть на белый свет.
*
Встретясь с Галиной, Петя с горечью и возмущением передал ей картину уличной встречи членов бригады с этим пресловутым «вторым заместителем». Но Галина беспечно отмахнулась и даже посмеялась над тревогами и «разными предчувствиями семерых не очень храбрых молодых людей».
– И вообще, брось ты все выдумывать об этом противном Трубкине! Это все еще зависть душит этого злыдню!.. А что папино имя он все упоминает, так это же для того, чтобы выслужиться… Карьерист, злыдня!.. Как он может ставить тебя на одну доску с собой? Я тебя люблю, ты мой дорогой и милый, и значит, для папы ты как бы родной!.. А этот кретин тебя и себя ставит на одну доску!.. Чушь какая!.. Ты лучше послушай, что папа нам написал: через три недели он будет уже в Москве!
– А мы к тому времени уже третью часть нашего общественного плана выполним в нашем экспериментальном цехе! – радостно объявил Петя.
*
Три недели пролетели незаметно. После работы за чертежным столом Петя трижды в неделю торопился в экспериментальный цех. Домой Петя попадал ближе к вечеру или к началу десятого и, переодевшись, ехал к Галине – все эти вечера Петя снова занимался с ней. Галина готовилась к сдаче зачетов и откровенно говорила, что «трусит до ужаса». Когда зачеты были сданы, они «отпраздновали победу» чаем с пирожками и мороженым. Потом, как обычно, шли гулять или в кино.
– Скоро ты меня увидишь… необыкновенной! – однажды объявила Галина. – Я буду так элегантна, так чудесна, что сейчас ты и вообразить не можешь!.. Знаешь, в последней своей открытке папка мне пишет, что купил две нейлоновые шубки, для меня и мамы. Когда в воскресенье придешь к нам, я встречу тебя в этой чудной шубке!.. Папа пишет, что она вся темно-серебристая, необыкновенно легкая и теплая. Ах, как приятно будет надеть эту шубку, чтобы ты любовался мной!
Заливаясь детски-звонким смехом, Галина шутила, кокетничала, заражая своим смехом Петю, не умеющего веселиться так бурно. Она была так ласкова и нежна, что ни одной ее просьбе или выдумке он не мог бы отказать. Ей вдруг захотелось прокатиться до Выставки достижений народного хозяйства. Петя сразу согласился и только шутя спросил:
– Но что нас толкает ехать именно туда? Ведь там сейчас пусто, снежно…
– Бессовестный! – прервала Галина. – Беспамятный! Ты забыл, как мы с тобой вскоре после знакомства однажды вечером приехали туда и гуляли там, где стоят «Рабочий и колхозница»?
– Что ты! Как я мог бы это забыть? – даже испугался совершенно растроганный Петя.
Оба сидели в машине, прижавшись друг к другу. Уличные огни, словно мчась им навстречу, бросали мгновенные отсветы на их счастливые лица.
– О чем ты думаешь, милый? – шепнула Галина и беззвучно поцеловала его.
– О тебе… обо всем… – тихо ответил Петя. Распахнув пальто, он еще крепче обнял Галину и положил ее голову себе на плечо. Осторожно просунув пальцы под пуховую шапочку, он погрузил их в обильную и мягкую россыпь ее густых волос. Чуть-чуть перебирая пышные пряди и ощущая их трепетно-нежное тепло, Петя чувствовал такую полноту счастья, что даже забыл, куда мчится машина.
– Смотри, смотри… они оба в снежных шапках! – колокольчиком зазвенел шаловливый смех Галины,
– Кто? Кто? – в какой-то очарованной растерянности спросил Петя.
– Да вот они же, наши стальные красавцы!
Галина вприпрыжку побежала через площадь, и скоро оба на некотором отдалении остановились напротив стальной пары молодых гигантов. Сквозь искристо колыхающуюся снежную пыль обоим казалось, что две серебристо-голубые фигуры тоже любуются зимним вечером, надев высокие белоснежные шапки.
Закинув голову, Галина любовалась любимой скульптурой и улыбалась каким-то своим мыслям – о чем? Конечно, о счастье любви, чудной юности и красоте и обо всем, что еще ожидало ее в будущем с ним, Петей Мельниковым. Самому себе он представлялся сейчас до смешного скромным, даже сереньким: худой, долговязый и неловкий парень, костюм и пальто, случается, сидят на нем будто с чужого плеча, а о наружности и говорить нечего – такое лицо, как у него, ничьего внимания не может привлечь, хоть освещай его лампами дневного света!
Зато Галина казалась ему сейчас прекрасней всех на земле. В высоком кольце фонарей она в своем светлосинем пальто и белой пуховой шапочке стояла рядом с ним, Петей, как живая сказка. Вот он обнимет сейчас ее за плечи и заставит ее глаза на миг зажмуриться под его поцелуем, – и только он, один он в целом свете имеет на это право!
С невообразимой высоты, кружась в мягком ветре, летела сухая снежная пыль. Электрические потоки с земли подсвечивали эту летящую пыль, и казалось, колыхается над городом прозрачный брильянтово-искрящийся, бескрайний снежный шатер, а сквозь него сияют чудно приблизившиеся к земле луна и звезды. Над черноватыми пятнами асфальта крутились вьюнки поземки, голубея и розовея от света витрин.
– Завтра, милый, мы с тобой увидимся, а вот послезавтра приедет папа! – радостно сказала Галина. – А потом пройдет еще дня два, пока мы выслушаем, как папа будет рассказывать о своей командировке. Мы с тобой усядемся вечером рядышком на диване в папином кабинете… и будем воображать города, дороги, людей, которые он повидал. Обязательно приходи в нам! Я ведь знаю, знаю, что ты не уважаешь моего нелепого дядю Жана, его Эльзу-Лизавету с «лошадиным хвостом» на голове… Бабушка моя – «фарфоровый лобик»– тебе еще больше не нравится. Но ты забудь, забудь о них… а помни только обо мне, хорошо? Как интересно будет нам слушать, когда мы вот так… тихонечко прижмемся друг к дружке!
Она показала, как хорошо им будет «сидеть в уголке», потом бурно поцеловала Петю и приказала:
– Ну, обещай! Клянись!
– Обещаю! Клянусь!
«О милая, любимая, чуткая моя!» – подумал Петя, будто сочиняя стихи, и весь сегодняшний день предстал перед ним такой полнотой счастья, что из глаз Пети, совершенно как в детстве, вдруг брызнули слезы, невидимые во тьме.
– Сегодня какой-то особенный вечер!.. Когда мы, Галиночка, будем уже всегда вместе, нам и среди счастья очень радостно будет потом вспомнить этот зимний вечер!..
– Да, да!..
В субботу, когда Петя провожал ее домой, Галина весело мечтала вслух:
– Завтра, в воскресенье, поедем во Внуково встречать папу. Приблизительно к двум часам мы все дома. Обед, суета, целая куча первых вопросов и ответов. Я (да и мама тоже!) в страшном нетерпении ждем, когда папа распакует свои чемоданы. Наконец-то! Щелкают замки, вынимаются подарки… Мы с мамой вскрикиваем… и – ах! – почти в обмороке надеваем наши нейлоновые шубки и вертимся, вертимся перед зеркалом… Потом папа раскладывает и другие подарки – подарки мне, маме и бабушке, и все мы, конечно, восторгаемся ими… Ведь папа всегда оч-чень тонко понимает, кому и что идет. Пока мы с мамой примеряем и любуемся разными приятными штучками, привезенными папой, – и тут же хохочем… над чем? Нам-то хорошо, мы уже все видели, а вот каково тем, кому подарки привезены', а они их еще не видят!.. Дядя Жан со своей Эльзой-«лошадиный хвост», наверно, изнывает от нетерпения поскорее увидеть их… Воображаю, как Эльза теребит своего старого франта: «Ну, пойдем же, пойдем!» А дядя ей: «Ну, погоди еще полчасика, ведь неприлично же так торопиться – все поймут, что мы скорее хотим получить подарки». Эльза стонет: «Но ведь к родственникам же!.. Ах! У тебя невыносимый характер!..» Наконец Эльза все-таки побеждает. Она дрожит от жадности и страха: неужели о ней забыли? Но вот и она с дядей Жаном получают свою долю подарков. Охи, ахи, благодарные объятия, восторги. «Ах! А эта прелесть кому?» – поет Эльза, хотя знает, что это подарки тете Вере. А тетя Вера, напротив, всегда приезжает с опозданием – даже в воскресенье!.. Бабушка уже сердится, фыркает, как невыключенный самовар, и возмущается тетиным опозданием. Вот и Тепловы являются. Третий период раздачи подарков – и скоро ужин. Ужин. Снова шум, хохот, суета. Мама просит осторожнее открывать шампанское, чтобы струей не облило скатерть. Дядя Жан объявляет как открытие: «Двадцать ноль-ноль!» И вот тут; мой миленький, я бегу тебе звонить. А ты будь готов!
– Буду готов!.
– А чему ты улыбаешься, милый?
– А ты будто и не догадалась, как приятно мне слушать твою передачу на завтрашний день.
– О, это будет такой радостный и чудный день! Милый, поцелуй меня! Я звоню тебе ровно в двадцать ноль-ноль!
*
В воскресенье, еще задолго до восьми, Петя был вполне готов. Его новая велюровая шляпа и такие же новые коричневые лайковые перчатки на меху мать бережно положила на столик перед трюмо и улыбнулась:
– Ну, все готово, сынок. Посмотришься в зеркало… и надевай обновку в радостный день!.. Однако уже начало девятого.
Через полчаса Петя, заметно встревоженный, подошел было к телефону, чтобы позвонить самому, но Марья Григорьевна остановила его:
– Ну, погоди еще немножко, может быть, какая задержка вышла.
Пробило девять, но звонка все не было.
– Уж не случилось ли чего?.. – после долгого молчания глухо произнес Петя. – Вдруг Петр Семенович еще и не приехал? Или вдруг он заболел?
– Все может быть. Подождем еще, – успокоила Марья Григорьевна.
В десять часов вечера зазвонил телефон. Марья Григорьевна, как молоденькая, подбежала к письменному столу сына и сняла трубку.
– Дайте вашего сына! – зло и резко, словно железным голосом, приказали в трубке.
– Она?! – задохнулся Петя, протягивая руки.
– Она… – растерянно прошептала Марья Григорьевна, крепко сжимая телефонную трубку, словно желая передать с ней свое материнское тепло.
