Текст книги "Грани жизни"
Автор книги: Анна Караваева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)
– А по-моему, и в любви противоречия неизбежны, – неторопливо ответил Петя. – Ведь любящие друг друга долго ли, коротко ли родились и росли каждый в своей среде, среди разных людей и обстоятельств, и, естественно, у обоих оказалось, кроме общего, и что-то непохожее или неожиданное, даже противоположное.
– Но как же им быть, если они очень разные или даже противоположны? – расстроенно спросила Галина.
– Милая, в том и сила любви, ее красота и глубина, чтобы соединять и возвышать людей.
По дороге домой Петя, пожалуй, впервые серьезно задумался о несходстве характеров. Галина, сама того не подозревая, как бы подтолкнула в нем мысли, которые еще не успели заявить о себе. Да, оказывается, это еще далеко не все – год встречаться с девушкой, без конца говорить ей о любви и слышать ее столь же сладкие сердцу уверения. А вокруг них, влюбленных, большая жизнь, ее призывы к их сознанию, их молодой силе. Когда и раскинуться этой силе, как не в молодости? Галина своими расчетами «мое» и «не мое» подрывает в себе эту силу, разъединяет себя с большой жизнью– Откуда это у ней, кто ей внушил? Конечно, внушили свои же близкие. Прежде всего бабушка Ираида Васильевна, семидесятилетняя хранительница домашнего очага, прозванная своим супругом более полувека назад «наш фарфоровый лобик». Прозвище «фарфоровый лобик» было дано Ираиде Васильевне ее покойным супругом, который утверждал, что столь гладкого и розового лобика ни у кого, кроме своей жены, он не встречал. А так как до семидесяти лет узенькая полоска лобика Ираиды Васильевны сохранила свою гладкость, то прозвище так и сохранилось. Следующий, кто влияет на Галину, – дядя Иван Семенович, старший брат ее отца, первенец Ираиды Васильевны, как он себя называет, «вольный философ», молодящийся франт пятидесяти трех лет. «Вольность» его философии заключается в неутомимой потребности все только критиковать и не видеть в окружающем ничего ценного. После развода, женясь на молодой, дядя Иван Семенович, по воле новой жены, стал называться Жаном и Жанчиком и еще больше начал заноситься в своих словоизвержениях, которые средний его брат, Петр Семенович, еще называл попросту: «Открыли водопроводную трубу». Несомненно, под влиянием своей молодой жены дядя Жан стал считать себя «обиженным судьбою», «недооцененным и сугубо необеспеченным». Его жена, новоиспеченная тетя Эльза, она же Елизавета Ивановна, встряхивая своей модной прической в виде пышно завитого белокурого хвоста, уверяла всех дома и в гостях, что, будь ее Жан «по справедливости оценен», он знал бы, чем «поразить человечество». Сколько раз за сковородинским чайным столом Петя сам слышал болтовню о «красивой жизни», когда на первом плане удовольствия и радости «для себя», высокие расценки за труд как бы в благодеяние обществу. И вот эти сорные семена мещанства, духовного убожества проросли в податливой душе Галины!.. И ведь, пожалуй, почти некому было помешать этому. Петр Семенович, бесконечно занятый заводской и общественной работой, своими научными трудами, почти не вмешивался в домашние дела, очевидно, считая их главным делом жены Натэллы Георгиевны. Но красавица грузинка с томными очами далеко не все замечала и учитывала. Ее заботило одно: только бы цвела и здорова была Галиночка, ее «младшее и самое драгоценное дитя». Старшие два сына Петра Семеновича уже работали на Дальнем Востоке, а «светом очей» в доме оставалась Галина. Есть, правда, в этом родственном окружении одна свежая и стойкая сила – тетя Вера, младшая сестра Петра Семеновича. Она и муж ее – геологи, «динамические землепроходцы», как влюбленно называет свою специальность тетя Вера. За год Петя всего несколько раз встречал у Сковородиных этих интересных людей, полных энергии, живых знаний и все новых рабочих планов. В Москве они живут мало, зато много ездят по стране. Появляются они всегда неожиданно, и особенно примечательно присутствие тридцатипятилетней Веры Семеновны. Как бурный сквозняк, врывается она во все застольные сидения и болтовню «фарфорового лобика», дяди Жана и его молодой вертлявой жены. Перед рассказами двух геологов, «динамических землепроходцев», меркли все иные беседы. Галина слушала тетку и дядю с детски восторженным изумлением. А когда «фарфоровый лобик» и дядя Жан с супругой оказывались остроумно высмеянными в споре с Верой Семеновной, каким задорным смехом заливалась Галина! Он, Петя, любуясь ею, с абсолютной уверенностью причислял ее к лагерю Веры Семеновны, Петра Семеновича и вообще людей такого же, как они, склада. Нет, точнее говоря, он и не допускал и малейшего намека, что его Галина может быть какой-то иной, – в ней все только прекрасно и трогательно. Но постоянные настроения Галины, как теперь открылось ему, тянутся совсем в другую сторону. Их надо переломить. Как, кому? Будь бы здесь сейчас Вера Семеновна, она со свойственными ей энергией и остроумием взялась– бы за Галину. Значит, кому же болеть душой за нее? Кому заботиться о духовном ее росте? Кому помогать ей укреплять волю и мысли, чтобы никакая «мошкара» не жужжала над прелестной девичьей головой? Кому? Только тебе, Петя Мельников, прежде всего тебе! Ты должен стараться, конечно, больше всех: ведь ты не представляешь себе жизни без Галины!
Как он решил для себя, так и поступал.
Как ни занят был Петя на заводе, ни одного занятия с Галиной он не пропустил.
– Как ты заботишься обо мне! Какой ты добрый! – растроганно говорила Галина после занятий. – Ты видишь, как тебя слушаюсь во всем? – спрашивала она потом, когда они по своему обыкновению после занятий шли в парк.
– Ты не сердишься, что из-за меня тебе приходится сейчас так трудно? Ведь я знаю, как ты устаешь… и тебе еще нужно заниматься со мной… Прости меня, что я такая неспособная! – шептала Галина.
– Родная моя… за что мне прощать тебя? – растроганно шептал он.
В этот миг Петя чувствовал, что он, как никто на свете, ответствен за нее. Никто, кроме него, не знает, как еще слаба и детски наивна ее душа, ее понимание жизни, труда, внутреннего мира человека, а многое ей просто еще неведомо. Поэтому с ней надо обращаться терпеливо, мягко и не требовать от нее быстрых решений, – все придет в свое время
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Галина выдержала испытания и стала студенткой института имени Баумана. По этому поводу в квартире Сковородиных в первых числах сентября было назначено большое семейное торжество. Пете Мельникову Галина заявила накануне, что среди гостей он будет для нее «самым главным» и должен прийти раньше всех.
Петя выполнил приказ, пришел первым, а Галина, отворившая ему дверь, беззвучно и крепко расцеловала его. Потом она приказала Пете сидеть на балконе, принесла ему свежие газеты и шепнула, что скоро сообщит ему «чудную новость». Некоторое время Петя прислушивался, как Галина носилась по комнатам: пристукивали каблучки ее новых лакированных туфель, шуршало пышное муаровое платье, мягким грудным голоском она все что-то напевала, пробегая мимо балконной двери. Пете так хотелось видеть ее играющее весельем лицо, что несколько раз он пытался выйти в коридор, но Галина со смехом загоняла его обратно:
– Ну потерпи же, беспокойная душа!
Наконец, обмахиваясь веером, она появилась на балконе.
– Хочешь услышать чудную новость? Ну, так слушай!
Ее румяное лицо приняло торжественное выражение.
– Папа мне сегодня сказал, что в новой квартире, которая будет готова к осени пятьдесят девятого года, он нам предоставит… – Галина лукаво приостановилась, наблюдая, какое действие произведут ее слова, – он предоставит нам самую большую комнату с альковом, с прелестными полированными шкафами в стенах, с балконом на солнечной стороне. Словом, роскошная будет комната! Ну? Что ты на это скажешь?
Галина нетерпеливо дернула Петю за рукав и заглянула ему в глаза.
– Ну? Почему ты молчишь, странный человек?
– Видишь ли… – смутился Петя. – Ни о какой роскошной комнате я вообще не думал… ведь нам же будет где жить: мама сказала мне, что перейдет в проходную комнату, а нам с тобой отдаст большую…
– А? Знаю, знаю, – капризно усмехнулась Галина. – Серые комнатенки в коммунальной квартире, в старомодном доме начала тридцатых годов, когда нас с тобой еще и на свете не было!.. Нет, нет… я себе представляю только тот вариант, который обещал мне папа… и ни о каком ином и речи быть не может!
– Так ведь я же, Галиночка, никогда ни о чем подобном и не просил… И лучше бы скорее нам быть вместе в нашей скромной, но, право же, уютной комнате, чем ждать ту роскошную, с полированными шкафами.
– Ах, ты просто чудак! – заспорила Галина. Но, заметив тень раздумья на его лице, заговорила просительно – Но, милый, я как раз связываю одно с другим… неужели ты не почувствовал?.. Ведь когда новый заводской дом будут заселять, я уже буду переходить на второй курс… вот тогда и произойдет наше главное торжество… верно, милый?
Она прижалась горячей щекой к Петиному лицу и несколько минут посидела рядом, то перебирая его волосы, то нежно целуя в глаза. Обезоруженный этой лаской, он уже не спорил с ней. Но когда Галина, откликнувшись на зов матери, опять убежала для каких-то последних хлопот перед приемом гостей, настроение Пети уже переломилось. Он не смог бы объяснить, откуда взялась эта неясная грусть, смешанная с глухой обидой.
На шумном обеде всем было весело, кругом чокались за здоровье и будущие успехи новой студентки. Некоторые, посматривая в сторону Пети, острили насчет спутников в космосе и на Земле. Петр Семенович с радушным смехом поддерживал эти многозначительные тосты, как бы показывая всем: да, да, как видите, мы не скрываем, что этот скромный и способный паренек, жених нашей дочери, через несколько месяцев войдет в нашу семью.
Высокая, еще красивая, хотя и рано располневшая Натэлла Георгиевна тоже ласково и благосклонно посматривала на Петю, выбирала для него самые вкусные кусочки индейки с яблоками и шутливо увещевала добрым голосом:
– Молодой человек должен иметь всегда ха-аро-ший аппетит!
И опять сидящие вблизи гости понимающе и покровительственно улыбались, а Петя все более смущался, и есть ему не хотелось.
С тех пор как Галина появилась в его жизни, Петя все свои чувства и совместные с любимой переживания представлял себе как тайну, которая принадлежала только им двоим. Сейчас ему было еще и досадно за себя: оказывается, он не умеет защитить эту сердечную тайну. Вдруг Пете захотелось незаметно уйти, пока столовую готовят для танцев. Но Галина, почуяв что-то неладное в выражении его лица, подхватила его под руку, что-то нежно зашептала ему и уже не отпускала от себя. Очень внимательна она была к Грише Линеву. Видно было по всему, что она пригласила его прежде всего как Петиного друга. В перерыве между танцами Галина попросила Гришу Линева спеть что-нибудь. Многие из гостей слышали мягкий Гришин баритон в заводском клубе на вечерах самодеятельности и тоже стали просить его спеть. Гриша запел одну из своих любимых песен – «На заре туманной юности».
На Петю эта песня сегодня почему-то производила странное и тревожное впечатление. Картина прощания юноши с девушкой представлялась ему горькой и ужас «ной ошибкой. Если человек любил, зачем же тогда оставлял он свою милую, зачем терзал ее душу ненадежным обещанием, что «когда-нибудь да встретимся»? У ней «занялся дух, сердце замерло», а он что? И как же это можно так расставаться и губить любовь, которой цены нет!
Взглянув на Галину, Петя изумился: она слушала Гришино пение с улыбкой спокойного удовольствия и слегка покачивала в такт мелодии своей зеркально-черной остроносой туфелькой, и, конечно, ни о какой загубленной любви у Галины и мысли не возникало.
Как странно, думалось Пете, влюбленные сидят рядом, ощущают тепло своих рук, а настроения и чувства их совсем не похожи и даже как бы отдалились друг от друга. «Противоречия любви»… – вспомнился ему недавний разговор с Галиной.
Кто-то тронул его плечо. Петя обернулся и встретил добрый и вопрошающий взгляд Петра Семеновича.
– Ты что, тезка, хмуришься? Сердит или нездоров? – шепнул Сковородин.
В эту минуту все гости дружно стали аплодировать Грише. Воспользовавшись этим, Петя подошел к Петру Семеновичу и начал было торопливо рассказывать о планах «семерки». Но Петр Семенович сразу прервал его:
– Потом, потом… Ты же видишь, гости, пение… Вот опять танцевать собираются… Поди-ка лучше пригласи на вальс нашу красавицу!
Сковородин небрежно-благосклонно кивнул ему и отошел. Петя проводил его взглядом сожаления; какой удачный момент потерян! Он не знал, что Петр Семенович не терпел деловых разговоров у себя дома. Другие люди одного с ним поколения хорошо знали и его «философию» по этому поводу: только гений всегда и при всяких обстоятельствах может действовать, а нормальный, даже и даровитый человек, извините, не белка в колесе и должен сохранять свою энергию: пусть хотя одна, малая грань его жизни – его дом, его быт останется неприкосновенным для служебных дел и даже для разговоров на заводские темы.
Многие на заводе, было время, удивлялись: почему это Петр Семенович, отмечавший всегда ярко способных, инициативных людей, сделал своим заместителем Васю Трубкина? Производственники, обучавшие юную заводскую поросль, помнили Васю-фабзайца, маленького, смешного толстячка, который учился ни шатко, ни валко и только, что называется, не портил общей картины заводского обучения. Никого ни разу не порадовав или хотя бы чем-то удивив, Вася Трубкин шел потихоньку-полегоньку и к тридцати двум годам определился как довольно средний инженер. Но вдруг Васе повезло. В половине пятидесятых годов скоропостижно умер первый заместитель Сковородина, старый его товарищ по фронту. Тогда первым заместителем Петра Семеновича стал его второй зам, Виктор Платонов, один из самых заметных на заводе инженеров. Вторым заместителем Сковородина стал Вася Трубкин. Это и вызвало общее удивление: что он нашел в нем? Потом, с чьих-то слов, передавали, что «толстячок Вася» понадобился Сковородину якобы для выполнения разных поручений, от которых следовало освободить Виктора Ивановича Платонова, – так полезнее для дела. Что ж, «сковородинский порученец»– и то ведь удача немалая, говорили на заводе. Неизвестно, знал или нет об этом обозначении его деятельности Вася Трубкин, но он быстро и успешно воспользовался всеми возможностями своего нового положения: получил квартиру в заводском доме, обзавелся модными мебельными гарнитурами, женился на хорошенькой блондиночке и уже был отцом чудесного мальчонки, всегда одетого как на показ. Сообразно новому служебному положению Вася Трубкин усвоил себе новый внешний вид и манеру держаться. В синем или сером костюме, в ботинках на каучуке, Трубкин двигался бесшумно, неторопливо и солидно, сохраняя почти благостно-спокойное выражение лица. Когда он шел по широкой паркетной тропе мимо симметрично расставленных длинных конструкторских столов, его походка, тугие розовые щеки, рыжеватые глазки и гладко зачесанные к вискам светлые волосы – все выражало устойчивый душевный покой и вежливое безразличие ко всем работающим в этом высоком светлом зале. Он знал и слушался только одного человека – Петра Семеновича Сковородина – и только ему улыбался. Выполнив поручение главного конструктора, Трубкин несколько дней находился в состоянии тайного и гордого самоудовлетворения от сознания все возрастающей значимости своей работы. Так же втайне он думал, что именно его работа по выполнению заданий Сковородина значит для главного конструктора гораздо больше, чем «первое заместительство» Виктора Платонова. Ему, этому первому, Вася Трубкин привык не доверять и держался с ним так же вежливо-безразлично, как и с теми, кто не имел к нему прямого отношения. Так и прожил Вася Трубкин около трех лет без неприятностей и разочарований, точно и старательно выполняя поручения и приказы. Разочарование – и сильнейшее! – ворвалось в его благополучную жизнь, как холодный ветер в жаркий день лета. Вася Трубкин был совершенно уверен, что в заграничную поездку Петр Семенович возьмет с собой его, такого необходимого, исполнительного заместителя, который ни от каких заданий не откажется. Узнав, что вместо него, преданного, скромного второго зама, поедет Виктор Платонов, Вася Трубкин почувствовал себя оскорбленным, обманутым, униженным перед всеми. На Платонова он теперь не мог смотреть без содрогания, а все, что было связано с заграничной командировкой главного конструктора, возбуждало в душе второго заместителя столь яростное отвращение, что оно даже напоминало сильную зубную боль.
Ни о каких тайнах и болях трубкинской души Петя Мельников не знал и не подозревал. Он только слыхал от различных людей, что второй заместитель – личность «довольно пустотелая», так как своего собственного мнения ни о чем не имеет. Но сегодня именно от этой «пустотелой личности» Петя узнал поразительную новость, которая скоро стала всем известной: вместе с делегацией крупных деятелей советского машиностроения Петр Семенович «в самом непродолжительном времени отбывает в заграничную командировку – в социалистические страны».
– Да-а… товарищи дорогие, данная оч-чень ответственная командировка оторвет от нас Петра Семеновича уж самое меньшее на полтора-два месяца!.. – с протяжным вздохом говорил ВасяТрубкин, приостанавливаясь то у одного, то у другого стола.
– Что, Петенька? – покровительственно спросил он, приостановившись. – Вы, кажется, встревожены, юноша?
– Да… знаете, как-то вдруг, совсем неожиданно… – не сумев скрыть своей растерянности, признался Петя. Ему некогда было подумать, почему так сочувственно обратился сейчас к нему Вася Трубкин, с которым все разговаривали только по случайному поводу.
– Понимаю вас, юноша, понимаю! – с тем же сочувствием продолжал Трубкин. – Мы ведь слышали и читали, что вы какую-то необыкновенную бригаду организовали… так сказать, в помощь будущей автоматике. Торопитесь, действуйте, пока наш «главный» еще здесь, с нами, грешными душами!..
– Я и без вас это понимаю! – расстроенно откликнулся Петя и вдруг, несмотря на все свое беспокойство, заметил в глазах Трубкина злобненькое удовольствие и понял: второму сковородинскому заместителю действительно доставляло удовольствие в связи с отъездом Петра Семеновича возбуждать в людях беспокойные предчувствия – он еще и еще приостановился у некоторых столов и так же с «сочувственным» видом о чем-то предупреждал и что-то советовал. Если бы у Пети Мельникова было больше житейского опыта, он бы понял; толстячок Вася Трубкин, которого не брали в заграничную командировку, срывал обиду на людях и их обстоятельствах.
После работы Петя, крайне встревоженный, передал новость Грише.
– Знаешь, придется мне поторопиться… Чертеж не сегодня-завтра у меня будет готов… и тут же надо выложить Петру Семеновичу мои, а значит, и наши технические предложения по узлу «Д».
– Конечно!.. Важнейший вопрос! – одобрил Гриша.
Мысленно он добавил, что этот разговор Пети с «главным» следовало бы провести значительно раньше, но не захотел обидеть друга. Все члены будущей «семерки» точно знали: после работы, как на службу, Петя отправлялся к Сковородиным – заниматься с Галиной, или, как по-своему иронически уточнял Гриша, «подтягивать ее к проходному баллу». Теперь, после семейного торжества у Сковородиных в честь новоявленной студентки, Петина «служба» кончилась, и времени у него оставалось больше.
Вскоре, собравшись у Мельниковых, Гриша, Матвей, Сева и Миша (братья-«чибисы» были на тренировке) еще раз выслушали техническое предложение Пети, «дотошно и с придиркой», как серьезно пошутил Матвей, проверили его расчеты и чертеж. Все снова и снова сошлось. И было уже неопровержимо ясно: узел, обозначенный на сковородинском чертеже буквой «Д», можно перестроить и упростить, что для будущей автоматической линии имело большое значение.
– Откинем лишнее, перестроим, упростим, а в автоматике это даст замечательный выигрыш во времени, экономию сил, экономию металла! – восторгался Гриша.
– Прежде всего нам надо получить одобрение Петра Семеновича, а в этом я совершенно не сомневаюсь, – уверенно сказал Петя.
Матвей, Сева и Миша тоже поддержали эту уверенность. Матвей со свойственной ему спокойной обстоятельностью тут же пояснил, почему он лично неколебимо уверен в успехе Петиного разговора с «главным»
– Мы, как скульпторы, – гордо приосанился Сева, – снимем оттиск с этого упрощенного нами узла и сделаем его абсолютно вновь, дадим ему вторую жизнь…
– А наша первая автоматическая, по сути дела, получит, как бы в наследство, уже проверенный нами производственный процесс создания этого узла! – с довольным видом дополнил Матвей.
А Миша Рогов так восхитился, что даже по-мальчишески звонко захлопал в ладоши.
– Вот это здорово получится! Ведь, создавая заново все детали этого узла, а потом собирая его, мы пока что начерно уже представляем себе, как будут они проходить по пути нашей первой автоматической!.. Верно я говорю, Петя?
– В общем, конечно, верно, – радостно улыбнулся Петя. – К этому мне остается добавить: произведя сызнова этот начальный узел, мы пустим его на первую нашу автоматическую действительно с хорошим наследством, как Матвей сказал!.. А в чем оно заключается, это наследство?
Петя сияющим взглядом обвел знакомые лица.
– А оно заключается вот в чем: благодаря этому опыту создания «второй жизни» – это ты, Сева, хорошо сказал! – мы, бригада, в более короткий срок сможем упростить производственный процесс и на автоматической линии!
Все снова склонились над Петиным чертежом, и разговор, как отметила про себя Марья Григорьевна, перешел уже на практическую линию: как лучше начать Пете разговор со Сковородиным. Сева предлагал Пете «воспроизвести» перед Сковородиным все их «коллективные мечтания вслух».
– Вообще говори с ним, как наш «романтик от автоматики»! – горячо говорил Сева. – Мне, например, чрезвычайно нравится твое выражение, что наша автоматика уже по небу летает, и как же, понимаешь, мы всё на земле можем ею распоряжаться… а, верно?
Матвей, напротив, советовал «романтикой и вообще разными украшениями в разговоре не увлекаться».
– Ты, Петя, просто и серьезно объяви тему разговора, а затем разверни свой чертеж и скажи, что мы его поняли, приняли и считаем полезным для дела. Вот так именно и отчекань!
Марья Григорьевна, как обычно, сидела в сторонке, неслышно занимаясь своим делом, не вмешиваясь в шумную беседу друзей. Матвея Кувакина она знала сравнительно недолго, но уже составила о нем определенное мнение: Матвей живет не минутными настроениями, а продуманными решениями. Его совет Пете, эти так решительно подчеркнутые слова особенно понравились Марье Григорьевне. Улыбнувшись Матвею, она обратилась к Пете:
– По-моему, сынок, совет Матвея очень правильный. Я вот так себе и представляю твою деловую беседу с Петром Семеновичем: все в ней серьезно и просто. А на случай, если бы он спросил тебя, как относится к делу будущая бригада, ты можешь рассказать, как друзья обсуждали твой чертеж и вообще план будущих работ.
– Конечно, мама! – радостно блестя глазами, согласился Петя.
Этот же свет радости мать весь вечер видела в его взгляде, в голосе, в каждом слове, обращенном к друзьям. Сегодня Марья Григорьевна особенно уверенно думала, что из ее сына должен выработаться крупный инженер-машиностроитель еще и потому, что Петя совсем не торопился «входить в должность», чему немало удивлялись знакомые. Окончив институт, он, как и в годы юности, некоторое время работал в тех цехах, где осваивалось новое техническое оборудование, а потом стал чертежником у Сковородина. «Очень важный курс практики, мама, перед тем, как уже самостоятельно руководить!» – говорил ей Петя. Как он походил на отца, унаследовав его вдумчивый, твердый и светлый характер! Удивительно, как он, восьмилетним потеряв отца, так хорошо помнил его!.. И ведь не случайно Сковородин обратил внимание на Петю и взял его к себе. А сколько раз Петя рассказывал матери, какие его чертежи Сковородин особо отмечал в приказе за высокое их качество!
«И сейчас все будет хорошо», – уверенно думала Марья Григорьевна.
Утром она спросила Петю, когда он будет говорить со Сковородиным.
– Да сегодня же, – ответил Петя. – У него времени мало остается до отъезда, но й нам незачем время терять, пока он будет в командировке.
– Конечно, конечно!
Рабочий день уже кончался. Вот-вот должен был прозвонить звонок. Именно эту минуту и назначил себе Петя для разговора со Сковородиным: все разойдутся, и говорить с ним будет свободнее.
Несмотря на полную уверенность, спокойствие Пети вдруг заколебалось, когда он, посмотрев на часы, поднялся из-за стола, чтобы направиться к Сковородину. За два года своей работы в конструкторской Петя всходил на «капитанский мостик» только по вызову, а сейчас он шел по собственному почину. Пожалуй, Сковородин еще удивится, а удивляться «главный» не любил, это всем было известно.
Медленно всходя по блистающим паркетным ступенькам, Петя очень хотел встретиться взглядом со Сковородиным. Но тот, плотно прижав к уху телефонную трубку, слушал кого-то и улыбался, совершенно поглощенный каким-то приятным разговором. Улыбка еще не успела рассеяться на его тяжеловато-полном лице, когда он заметил Петю.
– А!.. Ты ко мне? Присаживайся, друг.
«Не удивился!» – облегченно подумал Петя и, предупреждая вопрос, объяснил, что заставило его явиться без вызова.
– Ничего, ничего, – ободрил Сковородин.
Петя уже смелее напомнил ему о недавно состоявшемся решении заводского руководства создать первую автоматическую линию. При заводском комитете комсомола в помощь построению первой автоматической подобрана комсомольско-молодежная бригада из семи человек…
– Стой, стой! – с добродушной иронией прервал Сковородин. – Ты что же, воображаешь, что я нашу многотиражку не уважаю и не читаю?.. Да я и твою статью об автоматике читал и даже одобрил.
– Благодарю вас за внимание, Петр Семенович… – радостно смутился Петя. – Вы знаете мою жизнь и работу… я многому научился и учусь у вас… Все мои стремления и заботы – о том, чтобы стать серьезным, глубоко и современно знающим свое дело инженером.
– Это я вижу, голубчик, – ласково сказал Сковородин.
– Вы знаете также, Петр Семенович, что поэтому я никогда не торопился занять эту, так сказать, начальническую должность. Мне всегда хотелось не сразу брать на свою ответственность цех, а самому научиться работать, как работает каждый квалифицированный рабочий.
– Знаю, милый, одобряю.
– И последнее. Петр Семенович… Помните, когда после окончания мной института вы предложили мне пойти помощником начальника цеха, я ответил, что мне хочется постичь еще одну специальность – чертежника.
– Помню, друг, помню. Ты тогда еще так обосновал свою просьбу: завод у нас машиностроительный, и потому ты считаешь для себя обязательным быть и хорошим чертежником… знать машину еще в проекте, в чертеже. Помню, все помню… Но, милый мой, извини, я что-то не пойму, зачем нам с тобой этот час воспоминаний? И с чего это, тезка, ты так взволнован? А?
– Я даже сам не совсем это понимаю… – смущенно признался Петя, – Но сейчас мне кажется, Петр Семенович, что я… стою перед каким-то очень важным моментом в моей жизни. А кроме того, я чувствую, что нужно торопиться сейчас…
– Почему же надо торопиться?
– А ваш близкий отъезд в социалистические страны, Петр Семенович?.. Вот сейчас я ввиду вашего близкого отъезда и тороплюсь сообщить вам новые данные… мы их, кстати, только вчера окончательно обсудили.
– Это какие же новые данные? – с той же добродушной иронией подчеркнул Сковородни. – Ведь машина, о которой мы говорим, не первый год существует на свете.
– Я сейчас вам это покажу… – И Петя, развернув чертеж, положил его на стол.
Сковородин недоуменно, как-то сбоку взглянул на чертеж.
– Что это такое?
– Это узел Д, который через некоторое время будет производиться на первой автоматической, – с доверчиво-довольной улыбкой ответил Петя. – В черновых ваших записях он называется еще и так: «Д-1 изначальный».
– Да, есть такое обозначение… но это…
Сковородин надел очки и уже пристально посмотрел на чертеж. Лицо его приняло напряженное выражение, но Петя, взволнованно ожидая его ответа, ничего не заметил.
– Странно… – сухо откашлялся Сковородин. – Я свои чертежи помню… а этот скопирован тобой неточно… нет, больше того, произвольно… зачем это?
– А я и не копировал, я его упростил… я начал вот от точки… – И Петя острием карандаша хотел было указать эту точку, но Сковородин придвинул чертеж вплотную к себе, и острие повисло в воздухе, а Петя смущенно улыбнулся.
«Упростил! Меня упростил! – словно молнией ударило в голову Сковородину. – И как спокоен! Неужели не понимает, что он сделал?!»
Петр Семенович чуть было не произнес это громовым голосом на весь опустевший зал. Но тут какая-то быстрая мысль, которую он даже не успел толком прочесть, повелительно толкнула его, и он подсознательно понял: «Тише! Сдержись, сдержись!»
Он шумно вздохнул и сдержался. Сжав губы и на миг зажмурив глаза, он, как только смог, естественным движением пошарил пальцами в верхнем боковом кармашке, нащупывая зажигалку, закурил и, вдохнув дымок, понял: он выиграл время, чтобы не выдать себя.
– Чего же тебе надо от меня? – окутываясь дымом, тихим, сдавленным голосом спросил Сковородин.
Петя ответил тем же доверчиво-уважительным тоном:
– Я… то есть мы все… очень просим вас, Петр Семенович, просмотреть этот чертеж… и утвердить его.
– Утвердить… – глухо повторил Сковородин и, помолчав, нехотя продолжал: – Н-но, видишь ли… ни сегодня, ни завтра у меня не будет времени просмотреть… вот это…
Его крупные, тяжелые пальцы вяло скользнули по чертежу.
– Ведь уже известно, что скоро я еду в составе очень ответственной делегации… подготовка к поездке уже началась… я буду бесконечно занят… Как же быть вот с этим… Чертеж вам может понадобиться… – И пальцы его снова скользнули по чертежу.
– Пожалуйста, Петр Семенович, возьмите чертеж с собой! У пас же копия есть!.. Пожалуйста!
– Ладно… что ж… – Сковородин лениво положил чертеж в портфель и встал. Петя благодарно спросил:
– Когда можно вам позвонить, Петр Семенович?
– Хм… когда… – тяжело дыша, пробормотал Сковородин. – Я, знаешь, сам тебя вызову… так будет лучше…
– Благодарю вас, Петр Семенович… и наши все мне
поручили передать вам их благодарность! – счастливым голосом сказал Петя.
А Петр Семенович, уже сидя в машине, дал волю гневным и злым мыслям, которые, как удушье, подступали к сердцу.
«У нас копия есть»… ха-ха… Чужие мысли стащил, а потом с похищенного «копию» снял! Вот змееныш!.. А сам смотрит такими преданными глазами и таким счастливым голоском говорит, что еле можно сдержаться – так бы оборвать его с размаху!.. Ну, кто поверит этим его хитростям? Нет, молодые подлипалы, вы нас, старых воробьев, не проведете!.. Фу, какая чертовщина… никак не ожидал такого от… будущего зятя! Нет, ты погоди, погоди… ты еще в дом ко мне не вошел… еще ничего неизвестно, что может случиться!»
