Текст книги "Грани жизни"
Автор книги: Анна Караваева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)
– А потом придет и такое время, когда и на пятичасовой день перейдем! – раздались голоса.
Немного спустя начались мечтания вслух: а ведь с каждым годом все больше будет оставаться времени на чтение и самообразование, на интересные развлечения и на путешествия. Куда только не слетаешь на «ТУ-104»! В газетах обещают: вот-вот откроется «скоростная авиалиния» Москва – Ленинград и обратно, утром, позавтракав, садишься в Москве в самолет и через час ты в Ленинграде… Побываешь в Русском музее, на квартире Александра Сергеевича Пушкина, полюбуешься на памятник Петру, на исторические здания… «и светла Адмиралтейская игла»… Можно и по-другому составить план дня: заказать по телефону билет в театр, например, на утренник на оперу в Театре имени Кирова или в Театре драмы имени Пушкина, а потом уж музеи и все остальное, что успеешь посмотреть до вечера. Потом пообедаешь где-нибудь на Невском и наконец поедешь на аэродром. Через час ты в Москве.
– Вот будет красота!.. Красота-а!.. – красивым баритоном пропел Гриша.
Потом Петя предложил ряд авиапутешествий в этом же радиусе – шестьсот или семьсот километров. Он снял с книжной полки потрепанный еще со школьных времен географический атлас и раскрыл карту Советского Союза.
«Как впились все в эту школьную географию» – зло и растерянно думала Галина. Не найдясь, что сейчас сказать и куда себя деть, она поневоле взглядывала на карту. Поневоле следила она за движением красно-синего карандаша то в руках Пети, то у других мечтателей. В назначенном им радиусе они за несколько минут обнаружили десятки «чертовски интересных» городов, куда стоило слетать в воскресенье, и все это в ближайшие же годы!
Не обошлось без споров, «чей вариант лучше», как выразился Петя. Сегодня он изумлял Галину: таким она еще никогда не видела его. Она привыкла видеть Мельникова, что называется всегда «при себе», бесконечно преданным ей. Он был ей мил, необходим, но всегда представлялся ей простым и совсем обыкновенным. А сейчас, среди своих товарищей, Петя казался девушке сильным, остроумным, знающим все, о чем шла эта шумная круговая беседа. Его худощавое тонкое лицо казалось ей сегодня старше, чем всегда, но оно было красиво своим жарким румянцем, вспыхивающей синевой во взгляде, смелой белозубой улыбкой.
Разговор уже шел о книгах, спектаклях, картинах, выставках, научных открытиях, о возможном появлении новых спутников.
Временами Петя встречался с Галиной оживленным, полным блеска и радости взглядом, но тут же кто-то отвлекал его, и он снова оказывался в молодом товарищеском кругу. Галина знала, что ни к одной девушке не может его ревновать, но к этим шестерым парням она ревновала его, и тем более сильно и больно, что этого никак не могла показать.
Мучительным усилием воли Галина улыбалась и даже смеялась, а сама все больше терялась, что ей делать, как быть дальше.
В передней раздался звонок.
– A, чтo, конечно, девочки наши опоздали, беспечные! – вставая с места, сказала Марья Григорьевна.
Галина, как долгожданному избавлению, радостно устремилась навстречу двоюродным сестрам Пети. Едва успев пожать руки двум розовощеким молоденьким девушкам, Галина подбежала к патефону, быстро поставила пластинку и весело крикнула гостьям:
– Слышите, как вас торжественно, с музыкой встречают?
Братья-«чибисы» не успели и слова произнести, как Галина познакомила их с двумя миловидными, застенчиво улыбающимися девушками и шутливо подтолкнула друг к другу.
– Танцуйте же! Вот вам самые милые партнерши.
Чтобы окончательно расстроить все планы, Галина вытянула из-за стола Линева и Севу Огурешникова, подняла с места Матвея Кувакина и Мишу Розова.
– В круг, товарищи, все в круг! – на мотив патефонного вальса пропела Галина и с такой силой завертела этих четверых, что они еле удержались на ногах.
«Что с ней?» – удивился про себя Петя и тоже очутился в ее власти. От разгоревшегося румянцем девичьего лица, от сверкающих глаз и каждого ее движения веяло такой жгучей энергией, что Петя изумился.
– Что с тобой, Галиночка? – нежно шепнул он, притянув ее к себе. – Миленькая моя, ты даже дрожишь!
– Ах… наконец-то я с тобой! – быстро шепнула она, касаясь горячими губами его щеки. – Я истерзалась вся, так сердце может разорваться!
– Да что случилось, родная? – испугался Петя и даже приостановился, но она снова закружила его.
– Потом, потом, когда ты меня пойдешь провожать! – задыхаясь, шепнула Галина.
Едва они на улице отошли от остальных участников мельниковского вечера, как Петя встревоженно спросил:
– Да что случилось, Галиночка?
Сейчас она дала волю своим вздохам и слезам.
– Так томиться целый вечер, чувствовать себя совсем, совсем одной!.. Ты даже не смотрел на меня, бессовестный, ужасный!
– Я?!. Не смотрел!.. Да я счет потерял, сколько раз я любовался тобой и радовался про себя, какая ты чудная, что пришла на этот дружеский вечерок!
– «Дружеский вечерок»!.. Да на что он мне. Я от него ничего не получила, кроме досады и огорчения!
– Ну, что ты!.. Все так любовались тобой… И потом все пошло, как ты хотела. Разве не так?
– А я ничего не хотела! Ничего и никого не нужно мне было, а только ты, один ты. Не терплю с кем-нибудь делиться тобой! А ты битый вечер пробыл среди своих заводских ребят! И чего ты в них особенного нашел? '
– Как «чего»? Ты же знаешь, мы, будем помогать большому, важному делу. Оно войдет в историю завода.
– Уж и в «историю»! До чего вы все, как мальчишки в школе, обожаете звонкие слова! Просто обычная заводская суета.
– Ты думаешь? – усмехнулся Петя.
Галина вдруг почувствовала в этом холодок отдаления и осуждения всего ею сказанного и залепетала испуганно:
– Не смотри на меня так, Петя… Я могу заплакать… Взгляни на меня, как всегда… Я так тебя люблю…
– Но смотри сама, сколько же волнений ты себе приносишь из-за своего же упрямства, Галиночка!
И снова (в который раз!) Петя напомнил Галине, что причина ее волнений заключается «в ненормальностях», которые она же сама устроила. Их любовь проверена, им уже надо жить вместе, «одной жизнью».
– Давай хоть завтра пойдем и распишемся! – отчаянно предложил он.
– Ты с ума сошел! – испугалась Галина и, как всегда, привела свои доказательства.
– Нет и нет! Все будет только так, как задумано. Я хочу, чтобы наша с тобой жизнь началась, как чудная, праздничная сказка!
– Комната обязательно в новом доме и обязательно с модным мебельным гарнитуром? – иронически спросил Петя. – Без этого не может быть счастья?
– Счастье нуждается в оправе, как и драгоценный камень. И не расстраивай меня, умоляю, а то я заплачу!.. Вот упаду тебе на грудь и буду рыдать!
– Ладно, ладно, больше не буду тебя расстраивать! – покорно согласился Петя.
Хотя Вася Трубкин за двадцать дней отсутствия Сковородина уже попривык «восседать» за его столом, ожидаемого удовлетворения это место не принесло его душе. Он не сразу, оказывается, сообразил, что это «восседание» никакого значения для него не имеет. Ведь все вокруг него понимают, что пребывание его здесь временное, только до приезда «главного». Сидя здесь, на полутораметровой высоте над чертежными столами, он, по сути дела, ни на йоту не возвысился, как сам себе однажды признался, а даже кое-что потерял. Сковородин, контролируя все эти столы и отлично зная задание каждого, мог любого вызвать к себе алым светом настольного сигнала. А кого он, второй «зампорученец», мог вызвать к себе? Для того, чтобы нажать кнопку на пульте с номерными знаками всех столов, надо было иметь не только служебное право, но и право больших научнотехнических знаний, опыта и таланта. У него ничего этого не было и не будет. Эх, уж лучше было бы ему расхаживать между столами, когда не было для него поручений. Расхаживая неторопливым шагом, полным скромного достоинства, Вася Трубкин представлял себе, что кто-нибудь, пожалуй, его и побаивается. А вдруг на чьем-нибудь лице, например, он уловит смущение или растерянность из-за невыполненной к сроку работы и расскажет об этом Сковородину.
А сейчас он сидел тихо, как мышь, и временами ему хотелось плеваться от скуки, и главное – никто его не замечал, и не боялся, да и просто забывали о нем.
«Эх, уж лучше бы расхаживать… все-таки движение», – досадовал он на себя.
«Нет, спускаться туда уже нельзя… надо терпеть… Ну, пусть воображают, что «главный» приказал мне находиться именно здесь…» – думал он потом, не веря ни одному своему слову.
Такое же настроение владело Васей Трубкиным, когда он взял в руки предпраздничный номер многотиражки. На первой странице его внимание остановила статья под названием «Деятельные помощники», подписанная фамилией главного технолога.
«Это кто же такие «деятельные»? – лениво полюбопытствовал Трубкин и тут же, пораженный, чуть не вскрикнул: – Батюшки! Да это, оказывается, все та же «семерка»!.. Скажите, пожалуйста, какие знаменитости!.. То их поддерживал Петр Семенович, а теперь… в его отсутствие, их поддержал под локоток главный технолог! «Молодой новатор Петя Мельников и его друзья…» Что же такого они показали? A-а, вот что… Они, видите ли, поставили перед собой смело и точно продуманную задачу – упростить узел «Д» машины «В-С»… «Так ведь это же «ворсованая Сковородина»! Да, да, вот тут дальше так именно и сказано! «Чертеж узла «Д» был показан П. С. Сковородину, но срочность отъезда последнего как председателя советской научно-технической делегации не оставила ему времени официально оформить свою поддержку, в чем мы абсолютно уверены. С техническими предложениями Мельникова просто нельзя не согласиться! Предлагаемое им решение упростить узел «Д» заслуживает самого серьезного внимания: оно привлекает своей ясностью и лаконизмом, и, несомненно, полностью соответствует главным направлениям развития нашей социалистической техники…» Черт возьми, какие похвалы… этакое Мельникову и во сне-то не могло присниться!..»
Трубкин невольно поднялся с места и, неслышно ступая, подошел к книжной полке, как бы что-то ища среди книжных корешков, а сам устремил взгляд на стол, за которым работал Петя Мельников. В его склоненном профиле Трубкину почудилось скрытое торжество. Такого выражения лица, отражающего безмолвную – но какую глубокую! – радость, Вася просто не выносил. «Почему ты торжествуешь, а не я? Чем я хуже тебя?»
«(Само собой разумеется, – читал он дальше, – работа Петра Мельникова (а также и всей бригады) оказала существенную помощь для подготовки нашей первой автоматической линии. Каждому понятно, как важно будет начать нашу автоматику с первого же шага – верно, с абсолютно проверенной точностью. Работа Петра Мельникова показывает, что в его лице наш завод видит достойного ученика главного конструктора П. С. Сковородина…»
«Достойный ученик Сковородина», – повторил про себя Вася Трубкин и вдруг вздрогнул, как от толчка.
«Позвольте… да что же это делается?!. А этот «ученик Сковородина» давно ли в полной растерянности показывал странные две строчки нашего «патрона»? Что они в себе заключали?
О, все что угодно, только не поддержку и не чувство доверия учителя к «ученику»… Даже имени этого «ученика» Сковородин не упомянул и черкнул этак, вообще: молодежь, начинание… и все тут, понимай, как знаешь… Но какой же я тогда был болван! Ох, какой непроходимый болван… вернул Мельникову обратно эту «историческую» записку!.. Я бы мог теперь ею помахивать, тыкать ею всем в нос, а у меня ее нет! А Мельников эти две строчки уже, конечно, пустил в ход. Ишь, сидит за работой, скромный, деловитый, а сам, подлец, торжествует!.. Ф-фу, как же я проиграл!..»
Несколько минут Вася остолбенело сидел в сковоро-динском кресле, переживая свой «проигрыш». Но скоро ему вспомнились некоторые, «право же, существенные мелочи» в поведении Пети Мельникова. Конечно же, он пришел к нему, второму заместителю Сковородина, в крайне подавленном состоянии. Если бы у Мельникова была хоть самая скромная надежда на успех, он бы не так разговаривал с ним! Совершенно ясно: Мельников был оттого и подавлен, что Сковородин не захотел что-то поддержать… Ха-ха… а это «что-то» и есть тот самый чертеж, та работа в помощь будущей первой автоматической, о чем и говорится в статейке главного технолога! Так, следовательно, Мельников сумел его, попросту говоря, объегорить… А в парткоме у Мельникова тоже вроде «рука»: всем ведь известно, что старик Соснин дружил всю жизнь с отцом этого хитреца Петьки. И вот рука руку моет: то, что не хотел продвигать Сковородин, поддержал и продвинул наш главный технолог, и все в этаком благородном освещении! Мы еще поспорим с этим «благородством»! Мы еще покажем, как отвергнутые и даже как бы ставшие безымянными очень ловко «втираются» в число «учеников» Сковородина. Но в таком виде, конечно, вскрывать это нельзя, еще и сам ненароком срежешься. Надо обдумать, с какой стороны лучше подойти!
Дома, на праздниках, в тишине уютной квартирки, Вася все обдумал. Он пойдет сразу к Соснину и выразит свое удивление, но по совсем иному поводу, ни словом не касаясь ни статьи главного технолога, ни его отношения к работе Петра Мельникова. Он, Василий Трубкин, теперь в единственном числе представляющий «сковородинский» цех, заступится – да, да! – именно заступится за честь и большое имя своего начальника, пока Петр Семенович находится в заграничной поездке.
С тем Трубкин и отправился в цех сборки к Степану Ильичу. Тот встретил Трубкина удивленным взглядом, но второй заместитель Сковородина не смутился. С видом оскорбленного достоинства он заявил, что «публикация статьи главного технолога – явная ошибка и бестактность».
– Это почему же?
Трубкин, не скупясь на подробности, объяснил: он сам слышал, как незадолго до своей заграничной кома-н-дировюи Петр Семенович обещал по телефону редакции многотиражки свою статью по вопросам автоматики, но сдать ее не успел.
– Сейчас не успел, потом сдаст, когда приедет, – спокойно ответил Соснин.
– А вдруг его статья окажется совсем иного характера, чем эта, только что помещенная в многотиражке? – И Трубкин презрительно щелкнул пальцами по газетному листу на столе Степана Ильича.
– А хотя бы и так – диаметральной. Что из этого следует? – иронически усмехнулся Соснин.
– Позвольте… Но ведь тогда окажется, что вот эта статейка…
Трубкин хотел было снова щелкнуть по газетному листу, но Степан Ильич непринужденно и быстро переложил лист на другое место.
– Тогда окажется, что данная статья перекрыла дорогу статье Петра Семеновича! – хотя и'побагровев от смущения за свой неловкий жест, все-таки настаивал Трубкин. – Окажется также, что его, крупного работника, наша газета не уважает, и он незаслуженно будет оскорблен…
– А вы ту статью Петра Семеновича читали? Нет? Ну, если не читали, так, может, слышали от него самого нечто волнующее в связи с этой статьей? Не слышали? Тогда, может быть, уезжая в заграничную командировку, Петр Семенович делился с вами соображениями, скажем, относительно печатания статьи? Нет? Вот вы опять отрицательно качаете головой. Тогда придется спросить: уж не отдал ли Петр Семенович строжайший вам приказ становиться поперек любой публикации на тему об автоматике? Вы опять отрицательно качаете головой? Ну, еще, самое последнее. Может быть, у вас составилось впечатление, что Петр Семенович вообще не терпит, чтобы кто-нибудь, кроме самого товарища Сковородина, публиковал статьи о проблемах автоматики? Да или нет? Вы молчите, товарищ Трубкин? А мне это нужно точно знать, чтобы разрешить вопрос, ради которого вы пришли ко мне как к секретарю парткома. Итак, прошу.
С тем же спокойным и как бы неистощимым терпением, задав свой последний вопрос, Степан Ильич ждал ответа.
– Мм… видите ли… – замялся Трубкин, почувствовав себя как бы прижатым в угол. – Такого приказа я от Петра Семеновича не получал… но… поверьте… уважая Петра Семеновича, как моего начальника, я подумал, что… что я нравственно обязан охранять и его авторитет, так сказать, от разного рода… мм… посягательств незрелой молодой мысли, которая еще не заслужила права… м-да… права выскакивать вперед…
– Понятно, все понятно, – спокойно прервал Степан Ильич, не меняя выражения лица, только сивые густые брови нависли над зорко зажегшимися глазами.
Но Вася Трубкин, помня только о себе и о своем, не отличался наблюдательностью. Он было стал снова развивать свой «тезис об авторитете начальника» и о «молодой, скороспелой мысли», но Соснин снова остановил его:
– Этот ваш «тезис» вы уже вполне достаточно определили. Но понимаете ли вы, с чем вы пришли ко мне, секретарю парткома… с чем?
– То есть как? Позвольте, я могу пояснить, – надулся Трубкин.
– Пояснять решительно нечего, все ясно. Вы пришли в партком только с вашим раздражением, вызванным вот этой статьей (Степан Ильич слегка погладил ладонью газетный лист), написанной главным технологом о молодых новаторах, которые помогают подготовке нашей первой автоматической. Работа Петра Мельникова, по нашему мнению, вполне отвечает той школе и технической мысли, которую создал Сковородин. Если он из-за отъезда в командировку допустил недоделку, так это нам известно – записка его у нас, в парткоме. Петр Мельников, как видите, ничего от нас не скрыл. А поскольку его работа, поддерживаемая его бригадой, действительно будет полезна для построения первой автоматической, мы и отметили эту работу также и для поощрения других молодых сил нашего завода.
– Но при этом нельзя ни на минуту забывать о заслугах старшего поколения! – наставительно ввернул Вася Трубкин.
– Об их заслугах нельзя забывать еще и потому, что заслуги эти продолжают жить и умножаться в трудах молодежи. По-моему, эта истина давно всем и вам также известна.
– Но все-таки нельзя разрешать молодежи слишком быстро выскакивать вперед…
– А представьте, товарищ Трубкин, никто мне после этой статьи не говорил о каких-то «выскочках», напротив, все одобряют почин Пети Мельникова и его бригады. И никому, конечно, в голову не пришло, что эта молодежь «выскакивает» вперед и как-то «посягает» на авторитет начальства! Вы пытались ссылаться на Петра Семеновича, но ведь все ваши ответы показывают, Что вы все выдумали – от подозрительности, от мнительности, что ли… В вашу выдумку вы, так сказать, включили имя Петра Семеновича и даже как бы «охраняете» его начальничий авторитет!.. А Сковородин ни сном ни духом к этому не причастен! И неужели вы всерьез думаете, что наши газеты печатают материал в Порядке… чинопочитания? Это же такая несусветная Чушь, что и слов тратить не хочется для опровержения!
Степан Ильич хотел было добавить еще один вывод: затея Трубкина и все его придирки к бригаде Мельникова пропитаны не только завистью к ним, но и собственно трубкинскими карьеристскими расчетами. Пусть, мол, знает начальник, как его второй заместитель – хотя он и не повез его с собой в заграничную командировку! – преданно и верно думает о его авторитете! И как же после этого не оценить по достоинству такого человека?
Но, глядя на красное от растерянности лицо Трубкина, секретарь парткома подумал, что после всего сказанного им, стариком Сосниным, добавление насчет карьеристских расчетов должен был бы сделать и сам Василий Николаевич. «Не весь же ум у него в зависть да в карьеризм ушел, – подумал по уходе Трубкина Степан Ильич, – ведь есть же у него хоть Махонький запас самокритики!»
Но Трубкин, выйдя из парткома, ни о каких самокритических выводах и не подумал, а только заключил про себя: «М-да-а… получил поражение… сюда мне больше ходить нечего».
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Ужинали у Сковородиных «неукоснительно» в восемь. Так было установлено бабушкой Ираидой Васильевной еще со времен первых дней ее замужества, то есть пятьдесят шесть лет назад. Ираида Васильевна чрезвычайно гордилась, что вышла замуж шестнадцати лет, что супруг ее, «прекрасный молодой человек», служивший «в одном частном торговом деле», был старше ее на десять лет, бесконечно обожал ее, не давал «ни о чем задумываться и никогда ни в чем не ошибался». Час ужина, как и все другие домашние порядки, установленные «еще дорогим Семеном Парамоновичем», бабушка Ираида Васильевна ревниво сохраняла, а Натэллз Георгиевна, по своему ленивому благодушию, не чинила ей помех.
Войдя в столовую, Петя, как часто бывало, отметил про себя: «Вот они все… полная портретная галерея!»
На одном конце овального стола сейчас пустовало место Петра Семеновича. Рядом сидела Натэлла Георгиевна, как всегда спокойная и готовая осиять всех умиротворяющей улыбкой. Своей миловидностью и умением нарядно выглядеть и дома Натэлла Георгиевна как бы внушала всем; смотрите, учитесь, я еще недурно сохранилась, потому что умею беречь свои нервы. Недаром ее любимое изречение: «Нервы – прежде всего, нервы – это все!»
Рядом с Натэллой Георгиевной место Галины. Любуясь своей перекинутой на грудь пышной темной косой, Галина думала о чем-то своем. Ни о каких нервах она, конечно, не заботилась и никакого ей дела не было до того, что выражает лицо сидящего с ней рядом дяди Жана.
«Этот тоже вполне «оригинальный» портрет домашней галереи!» – иронически думал Петя, временами поднимая взгляд в сторону дяди Жана. Иван Семенович сидел напротив, возвышаясь над столом ширококостным тяжелым корпусом, словно массивная фигура, снятая с цоколя и одетая в черный костюм в полоску. Лицо дяди Жана, тоже как бы окаменевшее, с мясистыми тугими щеками и крупным ртом, еще хранило следы недавнего спора с тетей Верой. Его заплывшие сизые глазки, скошенные в сторону младшей сестры, казалось, готовы были пронзить ее своим колючим взглядом. Молодая жена дяди Жана, особа лет тридцати с мучнисто-бледным пухленьким лицом, выщипанными бровками и пышным белокурым хвостом на затылке, сидела рядом с супругом и вяло пила чай с ватрушкой, держа чашку на уровне своих накрашенных губ.
Иван Семенович подчеркнуто заботливо спросил:
– Что ты все молчишь, Эльзочка?.. Ты и не скушала почти ничего…
– Ах, Жан… не все ли равно? – вздохнула Эльза.
– Вот, видите… вот вам жертва наших споров! – произнес дядя Жан, как-то высвистывая каждое слово. – Да-с, дорогая мамашечка, я вынужден тебя предупредить, что экс-пром-том приходить к тебе в гости мы скоро откажемся… Да-с, откажемся!
– Почему же это, Ванечка? – оторопела на своем конце стола бабушка – «фарфоровый лобик».
– Пора бы уже тебе понять это, мамашечка, – возразил сын тем же высвистывающим голосом. – Пора бы!
Петя исподлобья следил за этим родственным разговором. Было как-то жутко-удивительно видеть и слышать, как этот могучий мужчина уже за пятьдесят, будто на смех, называет «мамашечкой» низенькую, как на опаре растолстевшую старушку семидесяти двух лет. Петя никогда не мог сразу угадать, сидит она или стоит на своих коротких ногах в желтых тапочках почти детского размера. И сейчас Петя не угадал: ему показалось, что старушечка стоит, а она сидела на своем, с подпиленными ножками креслице и с завидным аппетитом ужинала. Но произнесенные свистящим голосом ее первенца возмущенные слова: «Пора бы, пора бы!» – заставили Ираиду Васильевну прервать свой ужин.
– Не понимаю, Ванечка, что ты хочешь сказать… – зашепелявила она, сползая со своего подпиленного кресла. Теперь она стояла в своем длинном халатике из пестрой фланели, похожая на переодетую девочку, искусно загримированную «под старушку».
– Господи, какие вы ссорливые, брат с сестрой! Но ведь вы же дети одной матери, мои дети… я всех вас вскормила своей грудью… вы все шестеро лежали у меня на коленях… и значит, вы должны быть оди-на-ковые! Так почему же вы не такие?.. Как вы смеете быть… не такими?
Звучный, грудной смех раздался в ответ на эти слова – смеялась Вера Семеновна, самая младшая из шестерых Детей Ираиды Васильевны. Слегка откинув темноволосую голову с тугим узлом на затылке, сорокалетняя тетя Вера а явной иронией то смотрела на монументальную фигуру Ивана Семеновича, то переводила взгляд на низенькую пухленькую старушку.
– Ну, мама… ты неподражаема!.. Десятки лет ты говоришь одно и то же… и никак не можешь себе представить, что человек, извини меня, своего молочного периода помнить не может… а потом уже не только родители, а и жизнь, деятельность создает людей. Пойми же, наконец, и не обижайся: у всех твоих детей жизни разные, и поэтому все мы разные, разные!
– Ты> забыла сказать, – присвистывая, вставил Иван Семенович, – что я на пятнадцать лет старше тебя, а мой жизненный опыт и мудрость…
– Да, да, Веруня, жизненный опыт и мудрость Ванечки… – повторила «фарфоровый лобик»… – и ты не смеешь…
– Я абсолютно смею сомневаться в этой «мудрости»! – с тем же звучным ироническим смехом отпарировала тетя Вера. – Не о том даже идет речь, что Ванечка заведовал подотделами и отделами в Центросоюзе – благо их много для перехода из одного в другой!.. Нет, дело совсем иное: ты всю жизнь, Иван, прожил, ничего, ровно ни-че-го не понимая!.. Еще подростком я только и слышала от тебя: «Этого я не принимаю!», «Не понимаю», «Не постигаю!», «С этим я не согласен!», «Этого я не заметил!» или: «Бог знает, что у нас делается», «Для кого это, для чего?» и, наконец… ха… ха… самое основное и решительно по любому поводу… даже смешно. Прошу, вот послушайте…
Тетя Вера вдруг резко изменила голос, и все услышали в нем знакомые, надменно-обидчивые нотки дяди Жана:
«О чем вы говорите? A-а… Огромный размах жилищного строительства… Где же это? A-а… Новые Черемушки? Грандиозно… Н-ну, знаете, для меня лично эта «грандиозность» не существует… ибо я лично этим новым жилищем не обеспечен!.. Не, не!»
– Ой, как похоже! – расхохоталась Галина и восторженно захлопала в ладоши. – Молодец, тетя Вера!.. Ты чудно имитируешь!
И тут же, не обращая внимания на исказившееся лицо Ивана Семеновича, Галина с озорным смехом спросила:
– А признайтесь, брат и сестрица, вы сегодня опять на чем-то сцепились. Похоже, по жилищному вопросу? Да?
– Ты угадала, Галя, – ответил спокойным басовитым голосом Александр Гаврилович Теплое, муж тети Веры. В обычной своей манере он кратко пересказал, как «сцепились» сегодня брат с сестрой.
Супруги Тепловы пробыли в своей геологической экспедиции более полугода. Вернувшись в Москву, они изумились, как изменился их микрорайон. Тетя Вера, по непосредственности своей натуры, говорила обо всем этом открыто, восторженно. Иван же Семенович, как известно, «гражданских восторгов» не выносил, а потому все сказанное его младшей сестрой было тут же высмеяно: ах, как же глупо и смешно восторгаться тем, что «тебя лично не обеспечивает» и так далее!
– Могу и снова повторить, – перебил Иван Семенович, недоуменно выпрямив массивный корпус. – Кстати, хватит с нас споров, Эльза, пора домой.
Пока Эльза вертелась перед зеркалом, охорашивая прическу, Иван Семенович, уже встав с кресла, продолжал свои обличения:
– Я, знаете ли, этим «восторгам» от одной только «гражданской сознательности» не верю и никогда не поверю!.. Вот если бы ты, моя сестрица, получила бы квартирку в одном из этих новых домов, вот тогда бы я поверил. А то, смотрите, пожалуйста, живут два геолога в старом коммунальном доме, некрасивом переулке… и умиляются…
– Попросту говоря… ханжат!.. Определенно, ханжат! – тонким голоском пропела Эльза.
– Уж вы-то, говоря попросту, по-русски, Елизавета Андреевна, меня ничем не проймете, – с задористой иронией усмехнулась Вера Семеновна и поиграла в воздухе маленькой, но сильной рукой, привыкшей к геологическому молотку. – А мы не только радуемся общему, – да, общему! – но мы еще и верим: придет время, и в каком-то микрорайоне Москвы мы тоже получим квартиру в новом доме… Вот и весь довод!
«А ведь действительно все они совершенно разные», – подтвердил про себя Петя и вновь этому изумился, как и бывало с ним за сковородинским столом.
Петя дома привык с детских лет слышать от матери, что он «во всем пошел в отца», – и при этом мать крепко прижимала сына к себе и смотрела на него печальносияющими глазами. А он в эти минуты чувствовал себя старше, и ему хотелось чем-то обязательно помочь матери, чтобы ее карие глаза смотрели веселее, но он тогда еще не знал, как это сделать. И вот пришло время, когда он знает, чем он может порадовать свою мать и как много, особенно теперь, значит для него ее понимание и нравственная поддержка.
А вот эта сковородинская мать, «фарфоровый лобик», сама похожая на уродливое, сморщенное дитя, – кому она может помочь, кого понять, кого взрастить? Разве только тяжеловесного дядю Жана. Этот старший ее сын, как не однажды насмехался Петр Семенович, с «хорошей и умной женой развелся и выбрал себе дуру и этим, представьте, счастлив»!.. Эти два брата просто чужие друг другу люди. И хотя Иван Семенович всего на три года старше брата, между ними будто пролегло несколько эпох – так они далеки друг от друга, хотя и встречаются за одним семейным столом!.. Петр Семенович – старый член партии, в двух войнах показал себя храбрецом, большой деятель советской техники, конечно, как с высокой вершины, может смотреть на своего старшего брата, тупого и ленивого брюзгу, который дожил до старости, ничего не понимая, как глухой или слепой. Росли рядом двое, а пошли в разные стороны. Одни держался ближе к «фарфоровому лобику», а другой рванулся к борьбе, к деятельности – и вот один – жалкий потребитель жизни, а другой – человек большого полета.
«Правда, мама теперь в обиде на Петра Семеновича. Она теперь часто повторяет, что Петр Семенович нас, «семерку» и в первую очередь меня, сильно подвел». Это надо еще проверить… все-таки тогда его главной заботой была подготовка к ответственной командировке. Все случилось ведь так странно и неожиданно, что, скорей всего, это – недоразумение… да, да! Он приедет, увидит нашу работу – и все, все прояснится!»
За столом Вера Семеновна и Иван Семенович опять о чем-то заспорили. Иван Семенович бурно возмущался и обижался, сотрясаясь грузным телом, и почему-то напоминал Пете облезлого быка с обломанными рогами и разбитыми копытами. Эльза, нелепо охая и взвизгивая, заступалась за супруга, но, едва сказав, тут же спохватывалась, – ох, опять неудачно сказано. Вере Семеновне тем легче было «срезать» – она возражала остроумное и всегда в цель. Ее муж также в нужный момент подчеркивал и заметно усилил сказанное. Бабушка – «фарфоровый лобик» подремывала в своем креслице, и сейчас Петя уже мог понять, что она сидит в кресле, забавно, как недоросток, скрестив короткие ножки в тапочках детского размера. Натэлла Георгиевна рассеянно прихлебывала чай и, казалось, выжидала удобного момента, чтобы незаметно выйти из-за стола. Галина не участвовала в споре, но с любопытством наблюдала то за растерянной злостью дяди Жана и его Эльзы, то за игрой насмешливости, иронии и умного лукавства на подвижном лице своей тети Веры.
