Текст книги "Грани жизни"
Автор книги: Анна Караваева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)
Он читал неторопливо, вдумываясь в каждую строку, в каждую подробность и все время что-то снова узнавая, будто пытливая молодость вновь вернулась к нему.
Петр Семенович так углубился в чтение, что не сразу услышал, как в дверь кабинета постучала Натэлла Георгиевна.
– Ты так заработался, Петя, что у тебя даже глаза какие-то… потусторонние! – удивилась она. – А я хочу с тобой посоветоваться. Вообрази, Талинка заявила мне, чтобы на встречу Нового года, пятьдесять девятого года, никого из знакомых не приглашать… Я думаю, это не каприз. У нашей дочери происходит взросление души, так бы я сказала, мой дорогой, взросление души! Я так думаю, Петя, что лучше всего сослаться на тяжелую болезнь, которую наша девочка перенесла, и наши знакомые это поймут.
– Верно, верно, умница моя!
Но бабушка Ираида Васильевна возмутилась, что «хотят завести какой-то новый и вовсе никудышный порядок». «Уж если на встрече будет скучища, то и весь год будет скучный и несчастливый – это примета самая верная!» – пугала она невестку. Но Натэлла Георгиевна, оказалось, в приметы не верила. «Это твои глупые выдумки! – упрекала внучку «фарфоровый лобик». – И все из-за того, долговязого, белобрысого… дался он тебе, своевольная!» Но Галина только осуждающе посмотрела на нее, и «фарфоровый лобик» сразу умолкла.
Утром первого дня пятьдесят девятого года Сковородин снова принялся за чтение.
Он сидел в своем удобном, так давно обжитом кресле у письменного стола и читал с неослабевающим вниманием. Он уже все знал вплоть до мелочей. Какие были трудности в самом начале и какие возникли потом, и с чьей помощью они преодолевались, и как помощь шла с разных сторон: от дирекции завода, от парткома, от комсомола, от главного технолога, многих старых производственников, инженеров. Их советы и одобряющие мнения о выполненном ясно и убедительно показывали, как быстро все схватывали молодые новаторы и находили верные решения.
Среди записей Сковородин находил и свое имя. Читая новое упоминание о себе, он вспоминал предыдущее, и эти строчки, – написанные разными почерками, складывались в его памяти – и чем дальше, тем резче, – как песня, спетая… о ком-то другом.
«В случае одобрения со стороны П. С. Сковородина оставить именно так (следовало краткое и четкое описание), в случае же его критических замечаний произвести изменения, какие будут им указаны».
Однажды было записано:
«Очень бы хотелось посоветоваться с Петром Семеновичем! Может быть, написать ему, как предложил тов Г. Линев. Но тов. П. Мельников решительно отвел это предложение: тов. Сковородин чрезвычайно занят в своей заграничной командировке многими порученными ему ответственными делами и встречами, и потому мешать ему и отвлекать от работы нельзя».
Даже вздрогнув от волнения, Сковородин прочел радостное сообщение Пети Мельникова: «Товарищи, Петр Семенович приехал! Завтра мы с Гришей встретимся с ним!» В протоколе было записано дружное «ура!».
«Но не встретились», – горько подумал Петр Семенович. На следующей же странице было записано: «Нашему небольшому коллективу нанесено незаслуженное оскорбление».
Далее все было известно Петру Семеновичу, и можно было уже закрыть папку. Но, перевернув страницу, он вдруг увидел запись всего в несколько строк, подчеркнутых дважды синим карандашом:
«Тов. Г. Линев. Наше тяжелое настроение происходит от одной главной причины: нас оклеветали, а этой клевете поверил человек, кого мы бесконечно ценили и уважали.
Тов. Мельников. Да, это безмерно тяжело, но тем упорнее мы должны бороться и докажем правду своим трудом. Вот из бригады ушли братья-«чибисы», осталось в бригаде пятеро. «Нам будет еще труднее, – сказал Петя Мельников. – Обещание мы выполним. Будем же держаться крепко, товарищи!»
«Имена Сковородина и его дочери, которые и нанесли оскорбление, великодушно не упомянуты… и, наверно, об этих людях Мельников рассказал без лишних подробностей, а с суровым спокойствием, как о беде… Я не подумал о том, что может стать для этих ребят бедой. А Галина и вообще никогда себе и представить не могла, что те брошенные ею жесткие слова ударят не одного Петю, а всю бригаду. Я, видите ли, «сраженный» письмом подхалима, лежал на диване, вокруг меня суетились и ахали близкие мои люди и простодушно считали меня… страдальцем… А сейчас я представляю себе, что переживали сын и мать Мельниковы!.. Да, стыдно, стыдно за себя… Но далее следует вопрос самому себе: как же это я, многоопытный работник, старый член партии, прожив на свете более полувека, повидав множество людей, как же это я не смог охватить своим воображением, что чувствуют люди, которых оскорбили? Почему я не задумался об этом? Или я вдруг обюрократился, поглупел, очерствел?.. Или я вдруг перестал понимать людей? Я привык быть уверенным в своих силах и связывал это с продвижением вперед их знаний и опыта, – и, значит, чувствуя это в себе, я не стоял на месте?
– А движение жизни вокруг тебя? – спросил строгий внутренний голос, – Этого, как говорится, не закажешь и не предугадаешь. Ведь общее движение вокруг нас идет от времени, от его, так сказать, широт, измерений и возможностей… В нашу эпоху жизнь и люди идут вперед стремительнее, чем двадцать пять лет назад… и нельзя долго задержаться на прежних гранях деятельности, время их должно не обтекать, а светиться, отражаться в них!.. Вот о чем ты забыл, Сковородин!»
Сковородину вспомнились его недавние размышления о стройном разделении разных граней жизни, которые, как ему казалось, всегда подчинялись его стремлениям. И вот, оказывается, никаких «граней» нет да и не Рыло, все это выдумки. Достаточно было этого «злосчастного случая», чтобы все надуманные «грани» расползлись, растаяли, как ненадежный тонкий ледок под весенним солнцем. Все как-то смешалось в его сознании: завод, домашние дела, отношения с людьми, болезнь Галины и тревога за нее, бесконечные размышления, недовольство собой и это так резко нарушенное, будто размытое состояние духа, которое несколько месяцев назад он считал бы просто недопустимым!
Серая папка, уже не однажды просмотренная, несколько дней лежала на сковородинском столе – что-то мешало ему вернуть ее с обычными словами: «Спасибо, прочел». Этот простой рабочий дневник, написанный разными почерками, даже как-то вошел в его жизнь.
Однажды вечером он поделился своими «мыслями и переживаниями над дневником» с женой. Натэлла Георгиевна слушала молча, глядя на него большими внимательными глазами. А Сковородин, как ни занят он был своими мыслями, любовался задумчивым лицом жены. Она показалась ему сейчас нестареюще-красивой, потому что в ее глазах ярко светилось такое всеобъемлющее понимание его духовного мира, что Петр Семенович подумал: «Пожалуй, еще никогда не говорили они друг с другом так проникновенно и значительно».
– Возможно, мы, старшее поколение, воображаем иногда, что молодым до нас еще, ах, как далеко шагать, а они уже с нами на одной дороге! – И Натэлла Георгиевна с улыбкой провела рукой в воздухе как бы общую ровную линию.
– Вижу, вижу… ты имеешь в виду нечто злободневное, моя родная!
– И даже очень злободневное, – уже серьезным тоном кончила Натэлла Георгиевна, а ее черные искрящиеся глаза вдруг взглянули в сторону раскрытой папки на письменном столе.
– Что! – поразился Сковородин, поняв ее взгляд. – Ты прочла все?
– Да, пока ты был на работе. И не только я… Вчера, когда ты ушел на совещание, я застала в кабинете нашу Галину.
– И она… читала?
– И еще как! Она сидела в твоем кресле, читала… и, знаешь, была как-то особенно тиха, задумчива…
– Значит, глубоко все переживала. Уж вот чего я никак не мог ожидать!
– Я тоже изумилась: ведь Галина не терпела дома никаких разговоров о заводе и даже как-то ревновала Мельникова к его работе и разным «техническим мечтаниям».
– Ну, ясно, Галина поняла, что ни в какой командировке Мельников не был, – смутился Сковородин, – вот почему она меня больше ни о чем не спрашивала и ни словом не упрекнула. Я объясняю это особыми причинами еще и в ней самой…
– Разлука, милый мой!.. Пока Петя был всегда в ее распоряжении, она его мало ценила, зато теперь она поняла, как он ей дорог и нужен. Похоже, недостатки нашего родительского воспитания исправляет сама жизнь. С того разнесчастного вечера у меня ведь не было ни одного спокойного дня. А сейчас мне как-то легче стало дышать… Но все-таки это еще не все.
– Ну, что еще?
– В эти дни, Натка, я часто думал: творческие, созидательные связи между людьми у нас настолько разносторонни и многогранны, что мы порой даже не все охватываем сознанием. А это бывает, когда мы вдруг поддадимся мелкому, случайному взрыву чувств, уколов самолюбия, мнительной подозрительности. И вот разрываются живые связи… и оказывается, что без этих живых связей– от тебя как бы отошла часть твоей души…
– Так надо вернуться к этим живым связям, Петя!
– А! Это мне ясно и понятно! Но, вообрази, не так-то просто вдруг отворить, например, дверь дома, где ты давно не был и где едва ли обрадуются твоему появлению… У советского человека, как я считаю, есть не только его личный дом, где он живет со своей семьей, но и дом его труда, где он общается с людьми разных поколений, где он практически ощущает продвижение своей мечты в жизнь.
– Но неужели так трудно отворить дверь?
– Очень трудно! – И Петр Семенович шумно вздохнул. – Ну, посуди сама… как я отворю эту дверь, что я скажу и что будет выражать мое лицо? Здравствуйте, мол, ребятки… И так далее, будто никогда ничего не случилось, но ведь было, было же! Или мне к ним заявиться смиренно, с покаянной физиономией? Но ведь я прожил уже больше полувека, приносил пользу Родине и народу своим трудом, и знаний у меня, конечно, куда больше, чем у них… Я чего-то стою, у меня гордость есть!.. Как, с чего начать, как перекинуть первый мостик, чтобы все восстановить? Вот в чем вопрос! Без мостика на берег не перейдешь!'
Сквозь щель неплотно притворенной двери голоса родителей услышала Галина, выйдя в коридор к большой книжной полке. Выслушав весь разговор, она, бледная, дрожащая, вернулась в свою маленькую уютную комнатку.
Увидя в зеркале отражение своего побелевшего лица с потухшим взглядом, она перебирала в памяти разговор отца с матерью. «Папа все осознает, а мостика перед собой не видит… и, значит, Петя Мельников все еще на другом берегу, а я… на этом, на сковородинском… и что же это будет? И как мне жить без него… без Пети?»
– Так тебе и надо, дрянь… дрянь! – прошептала, она, с ненавистью глядя на свое отражение.
«Что же делать? До каких же пор мне жить, вот как сейчас, – с истерзанной душой? Ведь если думать и томиться все об одном, можно с ума сойти!.. Станешь страшной, желтой, злобной… ой-ой, какие ужасы лезут в голову!»
Ей снилось что-то смутное, похожее на отдаленный шум волн или на звуки далекой мелодии, полной нескончаемой ноющей печали. И, проснувшись, Галина будто все еще слышала ее, и оттого сердце больше щемило от тоски и дурных предчувствий.
– Мама, я пойду в институт: одной мне так скучно, так тяжко! – решительно сказала она, не раскрывая матери самого главного.
– Что? В институт? – возмутилась Натэлла Георгиевна. – Ты еще так слаба!.. Тебе еще надо как следует выздороветь!
«Ведь можно же написать ему!» – подумала Галина. Может быть, оттого, что Галина никогда не писала писем, ни одно послание, ею написанное, не нравилось ей, и об этом способе связи с Петей пришлось отказаться.
*
Целую неделю в преддверии XXI внеочередного съезда партии Сковородин участвовал в ряде важных совещаний в ЦК КПСС и в совнархозе. Однажды вечером Галина спросила:
– Папа, ты и завтра, послезавтра так же поздно придешь?
– Да, наверно, до самого конца съезда буду так занят… А что, доченька?
– Н-ничего особенного… я просто так…
Сковородин не знал, что с подобным же вопросом Галина уже обращалась и к матери: куда пойдет и когда вернется домой. Натэлла Георгиевна поняла вопрос также по-своему:
– Не беспокойся, Галиночка… Разве я могу надолго тебя оставлять?
– Ничего, мама… пожалуйста…
В тот же вечер мать увидела Галину в кабинете. Сжимая рукой трубку и словно окаменев, Галина сидела в кресле.
– Что с тобой? – встревожилась мать, – Кому ты звонила?… Пете звонила… да?
– Да… ему… – глухо ответила дочь.
– Но почему ты не подаешь голоса?
– К телефону подходит Марья Григорьевна… а я не хочу и боюсь с ней говорить, – упавшим голосом проронила Галина. – Она меня теперь ненавидит… Ах… прежде я все знала, когда он работает, когда придет домой. Сейчас я ничего не знаю. Я на сковородинском… а он на своем, на мельниковском, берегу… А лодки нет и нет… ни он ко мне, ни я к нему….
Галина закрыла лицо руками и заплакала.
– Ну… потерпи немножко… Все образуется… Папа ищет какого-то естественного случая, чтобы все это окончательно прояснить… Пойми же, ему трудно, у него такой сложный характер, как иногда и бывает у пожилых людей.
Уже не однажды за последние два дня Марья Григорьевна подходила к телефону, громко произносила «слушаю», но в трубке было тихо. «Уж не «она» ли это? – подумала Марья Григорьевна. – Со мной говорить не хочет, а о Пете спросить самолюбие не позволяет. Что ж, я бы ей ответила… А «она», видите ли, не желает слова сказать… Ну, у меня тоже самолюбие есть… да и зачем я, ничего не зная наверняка, буду зря Петю тревожить?»
Когда вечером у Мельниковых собралась вся Петина бригада, раздался телефонный звонок, и снова Марья Григорьевна сказала свое «слушаю», и ей почудилось, что в трубке кто-то заговорил, но шум голосов в комнате будто испугал кого-то на другом конце провода – голос сразу замолк. «Это опять она!» – с твердой уверенностью подумала Марья Григорьевна. – Услышала говор и смех и сразу – отбой… Вот что значит балованное дитятко… Уж она, конечно, и тоскует теперь о Пете, а вот смелости да прямоты у ней до взрослых лет так и не выработалось… оттого ей и тяжко сейчас. Наверно, ее уже и совесть замучила и повиниться ей хочется, а вот, как к этому приступить, не знает… Даже вроде и жалко ее, но и досадно за такую ее неумелость…»
Пришел Петя с прогулки, румяный, но невеселый: он опять напрасно прогулял по сковородинскому кварталу. Марья Григорьевна знала от Платонова, что Сковородин прочел дневник бригады, похвалил всех пятерых, и, хотя лично к Пете не обращался и не вызывал его, было ясно: ее сын по-прежнему остается работать в «сковородинском отделе». «Значит, тоска у него… все о ней», – подумала Марья Григорьевна, но о странных телефонных звонках рассказывать не стала: все-таки звонки «какие-то глухие, безымянные…» – и зачем же дразнить тоску сына, если даже не знаешь, кто именно звонил Мельниковым.
*
До начала работы Сковородин поехал получить свой делегатский мандат на двадцать первый съезд партии. Около стола, где получали мандаты на букву «С», Петр Семенович увидел старика Соснина. Держа в руках свой i мандат, Степан Ильич молча поздоровался. Только на несколько секунд Петр Семенович встретился глазами с его взглядом, который, казалось, выражал простую мысль; «Да, вот как сейчас вышло, что и сказать ничего не могу». Сковородину вспомнился канун двадцатого съезда, когда оба встретились здесь же. Соснин тогда широко улыбнулся и, радостно подмигнув ему, шутливо приосанился, а потом шепнул: «А ведь мы не хуже людей к съезду выходим!» Потом, вспоминая о тогдашних производственных достижениях, они вместе поехали на завод.
«А сейчас совсем иная картина!» – повторял про себя Сковородин, и саднящее чувство нравственной боли и недовольства собой снова и снова возвращалось к нему. А почему сейчас «совсем иная картина»? Да как же. он забыл, что сказал старик Соснин после того, как закончилось памятное собрание, когда принимали в партию Петю Мельникова! Вот они, эти слова: «Когда дело ясное и правильное, даже один «воздержавшийся» словно кость в горле!» Слова эти были произнесены как бы мимоходом, но, понятно, обращены к нему, Сковородину.
«И вот с этой «костью в горле» я, старый коммунист, пойду на внеочередной партийный съезд, где объявят «семилетку»!.. И я, выходит, смогу спокойно участвовать в работе съезда с этой, черт меня подери, пресловутой «костью»… Чушь какая, подлое слабоволие!»
Петр Семенович чуть не выкрикнул эти гневные и самообличительные слова и вдруг почувствовал неудержимое стремление: немедленно, сию же минуту выбросить эту «кость», чтобы никто больше не помнил о ней!
Он исчеркал несколько листков и наконец написал краткое заявление в партком завода о том, что просит присоединить к протоколу закрытого партсобрания его просьбу: снять его «воздержался» и заменить решительным «за» принятие в члены партии Петра Мельникова.
Кроме того, он, Сковородин, так же решительно осуждает себя за то, что, поддавшись влиянию некоторых отрицательных черт своего характера, он совершил несправедливость по отношению к молодому новатору и его товарищам.
Подписав свое заявление, Петр Семенович почувствовал глубокое облегчение, как после затянувшейся болезни. Он позвонил Соснину. Тот ответил, что ждет его в парткоме.
Степан Ильич неторопливо прочел заявление, поднял очки на лоб и сказал:
– Вот и хорошо.
Весь день потом Петру Семеновичу, как песня, слышались эти простые слова: «Вот и хорошо».
Дома, за вечерним чаем, рассказав Натэлле Георгиевне о только что дочитанном переводном романе, Сковородин возмущенно заключил:
– Как отравляют сознание людей некоторые писатели в Европе! Не видят., как миллионы людей ведут борьбу за мир, часто даже с опасностью для себя и семьи, а видят жизнь, как скопление мерзостей человеческих, тьмы и всяческого бессилия и духовной опустошенности! Да еще при этом изображают себя «правдолюбцами»: вот, мол, в этом и есть настоящая «правда жизни», вот, мол, таков он и есть, в его нравственной сущности, в том числе и мыслящий деятельный человек!.. Какая слепота, какая ложь на человека! Нравственная природа мыслящего и деятельного человека совершенно иная! Как бы ни поддавался он иногда дурным чертам своего характера и влиянию неправильных представлений и впечатлений, его духовное бытие всегда устремлено вперед, к победе над всякой, даже случайной ошибкой в душе! И это, как ход самой истории, в нашей стране тоже невозможно остановить!
Натэлла Георгиевна с мягкой улыбкой слушала мужа, не торопясь его расспрашивать. Она давно знала эту его черту: решив что-то про себя, он иногда «придирался» к случаю, не имеющему к нему прямого отношения. Но, делясь мыслями по поводу этого безотносительного примера, Петр Семенович высказывал свои мысли по поводу самых сокровенных своих чувств. Так и сейчас в его возмущенном отзыве о переводном романе Натэлла Георгиевна угадала какие-то новые мысли или случаи, взволновавшие его.
«Ты что-то поправил, милый мой!» – подумала она.
*
Пройдя Боровицкие ворота, Сковородин шумно передохнул и неторопливо зашагал к Большому Кремлевскому дворцу. Из теплой и по-праздничному шумной гардеробной он вышел на широкую площадку и, как всегда, приостановился, любуясь дворцовой лестницей. Ему вдруг вспомнилось, как почти тридцать лет назад он, студент-комсомолец, член делегации московского комсомола, пришедший приветствовать партийный съезд, впервые увидел эту лестницу. Посланцы московского комсомола поднимались все выше, полные широкого и светлого чувства хозяев страны.
«А сейчас я, главный конструктор Сковородин, уже в третий раз делегат партийного съезда, поднимаюсь по этим ступеням, чтобы присоединить свой голос к историческим решениям нашей партии», – подумал он и, невольно подчиняясь этой торжественно высказанной про себя формуле, начал медленно подниматься. Спокойствие и ясность, казалось, наконец-то после тревожно прожитых дней уже вернулись к нему. Но вдруг дерзкая мысль, словно мимоходом толкнув его острым локтем, прошептала: «Вот ты торжественно шагаешь на вершину радости? А ведь этого могло и не случиться, если бы ты лишился доверия заводского коллектива. Благодари умницу Платонова, который подтолкнул тебя прочесть записи молодых новаторов! Благодари Степана Ильича и партком завода, которые умно и тактично помогли тебе осознать все происходящее с тобой! Да, да, только движение вперед – общее и твое – к прояснению этой тяжелой истории, только перелом в твоих настроениях решил дело так, что вот ты поднимаешься по этой лестнице… Помни об этом, Сковородин!»
Знакомые инженеры, проходя мимо, выразили шутливое изумление: с чего это Петр Семенович стоит возле стены, приложив ладонь к ее блестящей золотистой поверхности, уж не «пошаливает ли сердце» у него?
Сковородин, ответив полушутливо, что сердце, очевидно, «свои сроки знает», сам уже без всякой досады подумал – дерзкая мысль, как бы откуда-то сбоку, на самом деле самая прямая и деятельная: «Это совесть моя все еще не может успокоиться… значит, еще не безнадежный ты человек, Петр Сковородин».
В груди у него вдруг стало легко и тепло, как бывало в дни далекой юности…
Слушая доклад Никиты Сергеевича Хрущева, Сковородин вспоминал разные встречи и беседы в дни своей последней заграничной командировки. В среде руководителей и рабочих станкостроительной промышленности стран народной демократии довелось ему участвовать в этих оживленных беседах о двадцать первом внеочередном съезде Коммунистической партии Советского Союза. Особенно молодым руководителям, пожалуй, впервые довелось осмыслить, что значит в большом, историческом смысле – семилетка! Совсем недавно это слово означало для всех короткий раздел во времени, когда ребенок готов только к первому классу школы. Семилетка историческая – это даже в начальной своей поре необозримая картина многих и многих событий и дел, начатых, приближающихся, предвиденных! А все это зримое, прочувствованное, схваченное воображением, глубоко познанное мыслью, с удивительно действенной силой показывает, что значит выигрыш во времени: один-два года, подумать только, а какие великие дела можно успеть сделать за такое короткое время!
«Конечно, каждый из нас понимает, – думал Петр Семенович, – какие громадные пласты познания нашего бытия подняла в народе партия за все эти годы. И все-таки сколько же в познании нового, порой даже неожиданного: еще неизвестных нам методов работы, новинок механики и автоматики, внутренних резервов, материалов… Действительно, всю жизнь мы глубже и глубже постигаем истину – действительность, окружающую нас!.. И попробуй забыть об этом, попробуй вообразить себя знающим все и всегда, от истока до конца, потеряешь очень много духовно и для работы».
Так временами в его мысли и впечатления на съезде врывались воспоминания о недавно пережитом. Однако все съездовское пересиливало, и брало верх сегодняшнее, происходящее на глазах, зримо и непосредственно действующее на мысль, чувство, воображение. С трибуны съезда, как широкая волна навстречу будущему, смело заявляли о себе невиданно обширные планы развития большой химии и научно-технических исканий в этой области; создание новых металлургических баз в Сибири, в Казахстане, и всюду, всюду многомиллионные массивы жилых кварталов. Строительство новых городов в тайге, в бывших солончаковых степях, на берегах молодых морей, сотни названий которых еще не успели нанести на карту. Крупное расширение уже существующих городов, заводов, новых ГЭС с их еще короткой, но яркой историей проходило в сознании Петра Семеновича нескончаемой чередой живописных картин, полных мира, спокойствия, свежего воздуха, тепла.
– Что говорить, на всех, на всех богатства работы и славы хватит с избытком! – сказал Сковородину в перерыве знакомый профессор, доктор экономических наук. Он поделился с Петром Семеновичем своими, как он выразился, «загадами» относительно некоторых глав своей новой книги, посвященной проблемам развития советской экономики в эпоху развернутого строительства коммунизма в нашей стране. На первый взгляд он, как доктор экономических наук, должен был заниматься фактами, цифрами, планированием и руководством промышленностью, сельским хозяйством и развитием техники, но разве можно недоучитывать значения в производстве того, что профессор называл «внутренними, психологическими факторами»?
– Они имеют колоссальное морально-трудовое значение, – с увлечением повторял сорокапятилетний доктор экономических наук. – Разве можно сравнить настроение в труде нашего производственника и, например, рабочего в США, на заводе какого-нибудь монополиста?
У Сковородина и профессора оказалось общее представление о настроении рабочего в монополистической промышленности. Рабочий монополии всегда дрожит от предчувствия кризиса, безработицы. Его руки работают, но мысль его спит, да и зачем ей вмешиваться в чье-то, чужое дело? А для рабочего социалистической промышленности завод не только общее, но и его, личное, родное дело. Профессору довелось изучить множество материалов о промышленности разных стран, и он может доказать на множестве примеров, как велико значение «внутренних, психологических факторов» для труда решительно во всех областях человеческой деятельности, которая в СССР выше и производительнее, чем в странах капитализма. Кто и от кого вырвет «жирный кусок», если собственность на средства производства и технического прогресса – общая, всенародная? Ты участвуешь в этом бескрайнем процессе, ты вкладываешь в него всего себя, вдохновляешь других – и вот ты духовно силен и богат, не временно, не от случая к случаю, а от естественного, то есть наступательного движения жизни.
После вчерашнего заседания Сковородин решил немного пройтись. Отпустив машину, он неторопливо шагал по затихшей улице. Московские улицы вечером нравились ему не меньше, чем днем. Когда затихали дневной шум и суета, впечатления, казалось, более отчетливо и даже чуть сказочно впитывались глазами и сознанием. В угловом окне цветочного магазина, за высокими гранями стекол, отражающих уличные огни, стояли финиковые пальмы. Раскинув длинные ветви с перистыми листьями и скрещиваясь между собой, прекрасные деревья, казалось, стояли не в кадках, а в своей родной земле и опали, погруженные в глубокий сон, отдыхали от тропической жары. Книжный магазин, безлюдный и залитый ярким светом, казалось, был полон тихих звуков: как в одной детской сказке, ряды книг, пестреющие корешки на высоких полках, будто перешептывались между собой, рассказывая друг другу, что заключено в каждой из них. В кинотеатре шел последний сеанс, в окнах зала уже было темно, над главным входом одиноко светился матовый шар да над другой дверью сбоку жарко краснели слова: «Выход». На противоположной стороне, в здании студенческого общежития, в больших окнах цокольного и первого этажа сияли огни и мелькали танцующие пары.
Петр Семенович приостановился и подумал: «Наверно, очередную свадьбу справляют…». Ему сразу вспомнились домашние разговоры о свадьбе Галины и Пети и все веселые доводы сковородиновой семьи, что свадьбу разумнее всего отложить до переезда в новый заводской дом. А вот сейчас Галине не до смеха, и еще неизвестно, будет ли вообще эта свадьба. Да и разве только в ней дело сейчас? Петя Мельников, несмотря на горечь обиды, проявил такую силу воли и упорство в новаторском труде, что оказался в первом ряду самых уважаемых людей завода.
«После всего, что произошло за это время, было бы просто по-детски наивно воображать, что так просто разрешить тяжелое положение между мной и Мельниковым, его бригадой… чтобы восстановить добрые отношения, доверчиво смотреть в глаза друг другу – для этого надо найти прежде всего слова… хорошие, умные, «восстановительные» слова…»
Петр Семенович принялся было складывать в уме короткие и длинные фразы, но, чем придирчивее он их подбирал, тем меньше нравилось ему все измышляемое в этот тихий час.
«Нет, все это не то, не то… – думал он недовольно. – Надо обдумывать это не на ходу, а неторопливо, сосредоточенно…»
В многоэтажном доме на углу один за другим гасли огни. Только кое-где мягко светились зеленые огоньки абажуров. «Кто-то еще работает, – подумалось Сковородину, – пользуясь сосредоточенностью поздней тишины».
«Как удивительно на первый взгляд, что даже самое стремительное движение рождается вот из этой внутренней сосредоточенности! – подумал он. – А ведь те слова, которые я ищу и которые я скажу в порыве душевном, должны появиться во мне самом в минуты сосредоточенности, я должен сначала сам, я сам, принять их!»
