Текст книги "Грани жизни"
Автор книги: Анна Караваева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
– Любовь, товарищ, тоже свои строгости знает… К тому же, запомни, хорошенькая девушка ничего не прощает, особенно жениху.
– Но, простите, Петр Семенович, у нас же с Галиной потом все разъяснилось, – набравшись духу, сказал Петя. – Галя поняла, что не мог же я вчера, был очень занят… Нельзя было уйти.
– Ну… ладно, ладно, – уже добродушно-ворчливым тоном шепнул Петр Семенович. – Старайся, работай, но дочку мою не огорчай… жених!
Сковородин кивнул и склонился над столом.
Кое-кто оглянулся на Петю, когда он шел к своему столу: не досталась ли, мол, тебе все-таки небольшая взбучка, будущий зять главного конструктора? Но спокойно-задумчивое выражение Петиного лица показывало, что никакой взбучки не было. Но было о чем подумать.
Пете не первый день известно, что некоторые остряки у них в конструкторской называют его «главжених» и «будущий главзять». Не придавая никакого значения этому сомнительному остроумию, он был убежден: девушку можно любить страстно, преданно, или уважать ее как товарища по работе, или просто не замечать ее.
Потом он вспомнил, что сегодня вечером они будут с Галиной гулять в тенистых аллеях Нескучного сада, и сердце весело и бурно забилось в груди.
Вдруг что-то мягко упало на стол, и бело-золотистый цветок липы, брошенный меткой рукой, прошуршал по льдисто-голубой кальке. Только Галина, как озорной мальчишка, умела так метко забросить вверх маленький полузонтик цветущей липы.
Петя быстро выглянул в окно и увидел внизу Галину. Она стояла на краю аллеи, напротив окна, и, закинув голову, смотрела на Петю. В те немногие секунды, когда его взгляд радостно скрестился с ее смеющимся взглядом, Петя успел (так часто бывало с ним) насладиться мгновенной и чудесной сменой выражений ее лица.
От матери-грузинки Галина унаследовала прелестный удлиненный разрез глаз, огнистых, а также и бархатно-карих удивительных глаз, каких нет ни у кого на свете!.. Из-под густых черных, будто подвитых ресниц эта большие глаза то загорались детски беспечным весельем, то безмолвно говорили о чем-то, понятном только им двоим. Ее черные брови, как длинные и ровные жгуты, казалось, вот-вот готовы были срастись на переносице, но как бы слегка отбежали одна от другой – и между ними осталась нежно-розовая полоска гладкого девичьего лба. Румяные бугорки щек, круглый, как яблоко, подбородок, детски пухлый рот, шаловливо вздутые ноздри широковатого носа – все это цветущее, юное лицо смеялось, радовалось, звало к себе. В минуты этих мимолетных встреч влюбленные не произносили ни слова, но угадывали все, что каждый хотел сказать. Озорно тряхнув пышными навесами обильных темно-каштановых волос, Галина приподнялась на цыпочки и стрельнула вверх комочком голубой бумаги. Замирая, Петя расправил его и прочел: «Милый, чудный, заходи за мной к 7 ч. 30 мин. Пойдем в Нескучный… да? Г.».
Ему не пришлось заходить за Галиной. Еще не дойдя до заводского жилого дома. Петя увидел, как Галина выбежала из подъезда. Она выглядела точь-в-точь– так же, когда он познакомился с ней в дни Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве.
«Батюшки, да ведь это было как раз в сегодняшнее число – тринадцатого июня!» – вспомнил Петя. Пока он шагал навстречу Галине, ему вспомнился незабываемый фестивальный день их первой встречи. Петя стоял тогда в густой толпе зрителей на Манежной площади и смотрел на сменяющие одна другую пестрые группы танцоров и певцов. День был жаркий. Петя задыхался, однако уходить не хотелось: так красочно и отрадно было зрелище этих разноплеменных и дружественных талантов. Пока певцы уходили с высокой эстрады, знакомый голос громко окликнул Петю. Он обернулся и увидел широкополую белую шляпу Петра Семеновича. Рядом с ним, тоже в белом костюме, стояла красивая черноволосая женщина южного типа. А несколько в стороне от них, обмахиваясь цветистым китайским веером и легко приподнимаясь на носках, стояла девушка, очень заметная даже здесь, среди радостного буйства красок. Тонкий стан ее облегала белая блузка без рукавов, украшенная только ниткой крупного желтого янтаря. Оранжевая ситцевая юбка с черным узором открывала стройные загорелые ноги в простеньких черных туфлях. Весь ее недорогой наряд показался Пете прекрасным, потому что его украшала ее девичья красота и прелесть. Таких девушек он еще не видал никогда и нигде. Все лица и глаза, ранее знакомые ему, потускнели и мгновенно были забыты. Когда Петр Семенович познакомил его со своей дочерью Галиной, Петр с каким-то сладким ужасом пожал ее маленькую, детски мягкую руку.
С тех пор, как они стали встречаться, Галина часто надевала свой «фестивальный ансамбль», как назвала она наряд того незабываемого дня. Сегодня ее оранжевый ситец выглядел особенно многозначительно, будто говоря Пете: милый, смотри, праздник для нас продолжается.
Он ответил ей благодарно-счастливым взглядом и прижал к себе девичью нежную руку. Он понимал, что женское чутье подсказывает Галине, как приятно возобновлять первые впечатления, с которых началась их любовь. А еще более радостно было ему воочию убедиться, что эти воспоминания дороги Галине. Он шел рядом с ней и любуясь и гордясь се красотой, а сам снова и снова думал: как это может быть, что Галина не все время с ним вместе? Когда же наконец она согласится стать его женой?
Этот вопрос Петя повторил и сегодня, когда они гуляли по тенистым аллеям Нескучного сада.
– Целый год прошел, Галиночка. Я думаю, что ты уже успела испытать меня… Ты Ясе видишь, я не представляю своей жизни без тебя!..
– Да, да, милый… конечно! Я знаю, какой ты умный, добрый… никого нельзя сравнить с тобой! – словно заворковала Галина.
– Галиночка, погоди… Оставим пока похвалы по моему адресу… – остановил ее Петя. – Ты вроде лукавишь со мной: вместо ответа на мой вопрос ты говоришь совсем о другом!
– Я говорю именно о том самом! – горячо заспорила Галина и, быстро оглянувшись, поцеловала его. – Я хочу показать, как я тебя ценю, как я верю тебе! Но, Петя, милый, дорогой… зачем нам торопиться? Так чудесно нам встречаться, всюду бывать вдвоем, только ты и я… Мне всего девятнадцать, а тебе двадцать третий… Мы еще такие молодые!.. Тебе-то хорошо… ты уже закончил институт, а я вот опять готовлюсь в этот ужасно строгий Бауманский институт.
– Но ведь и замужем женщины могут учиться, Галиночка!
– Ах, нет… я так не смогу, Петя! Я буду слишком счастлива, и мне ничего не пойдет в голову. Нет, мне нужно обязательно сейчас попасть в Бауманский, проучиться хотя бы год, перейти на второй курс… Ну и тогда мы с тобой пойдем в загс и такой вечер устроим!.. Что ты молчишь, Петя?
– Ну, что же делать, – сказал он с такой печалью, что Галина испуганно заглянула ему в глаза.
– Ах, Петя!.. Что же мне делать? Ты… разлюбишь меня? – прошептала она таким беспомощным и потерянным голосом, что Петя сразу сдался.
– Что ты, что ты! – И он нежно сжал ее дрожащие тонкие пальцы. – Успокойся, милая, родная, успокойся… Я не буду пока спрашивать тебя об этом. Я должен больше думать теперь о твоих экзаменах… Прости, что я стеснялся спросить тебя, не нужна ли тебе моя помощь. А теперь вижу – даже очень нужна.
– А я, вообрази, стеснялась тебе признаться, вдруг ты подумаешь: наверно, в школе троечница была, несчастная!..
– Нет, нет… Я же чувствую, ты способная, надо только уметь подойти к тебе… И давай немедленно приступим к делу!..
– Приступим, приступим! – согласилась Галина и состроила такое отчаянное, серьезное лицо, что Петя с трудом удержался от желания обнять и расцеловать ее. Но он сказал только, уже тоном педагога:
– Вот шалунья! Лучше скажи мне: что тебе кажется самым трудным?
– Что? Математика и литература! – быстро ответила Галина.
– Вот с этого завтра и начнем, – решительно заявил Петя.
Это решение оба дружно и утвердили.
– Я уверена, что нынче осенью с твоей помощью сдам в институт! – шептала Галина, сжимая Петину руку
– Слушай, Галиночка, пойдем скорее к набережной… вон там, в уголке под березами, еще никого нет.
– Пойдем!
Галина прибежала первой и ждала его, широко раскинув стройные руки на перилах балюстрады.
– Ах, как здесь красиво, Петя!
Некоторое время оба смотрели, как менялись вокруг краски летнего вечера. В темной, как сусло, реке золотыми мазками растекались отблески вечерних огней. На берегах, сколько можно было охватить глазом, сияли бесконечными россыпями огни прибрежных кварталов, поднимались алмазными дугами отсветы высоких фонарей на мостах, сверкали звездными каскадами на аллеях Парка культуры и отдыха. Старые деревья, сливаясь вершинами с черно-синей тьмой неба, просвечивали золотыми бликами в узорных прорезях листвы. Где-то в вышине шелестели листья, мягко шумел ветер и временами сквозь отголоски парновых оркестров слышны были сонные переклики птиц и всплески невидимых волн под взмахами чьих-то весел.
– Как хорошо! Как я тебя люблю! – прошептала Галина, прижавшись к Пете горячей щекой.
– Да, да! – ответил Петя и стиснул ее легкую, нежную руку.
Он чувствовал такую полноту и чистую сладость счастья, что у него даже не стало слов, чтобы это выразить. И это счастье, казалось ему, пробудет с ним Вечно, пока бьется его сердце. Он не мог знать, что пройдет не так уж много времени, когда он с горечью и болью будет вспоминать этот блаженный час в Нескучном. Он также не мог знать, что вскоре начнется новая полоса его жизни, полная тревог, борьбы, разочарований и небывалого напряжения всех его молодых сил.
*
Однажды вечером у Мельникова собрались те семеро, которые и должны составить первую комсомольско-молодежную бригаду в помощь будущей автоматической линии на заводе. Кое-кого из этих, как утверждал
Гриша Линев, «стоящих ребят» Петя знал, и даже по-дружески, с другими был не знаком.
Вечером первым пришел Гриша Линев. Новенькая голубая футболка шелковисто лоснилась на его широкой груди: легкие серые брюки своей безукоризненно проглаженной острой складкой могли вызвать зависть любого франта; светло-коричневые полуботинки посверкивали добротной, мягкой кожей – все в его подтянутой фигуре как бы подчеркивало серьезнейшую, почти торжественную важность сегодняшней встречи. В сравнении с Гришей худой и жилистый брюнетик Сева Огурешников сильно проигрывал из-за своего явно небрежного вида. Наверно, только сейчас он сообразил, что не следовало бы ему для такой ответственной встречи прийти к Мельниковым совсем по-домашнему: в старенькой рубашке-сеточке, из коротких рукавов которой вытягивались его угловатые сильные руки. Сева Огурешников изредка помещал в многотиражке свои юмористические стихи и частушки на злободневные темы, считал себя заметным человеком, был мечтателен, самолюбив и потому сейчас чувствовал себя неловко. Пощипывая жидкие черные усики, он пока что с благодарной улыбкой пробовал пирожки и ватрушки, которыми радушно его угощала Петина мать, Марья Григорьевна.
«Стесняется парень, досадно ему выглядеть хуже людей», – думала она и еще радушнее угощала Севу.
Третий член будущей бригады, рыжеватый и плотный Матвей Кувакин иногда бывал у Мельниковых вместе с Гришей. Гриша пел свои любимые песни и романсы, а Матвей подыгрывал ему на серебристо-перламутровом аккордеоне. Иногда Матвей аккомпанировал Пете, когда тот играл на скрипке знакомые Кувакину мелодии. Сегодня Матвей пришел не для песен, и, вообще не очень улыбчивый, он был сейчас даже несколько мрачновато серьезен, видимо, ясно сознавая важность предстоящей беседы.
Миша Рогов, самый молодой из всех, голубоглазый крепышок с рассыпчатыми льняными кудрями, разносторонне способный механик и электрик, чувствовал себя легко и свободно. С юных лет он привык знать, что уж если его куда-то позвали, так он определенно нужен для пользы дела. Сегодня ему было просто любопытно, какую работу он будет выполнять и что нового он сегодня здесь услышит.
«Востроглазый и деловой», – одобрила его про себя Марья Григорьевна.
Двое последних, румяные, плечистые здоровяки, братья-близнецы Чибисовы, сидели чинно и равнодушно, будто только по обязанности.
«Эти звезд с неба не хватают! – насмешливо определила их Марья Григорьевна. – Силищи у них хоть отбавляй, а в глазах словно и мысли нет, бесчувственно беседуют, будто для фотографа!»
Когда все расселись вокруг письменного стола в комнате Пети, Матвей Кувакин, тряхнув своими короткими и густыми рыжеватыми волосами, произнес с присущей ему спокойной решимостью:
– Ну, товарищи, пора начинать. Докладай, Петя. Внимание, товарищи!
Постановление заводского комитета комсомола о создании комсомольско-молодежной бригады в помощь будущей первой автоматической линии на заводе было недавно опубликовано в заводской многотиражке, и Пете оставалось только кратко напомнить об этом. Зато он подробно рассказал о серьезном разговоре в парткоме со Степаном Ильичом. В заключение Петя особенно подчеркнул настоятельный совет Соснина. «Доказать все делом».
– Вот теперь вы все знаете, – говорил Петя. – В том, что задумано и предлагается вам, нет ничего случайного. Как мне представляется, все идет от общего чувства эпохи. А если его перевести в нашу среду, работников техники, то в какую эпоху живем? Мы живем в эпоху высоких скоростей. А что это такое? Это борьба за сокращение времени, за высокую производительность труда и высокое качество везде и во всем, борьба за автоматизацию, за великую власть человека над техникой… за такую власть, когда целые колонны машин будут работать за человека… по одному его знаку, по приказу его разума!..
– И все эти факты, цифры, все это непреложная правда! – воодушевился Сева Огурешников. – Если заводской человек не думает об этом и ничего с себя не спрашивает, – тот живет как слепой и глухой. Ни я, ни все мы так жить не можем, не желаем так жить! – И гордо, как победитель, сложив на груди сильные, жилистые руки, вдруг забыл о своей старенькой рубашке-сеточке.
Матвей, Гриша и Миша высказывались каждый по-своему, хотя мысли их в главном совпадали. Матвей признался, что уже давненько не испытывал «такого интереса к общественному заданию».
– Работая в бригаде в помощь нашей будущей первой автоматической линии, словно вот ощущаешь собственными руками, как приближаешь будущее!
Гриша добавил к этому, что молодежь по-настоящему, духовно и производственно растет прежде всего в таких заданиях.,
Миша «прямо-таки не мог бы себе представить», чтобы всех их «вдруг бы обошли» и не привлекли к этой работе.
– Я, товарищи, просто счастлив, что и меня позвали помогать такому большому делу!
Так как все члены семерки работали в одной смене, было нетрудно сделать «наметки во времени», когда они будут собираться вместе для выполнения взятого на себя «почетного общественного обязательства».
– Дело теперь за тобой, Петя! – торжественно сказал Матвей. – Заканчивай чертежи, показывай Сковородину…
– Он их одобрит… и перед нами открывается «зеленая улица»! – И Гриша в веселом нетерпении потер свои сильные, широкие ладони.
Матвей предостерег:
– Э… нет! Только чтобы без всякой там спешки!.. Ты, Петя, даже на самое благородное нетерпение с нашей стороны, как говорится, не попадайся… Ты думай о самом главном: чтобы твои доводы и твой чертеж были бы доказательны и неопровержимы: ведь Сковородину будешь показывать!
– А до того момента мы все еще и еще просмотрим их, проверим… И чтобы ваша критика ни сучка ни задоринки не пропустила! – воскликнул Петя, заливаясь румянцем счастья и упорства.
– Верно, Петя, верно!.. Только так настоящее большое дело и творится! – горячо поддержал Сева и, поднявшись с места, властно сказал – Ребята, я вношу деловое предложение! Мы произносим здесь оч-чень важные мысли и обещания… и нельзя, чтобы все это… вот так и исчезло бы в эфире… – И Сева выразительно помахал рукой в воздухе. – Нужно все записывать, товарищи, все! Это исключительно важно для истории!
– Поддерживаю, – сказал Петя. – Я смотрю на это и практически: по этим записям нам будет потом легче отчитаться в работе. Будем записывать по очереди?
– Я начну записывать! – даже побагровев от волнения, воскликнул Миша Рогов.
– Записывай, – просто сказал Петя, вынул из ящика своего письменного стола папку, вложил в нее стопку листов бумаги и подал Мише Рогову.
«Вылитый Николаша, вылитый отец! – с грустным и нежным изумлением думала Марья Григорьевна. – Он вот так же радовался, когда знал и верил, что нужное и хорошее дело затеял»
– У меня память хорошая! Я ничего не пропущу! – с жаром говорил кому-то Миша Рогов. – Все будет записано, вот увидите!
«Все воодушевлены, у всех ум и сердце работают, – отмечала про себя Марья Григорьевна, – только эти двое, Чибисовы-близнецы, молчат, словно чурки… и не поймешь, о чем они думают!»
Пока Миша и Петя, уединившись на краешке стола, рассматривали первую «историческую» запись, Матвей Кувакин предложил «сделать перекур» в кухне, чтобы не беспокоить дымом Марью Григорьевну.
В чистенькой кухне, с тюлевыми занавесками на окне, Матвей со своей трубочкой, Сева Огурешников со своим самодельным, изящным мундштучком из зеленой пластмассы и Гриша Линев с полупустой пачечкой тонких сигарет пристроились у кухонного окна и пускали дымок на улицу. Братья-близнецы Чибисовы, Анатолий и Сергей, оба некурящие, стоя несколько поодаль, о чем-то перешептывались.
– О чем вы шепчетесь, словно девчата на выданье? – пошутил Матвей.
– А ты, видно, знаешь, как такие девчата шепчутся? – подхватил шутку Гриша Линев.
– Еще бы мне этого не знать, – хохотнул Матвей, – из нас, семерых, пока что я один женатый!
– Что вы, ребята, уже без шуток говоря, стоите тут как неприкаянные? – обратился Гриша к Анатолию и Сергею Чибисовым. – В чем дело?
Оба, как всегда, заговорили почти одновременно:
– Да мы хотели бы знать… вот только как сказать…
– Что вы хотели бы знать? – полюбопытствовал Гриша. – А подойти поближе к нам можете?
– Отчего нет? – пробурчал Анатолий.
– Можно и подойти, – в тон ему произнес Сергей.
– Вас что-то смущает, я вижу, – заметил обстоятельный Матвей. – Поясните, так или не так?
Оба подошли к окну и, беспокойно оглядывая встречные лица, начали, не то мешая, не то дополняя друг друга:
– Нам хочется все-таки знать, когда приступим к работе, будем мы что-то иметь от этого?..
Все трое, стоящие у окна, круто обернулись и внимательно посмотрели на близнецов.
– То есть как это… «что будем от этого иметь»? – жестко повторил Гриша. – Сначала надо дело с честью завершить, а потом уже… «иметь»!
– Сначала актер должен хорошо сыграть роль, а потом уж ему будут аплодировать, – привел свой довод Сева Огурешников.
Но «чибисы» уже, по-видимому, заранее решили получить полный ответ на свои сомнения.
– Нечего смеяться… У нас тоже руки не купленные, у нас хлеб в руках… мы не можем часы да дни на ветер бросать…
Наконец они высказали самое главное, что их беспокоило: будет ли работа в помощь автоматической сразу оплачиваться как сверхурочная или награду вручат всем только по окончании?
Темные глаза Гриши Линева зажглись яростью, но, еле сдерживаясь, он спросил сквозь зубы:
– А вы слыхали, как все новаторы работают? Изучают, ищут, находят, совершенствуют свое новаторское изобретение или метод… и не о том думают, что будут «иметь», а – выполнить бы все честь по чести… а уж потом заслуженную награду получают!..
– Вам что… уже попятиться охота? – холодно спросил Матвей Кувакин и переглянулся с Гришей и Севой, – Что ж, товарищи, покажем этим «попятным» гражданам от ворот поворот? А?
Но «чибисы», отчего-то вдруг оробев или спохватившись, забормотали, что их «не так поняли», что они просто хотели «более точно договориться», чтобы «иметь прежде всего хорошее настроение» в работе.
– Что у вас тут происходит? – раздался голос вошедшего Пети Мельникова.
– Недоразумение, не совсем поняли друг друга… бывает… Нам сразу не объяснили… – сбивчиво забормотали «чибисы».
Ответ «чибисов», к тому же сопровождаемый холодными взглядами Гриши, Матвея и Севы, показался Пете малоубедительным. Но, привыкнув, как секретарь комсомола, сначала рассмотреть со всех сторон каждый случай, а потом делать заключение, он не стал задерживать общее внимание на высказываниях, которые сам не слышал.
В начале двенадцатого все разошлись, задержался еще один Гриша. Он стал убеждать Петю «немедленно выгнать из семерки этих двух сквалыг», как он назвал близнецов-«чибисов». Но тот спокойно встретил этот неожиданный натиск.
– Вот уже и «сквалыги»! А ведь ты же сам посоветовал взять их в нашу семерку: ребята трезвые, хорошие токари… и к тому же спортсмены, боксеры среднего веса, выносливые, крепкие…
– А вот, оказывается, не те люди! – возмущенно ворчал Гриша.
– Ну… надо что-то и учесть в условиях жизни «чибисов». Ты же сам мне рассказывал, что выросли они без отца. На руках у них мать, больная женщина. Потом еще бабушка-богомолка… тяжелый, озлобленный характер. Этим парням, конечно, не так уж легко живется… Ничего, Гриша, мы из них сделаем настоящих людей!
– Что ж, попробуем… – неопределенно пробормотал Гриша, с тем и ушел.
– Трудную ты себе жизнь назначил, – осторожно сказала Марья Григорьевна.
– Ты о чем, мама?
– Да вот об этой вашей комсомольско-молодежной бригаде. По силам ли тебе это будет?
– Здоровье у меня, мама, сама знаешь, довольно крепкое.
– А все-таки здоровье не какое-нибудь богатырское. Нынешний год у тебя выдался и без того занятый до краев. Секретарем комсомола тебя избрали… «освобожденной» такой должности пока что на заводе нету. Значит, совместительство. Работа комсомольская, как я по опыту своей молодости отлично знаю, забирает уйму времени и душевных сил. Твоя работа в конструкторской почти сплошь на срочных заданиях…
– Скажи, мама, к чему ведут твои рассуждения?
– Дойду, сынок, дойду. Ты у меня один остался, так могу я тебя поберечь? Неужели обязательно ты должен взвалить на себя и это ответственное дело?
– Видишь ли, мама… ты забываешь об одной, чрезвычайно требовательной стороне дела. Я абсолютно убежден, что у нас на заводе найдется множество достойных людей… Но что же делать, если беспокойная мысль о бригаде мне первому пришла в голову и не дает покоя?.. Что же, мне умолчать о ней и словно в землю закопать? Но ведь это все равно, что отречься от собственной души! И это, прости меня, мама, было бы просто бесчестно также и перед тобой! Скажи, мог ли бы тогда я прямо смотреть тебе в глаза? Нет, мамочка, настоящее убеждение деятельно, стремительно, его остановить невозможно!
– Да уж ладно… понимаю… – уступая, вздохнула Марья Григорьевна. Ей хотелось еще кое о чем напомнить, но она пожалела уставшего сына и, как часто эти годы бывало, задумалась одна, сама по себе. Без малого в течение всего августа у Пети еще запланированы два часа после работы на занятия с Галиной по математике и литературе. «Ему бы после работы передохнуть, а он торопится к этой… непредвиденной ученице, втолковывает срочно серьезные знания в ее беспечную голову. В прошлом году она на испытаниях сразу «срезалась»… так вот теперь за него схватилась… два часа занимаются, а потом Галине захочется куда-нибудь в парк или в «Эрмитаж» на оперетту!.. Петя не сможет ей отказать. Галине и невдомек, что из-за гулянья с ней у Пети потом считанное время остается для других дел – поважнее– и так вот… без передышки до самой ночи!»
Петя уже спал, а мать все еще думала о нем, о трудной и беспокойной жизни, которую он «сам себе назначил», но спорить с этим было уже невозможно.
Марья Григорьевна не знала, что занятия с Галиной требовали от Пети большого терпения. Ее внимание быстро рассеивалось, и, едва высидев полчаса, она уже просила: «Ну сделаем хоть самый маленький перерыв!»
Потом, четверть часа спустя, она жалобным тоном спрашивала:
– Ты, кажется, собрался меня сегодня жестоко «гонять» по курсу?
– Обязательно! Для твоей и моей будущей радости я даже обязан так поступать, – ласково и строго отвечал Петя.
– А после этой «гонки» мы пойдем с тобой прогуляться?
– Пойдем. Только отвечай мне правильно.
После занятий, когда они уже сидели в парке, Галина однажды упрекнула, что иногда он «возмутительно» запаздывает.
– Я хочу, чтобы ты уже был у меня, а тебя нет и нет! – обиженно повторяла она. – И все из-за этой вашей бригады, и зачем только вы ее выдумали?.. А ты кто? Директор завода? Главный технолог?.. Твоя ли это забота – даже смешно!.. Неужели тебе приятно голову ломать, терять массу времени, когда эта заводская автоматика великолепно без тебя начнется и кончится?
– Но почему же без меня, когда я, наоборот, как раз хочу вложить в это дело и что-то свое, полезное и нужное? – растерявшись от этого неожиданного поворота разговора, сказал Петя. – И, прости, как можешь ты, будущий инженер, так относиться к технике?
– Будь спокоен! – прервала Галина, в ее голосе послышался высокомерный смешок, – Я, как инженер, буду точно выполнять свои служебные обязанности… Но уж треть моей жизни я никому не отдам, ни-ко-му! Треть моей жизни всегда будет у меня, у меня… вот здесь! – И Галина, сжав пальцы, несколько раз потрясла маленьким, крепким кулачком. – Треть жизни всегда была и будет моя, моя!
– Треть жизни… – невольно повторил Петя. – Как это понять?
– Очень просто! – усмехнулась Галина. – В сутках двадцать четыре часа? Так! Восемь часов я сплю… Вижу я сны или не вижу, никто не может на это повлиять – это мое, только мое. Но вот утро… и тут уже начинается не мое, потому что все это обязана делать: учиться в школе, повиноваться старшим, потом учиться в вузе, где-то служить, повиноваться начальству, и ведь это будет продолжаться до-олго, до самой старости… по восемь часов каждый день! Это же будут тысячи часов, которые я отдаю государству… да нет, это уж больше, чем восемь часов в день!
– Не всегда будет по восемь часов, – поправил Петя, – у нас на заводе уже перешли на семичасовой рабочий день, а потом перейдем и на шестичасовой.
– Ну… пусть семь, пожалуйста. Служебные часы кончены. Далее часы «пик», всюду стояние в очередях ко всем видам транспорта, толкучка, теснота. Ах, скорей бы домой добраться! И вот я дома, за обедом. Я переоделась и сняла с себя все следы дневных забот и сутолоки, и вот последняя треть дня, и я могу наслаждаться, как хочу! Само собой, это уже далеко не треть, а это всего от семи-восьми часов до двенадцати… н-но, извините, уж это – только мое время, я его ни-ко-му не отдам… да, да!.. Ведь для наслаждения жизнью остаются человеку только эти часы, только мои часы и твои, правда?
– Видишь ли, – снова поправил Петя, – я как-то не умел да и не представлял себе никогда, что можно вот так разграничивать время жизни: «мое» и «не мое».
– Но если ты делаешь что-то для завода? – настаивала на своем Галина. – Ну, например, вот эта… бригада? Неужели об этом ты скажешь тоже «мое»?
– Да, это и мое, обязательно мое! – твердо сказал Петя. – Вот ты говоришь: «наслаждаться жизнью»…
– Иначе и нет жизни! – упрямо и капризно прервала Галина. – Я вижу, ты опять хочешь спорить… Тебе, это приятно – злить меня?
Она даже отвернулась, надеясь, что он огорчите этим и прекратит разговор, который она же сама так неосторожно начала. Но он, напротив, хотел. продолжать, она сразу увидела знакомый ей синеватый блеск его заискрившихся серых глаз.
– Неужели ты всерьез думаешь, что мне приятно злить тебя? – спросил Петя знакомым ей тихим голосом, когда хотел убедить ее. – Вот ты говоришь о наслаждении жизнью. А что ты вкладываешь в это слово, какой смысл?
– Да зачем мне смысл? – капризно усмехнулась Галина. – Мне нужно удовольствие, веселье… ради самого веселья и наслаждения… вот, на тебе!
– Бывает наслаждение музыкой, произведениями искусства, мы наслаждаемся, наконец, и духовной и физической радостью труда… Но сейчас мне кажется, что ты проповедуешь некий суррогат… может быть, несколько вольно, я назвал бы такие желания наслажденством…
– «Наслажденство…» – повторила она, надув румяные губы. – А я, значит, наслажденка?
Галина вдруг засмеялась и по-детски захлопала в ладоши.
– Ах! Знаю, знаю, кому это слово подходит… ну, как есть о ней, о ней! Это тетя Эльза, вторая жена моего дяди Ивана Семеновича! Эльза – типичная «наслажденка»!
Петя засмеялся тоже, а потом сказал серьезно:
– Неужели тебе хочется походить на тетю Эльзу? Я. ее, кстати, только потому и переношу, что она сидит за одним столом с тобой.
– Эльза вышла замуж за моего старого дядю и считает, что он должен ее «ублажать и всячески холить», – явно передразнивая, расхохоталась Галина. – До чего же она нелепа, эта наша «наслажденка»! – И Галина стала очень похоже изображать тетю Эльзу. Потом, вдоволь позабавясь, все-таки досказала то, что у нее просилось на язык несколько минут назад.
– Но, Петенька, милый… ты ведь перебил мою мысль… а я хотела сказать, что время, когда мы можем быть вместе, я ни-ко-му не отдам!.. И тебя, милый, милый, прошу: не растрачивай это время, храни для себя и для меня. Вот теперь ты представляешь себе, как я злюсь и тоскую, когда в эти мои часы тебя нет со мной!. Ну, понял мою «арифметику»? – Галина нежно и просительно взглянула ему в глаза. – Ну… что ты молчишь?
– Ты просто еще очень молода и не понимаешь, какой смысл заключается в этом твоем разделении времени: «мое» и «не мое».
– Ни о каком там смысле я и не думаю! А только о том, как для меня лучше! – рассмеялась Галина. Но, заметив сумрачную тень на лице Пети, встревожилась – Милый, что с тобой? Ах, не надо было затевать этот разговор! Прости меня, прости!
Она горячо и покаянно поцеловала его, будто оба были сейчас не в парке, а в ее маленькой уютной комнатке.
– Ну, скажи, скажи мне, что я должна сделать, чтобы ты повеселел?
– Разве я когда-нибудь требовал, чтобы меня веселили и забавляли?
– Вот ты опять как-то грустно вздохнул!.. Ну чего бы ты хотел от меня? – Галина с наивно-детским огорчением заглянула ему в глаза.
– Я бы хотел еще, чтобы все мои дела для жизни, для общества были тебе близки, интересны… чтобы ты понимала их важность для меня, – ответил он.
– Ну, хорошо… рассказывай мне о чем хочешь, – послушно предложила Галина. – Только, чтоб это было… не очень скучно, а то я не пойму. Условились?.. Тебе опять хорошо?
– Да, хорошо.
– Нет… ты все-таки чем-то огорчен… – вздохнула Галина и вдруг, словно нежданно открыв что-то, сказала – Петя, Петя! У тебя иногда бывает такой вид, будто нас с тобой мучают противоречия… Да, именно так– противоречия! Да! Вот сейчас я вспомнила это слово!
– Противоречия… – повторил задумчиво Петя. – Как же они тебе представляются, Галиночка?
– Противоречия любви!.. Знаешь, я прочла эти слова не то у Бальзака, не то в «Опасных связях» Шодерло де Лакло… И у влюбленных могут быть противоречия, оба любят, но оба очень разные, в чем-то не сходятся и от этого страдают. Как это ужасно, правда?
