Текст книги "Грани жизни"
Автор книги: Анна Караваева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)
– Нет, Галиночка, именно так: в тебе самой все еще впереди.
– Во мне самой?.. Что ты этим хочешь сказать, Петя? Не понимаю, почему ты именно так выразился: в тебе самой…
– Да потому, что именно в эти последние дни мне открылось в тебе, Галиночка, какой ты можешь быть, ты сама! Ты можешь быть решительной, смелой… ты можешь и сквозь боль душевную и физическую чувствовать сильно и глубоко…
И Петя напомнил ей о вечере, когда она пришла к Мельниковым нежданно-негаданно и будто «мост перебросила в будущее».
– А какая же я была зарёванная… у меня даже сердце на минутку сжалось: батюшки, до чего же от слез глаза, нос, губы распухли, до чего же я нехороша!
– Что ты, что ты!.. Да еще никогда не казалась ты мне такой чудной и родной!
– А я думала, что ты меня просто жалеешь, не хочешь огорчать… Прости, прости, что я так подумала о тебе! Поцелуй меня… докажи, что ты за это не сердишься на меня…
– Ну… вот, вот!.. – Петя, быстро притянув ее к себе, поцеловал в глаза и губы.
Они шли в синей тени, под пышными навесами заснеженных деревьев, которых так много посажено было на Проспекте Мира.
– Не замерзла? – шепнул Петя, прижимая к себе ее локоть.
– С тобой-то!..
– А все-таки возьмем машину… вот и зеленый огонек!
– Сначала к нашим гигантам! – предложила Галина, когда оба сели в такси.
Через несколько минут оба уже были там. Как и в тот памятный вечер в начале зимы, Галина побежала через площадь и остановилась напротив постамента, где, высоко подняв серп и молот, стояла могучая пара двух стальных гигантов – рабочий и колхозница. Как и тогда, на головах у них белели снежные шапки, чему Галина по-детски обрадовалась, а потом помахала им рукой в белой пуховой перчатке.
– Мне так и кажется, что они смотрят на нас…. А тебе, Петя? Милый, милый… тебе хорошо сейчас? Хорошо?
– Да… очень… – шепнул Петя, не сводя с нее восхищенного взгляда. А Галина трепетным, словно тающим голосом все спрашивала, ожидая еще какого-то особо желанного ей ответа:
– Ну, скажи, скажи, почему тебе хорошо? Почему ты чувствуешь себя счастливым?.. Наверно, потому, что без любви можно погибнуть? Ты молчишь? Ты не согласен?
– Вот ты боишься, что «можно погибнуть»… Конечно, случается людям ошибиться в тех, кого они полюбили, тосковать, даже отчаиваться., но это еще не гибель. А вот когда человек работать не может и уже ровно ничего не может внести в общее дело, вот тогда он погиб!.. Ты себе представляешь это?
– Ах… но я ведь никогда не думала об этом, а почему не думала, я не знаю… Но вот сейчас я это ясно понимаю!.. Ты не сердишься на меня, что я не сразу это продумала?
– Ну… потом продумаешь, времени у нас впереди хватит! – ответил Петя полушутя и натянул поглубже на лоб ее белую шапочку. – У тебя, Галочка, волосы заиндевели!.. Сядем в машину… куда ты хочешь проехаться?
– С тобой куда угодно!.
Когда оба сели в машину, Галина крепко поцеловала Петю и шепнула ему: «Все, как прежде, все, как прежде!»
А он, нежно перебирая под пуховой шапочкой плотные и шелковистые пряди девичьих волос и наслаждаясь тонким теплом приникшей к его лицу щеки, думал, напротив, о том, что прежнее исчезло и не вернется, а новое требовало размышлений. Ему также и ясно было, что пройдет некоторое время, пока он сможет открыть это Галине. А пока к ней надо относиться внимательно, ласково, терпеливо, но в то же время и настойчиво. На чем же надо настаивать? Галина еще не знает себя, она бывает просто беспомощна перед властью своих мгновенных и постоянно меняющихся настроений. Вот теперь ему понятно, что именно вызвало тот трагический случай, который так дорого обошелся не только Пете Мельникову, его товарищам, но и семье Сковородиных, а чего это стоило самой Галине!.. Ей не хватает глубины и широты, вся ее надежда – прелесть и обаяние ее красоты, ее взгляда, голоса, смеха, каждого ее движения, – и все это словно заранее внушает каждому: «что бы там ни было, мне все будет прощено!» Но теперь ты знаешь, что не все прощается, что высокое не в любви одной!.. Теперь я о тебе знаю больше, чем прежде, и могу сравнивать: вот это в тебе – зерно золотое, глаза твои, затуманенные горячими слезами, слова твои, сказанные мне в тот счастливый вечер, – ведь они, все до единого, как из родника!..
И вот оттого, что я знаю, что в тебе зерно золотое и что наносное, случайное, как сор, всплывающий на поверхность, я верю: придет время, когда ты все это поймешь и будешь управлять собой, укреплять в себе то, что сейчас еще не умеешь ценить,
«Не ценит она ничего! – вдруг вспомнились Пете слова матери. – Любви, преданной ей всей душой, и то не оценила!»
Эти слова, как бы против воли, вырвались у Марьи Григорьевны в один из горьких и глухих вечеров после, как называла она, «убийственного налета» Галины по телефону. Мать произнесла их тихим, будто перехваченным болью голосом, болью за своего так беспощадно и несправедливо оскорбленного сына. Обычная ее сдержанность проявилась и здесь, но сын прочел в этих словах гораздо больше, чем услышал: мать, конечно, хотела подготовить его к неизбежному и полному разрыву с Галиной. А он пожалел и простил ее, и вот все вернулось. Но мать не простила и ничего не забыла. Она не стала мешать возвращению того, что едва не погибло совсем, но ' она не радуется этому. В вечер возвращения Галины к нему мать вышла, чтобы третий не стеснял их. Но, выходя с Галиной, Петя успел уловить в глазах матери потаенный тусклый луч печали. С ней, с этой материнской скрытой печалью, он разминулся в те блаженные минуты: заметил, но тут же забыл и вышел вместе с Галиной, чтобы (без помех!) отдаться радости. А сейчас вот вспомнил: вошла мать, держа в обеих руках покупки – сдобу к чаю.
А я ей: «Мама, мы уходим..» Родная, добрая моя, не обижайся, не грусти, вспомни, как ты тоже от матери и отца ушла к Николаше Мельникову!.. И я уже взрослый, выбрал Галину… и я отвечаю за нее, да и она уже не та, что прежде. Она не только меня, она ведь и себя наказала, теперь она знает, что такое боль сердца… Ты присмотришься к ней и, конечно, увидишь то новое, чего раньше не было… и ты лучше поймешь ее… Я при этом не буду тебя торопить, и тебе будет легче привыкнуть к моей жене… Поверь, мама, именно я, и прежде всего я, помогу ей стать иной, настоящей…
«Сколько еще тебе, сынок, забот… с нею предстоит – ведь вон какая она своенравная, балованная!» – не однажды ты мне это говорила, мама. Помнишь, как ты часто подшучивала: «ты у меня тихий…» Наверно, я, тихий, полюбил Галину еще и потому, что верю: многое и многое еще раскроется, расцветет в ней… Знаешь, мама: в настоящей любви должен быть свой гуманизм: ведь я люблю Галину не только для себя, но и для нее, и я убежден, что именно я больше, чем все другие, могу принести ей добра, радости. «А она тебе?» – недавно спросила ты, мама. Родная моя, хорошая, взгляни поглубже в мою уже вполне взрослую жизнь и поверь: как трудно мне было жить и работать без той радости и очарования (не иронизируй над этим словом, мама!)… да, да, радости и очарования, которое в целом свете есть для меня только в Галине!.. Помнишь, в тот вечер, когда счастье вернулось, я тебе сказал, что сейчас я стал видеть Галину полнее и яснее. Ты удивилась: «Целый год дружили – и только вдруг стал ее видеть яснее… почему?» Потому, мама, что за эти месяцы я успел пройти целую школу выдержки в работе и душевной стойкости – я не сдался, а выстоял! Выстоял!..»
Думы, думы вперемежку с воспоминаниями, нескончаемой вереницей, словно неслись рядом с ним в мельканье вечерних теней и метельного ветра, который неугомонными легкими пригоршнями бросал снег в стекла машины. Петя вдруг подумал, что новая полоса его жизни, которая наступит через две недели, вот так же приближается к нему, напоминая, что и в близости счастья есть свои большие заботы и сердечные тревоги. Счастье не только приходит, но его надо хранить, укреплять, как драгоценное растение в доброй, плодородной почве. Мог ли бы он, Петр Мельников, вот как сейчас, сжимать у себя на груди эту легкую и теплую руку, если бы он не отстоял свою правоту, если бы вместе со своими товарищами не сберег и не двинул вперед общее дело, начатое по его же почину?.. Да, да, для всего этого нужно было выстоять прежде всего ему самому.
– О чем ты думаешь? – шепнула Галина.
– О нас с тобой, – тихо ответил Петя.
– Смотри, мы уже подъезжаем к Манежной площади, – заволновалась Галина. – Давай выйдем и постоим с минутку там, где мы с тобой встретились… Хорошо?
Они там и остановились. Перед ними возвышалось старое здание университета, темнели литые решетки ограды, а над ней деревья пышнели бело-сизой изморозью. Говор, смех и шаги толпы на Моховой смутно долетали до слуха двоих, стоящих посреди широкого круга света, льющегося сверху, сквозь зыбко-сыпучие облака легкой 214 зимней метели. Справа и слева неугасимо алели на башнях высокие кремлевские звезды.
– Ах… до чего же я люблю нашу Москву! – восторженно вздохнула Галина. – Какая она чудная, прекрасная!.. Петя, милый, знаешь, мне сейчас ничего не надо, только бы ты… и Москва! Москва!
– Скажи лучше: Москва и мы в ней, – мягко поправил Петя.
Чем дальше отъезжали от центра, тем заметнее было, как затихает к ночи великий город. В многоэтажных массивах жилых домов светились только редкие окна. Где-то уже по-ночному громко хлопали двери и звучали голоса. Когда машина остановилась у светофоров, слышно было, как гудят столбы. Шаги пешеходов и скрип снега четко раздавались в тишине. Кое-где на стоянках устало мигали зеленые огоньки отдыхающих к ночи такси. Аллеи опустевшего бульвара светлели впереди, длинные и прямые, как стрелы. Нескончаемыми вереницами, уносясь все дальше назад, сияли впереди бессонные огни. Жизнь вдруг представилась Пете длинной-длинной дорогой, освещаемой то ночными огоньками, то солнцем дня. По этой дороге предстояло ему пройти тысячи и тысячи дней. Многое и многое, еще неизвестное ему, далеко ли, близко ли, ожидало его где-то впереди. Но сейчас он ничего не боялся, а все еще неведомое ему казалось обязательно и естественно выполненным. Корень этой уверенности был ему ясен: кто не дрогнул и выстоял, того и дальше дрожь не возьмет.
У сковородинкого подъезда Петя отпустил машину, обнял Галину, «как милую надежду – до завтра» и зашагал один. Только тут он заметил, что снегопад прошел. Кругом было тихо, а на чистом небе уже светила ясная и полная луна.
«Пожалуй, завтра будет крепкий мороз!» – весело усмехнулся Петя, поднял воротник, вздохнул глубоко, всей грудью и продолжал свой путь по знакомой улице.
Март 1957 г. – октябрь 1961 г.
