Текст книги "Грани жизни"
Автор книги: Анна Караваева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
– Да… конечно… – сумрачно согласился Гриша. – Я могу это понять.
Все согласились: да, из сложного положения не сразу найдешь выход, а время летит.
– А вот сейчас, когда вместо ожидаемого одобрения мы смотрим на эти невыразительные строчки… Как ты сейчас представляешь, Петя, каким образом рука Сковородина могла их написать? – И Матвей с тем же горестно-строгим видом посмотрел на Петю.
– Я представляю себе, что Сковородин тоже был в еще более сложном положении. В делегацию вошли ученые, конструкторы и экономисты из разных городов Советского Союза. Надо же, думал я, людям познакомиться друг с другом, обсудить план работы. Да ведь и всем же нам было известно, что Сковородин будет главой делегации… и, значит, ответственным за все…
– Да… понять все это можно, – шумно вздохнул Гриша и с силой потер ладонью свой плюшевый ежик. – А все-таки обидно и тяжело: мы-то воображали, что уже выходим на дорогу, а получается…
– Что же, не всегда сразу на дорогу выходят, – в тон ему ответил Матвей. – Недаром пословица есть: нет дороги без тревоги.
– Об этом раньше надо было говорить! – вдруг выкрикнул Сева и тут же разразился довольно путаными
рассуждениями, что каждое новое дело надо во всех подробностях себе обрисовать, а также взвесить все предполагаемые трудности и преграды, чтобы обезопасить задуманное и только потом, потом начинать…
Матвей тут же высмеял «эту схему нарочитого благополучия», а Гриша признался, что огорчен куцым воображением молодого человека, «к тому же пишущего стихи». Миша Рогов возмущенно привел несколько примеров из опыта своей, еще недавней пионерской жизни, когда «ребята 14–15 лет разговаривали, ей-ей, разумнее и взрослее, чем некоторые взрослые, но слишком нетерпеливые и капризные дяденьки». Разнервничавшийся Сева вдруг предложил послать вдогонку телеграмму Сковородину. Братья-близнецы наконец подали голос: да, да, надо скорей дело разъяснить – или это, или то. Миша Рогов, перекрывая шум, закричал, что предложение Севы – несусветная чушь и ерунда. Сева обиделся на него, как и на всех остальных, а братья «чибисы» загудели о своей обиде и еще упрекнули всех, что они из-за этой бригады не однажды жертвовали тренировками по боксу. Гриша, вспылив, неуважительно отозвался о боксе, и снова все так заспорили и зашумели, что не сразу услышали новый телефонный звонок.
– Петя? Что случилось? – прозвенел в трубке встревоженный голос Галины. – Почему ты не пришел к нам? Мы ждали тебя к чаю… Мама испекла сегодня яблочный пирог… Почему у тебя так шумно?
– Извини… – глухо, стесняясь, что его все слышат, ответил Петя, – я очень занят сегодня.
– Что случилось?
– Разбираем один очень важный вопрос… Прости, Галина, я не смогу сегодня…
«Ух, вот не вовремя ворвалась она со своими расспросами! – испугался про себя Гриша, – Этак все разойдутся!»
Он быстро вытянул от Пети трубку и заговорил необычным, вкрадчивым голосом:
– Добрый вечер, наша чудесная Галина Петровна! Простите великодушно, что вторгаюсь… но я хочу подтвердить, Петя действительно занят чрезвычайно важным общественным делом!.. И все мы, извините, его никуда, решительно никуда отпустить не можем!.. Будьте здоровы, желаю вам всяческих благ! – И Гриша быстро, без стука положив трубку, отвернулся, чтобы Петя не заметил его довольной улыбки. Но Пете было не до того: на какие-то мгновения знакомая с детства комната, лицо матери и взгляды товарищей, устремленные на него, вдруг скрылись из глаз – невыносимая, тяжелая усталость навалилась на плечи. Петя не видел, кто поднес к его губам стакан холодной воды, и очнулся.
Марья Григорьевна, держа стакан в руке, смотрела нежными и ободряющими глазами. Петя вспомнил, что за весь вечер он как-то не успел даже подумать о ней, а она думала и чувствовала за него и за всех.
«Держаться же надо!» – устыдясь своей слабости, подумал Петя. Сейчас он понял, что звонок Галины, ее голос, воспоминания о летних беззаботных вечерах вдруг с такой силой ворвались в его сегодняшнее душевное состояние, что он вот и не выдержал.
– Эк разволновался-раскипелся! – усмешливо буркнул Гриша, но быстрый взгляд его кофейных глаз, брошенный в сторону телефона, выразил полное понимание: Галина Сковородина очень некстати вмешалась своим звонком в обсуждение важного вопроса!
Марья Григорьевна благодарно кивнула Грише и ответным взглядом пояснила, что остальные, пожалуй, и не заметили этого приступа мгновенной слабости.
Что-то выпалил опять нервный, впечатлительный Сева, а Матвей, быстро ответив ему, заставил Мишу и братьев «чибисов» громко рассмеяться.
– Так что же, братцы мои, – спокойно предложил Гриша. – Пора нам уже прийти к какому-то решению.
– Обязательно! – поддержал Матвей. – А то мы, пожалуй, до утра будем обсуждать и друг другу нервы трепать, а ни к чему путному не придем.
– Ах, я же говорю… совсем не надо было начинать! – вскинулся Сева. – Не надо было поддаваться разным фантазиям…
– При чем здесь фантазия, если все вы видели чертеж и точные цифровые расчеты, что и было всеми нами утверждено, – ясным голосом произнес Петя. – И мы…
– Ну… и что из того? – прервал Сева. – Ведь вся эта работа никакой поддержки не получила и оказалась… бесполезной… да, да… из песни слова не выкинешь!.
– Бесполезной? – переспросил Петя, и жаркий румянец, заливший его лицо до корней волос, словно прибавил ему силы. Быстро вынув из своего стола сложенную прямоугольником копию чертежа угла «Д», Петя развернул лист во всю ширь и подчеркнуто ровным голосом спросил:
– Подтвердит ли еще кто-нибудь, что вот эта работа оказалась бесполезной?
– Да не слушай ты его! – с силой сказал Матвей. – Только сумасшедшие путают сон с действительностью и бросаются ею здорово живешь!
– А у нас на глазах она создавалась, эта работа, и вот, верьте моему слову…
Гриша приостановился и показал на разложенный на столе чертеж.
– Самое главное и правильное, что у нас есть сейчас, в данный тяжелый – момент, – так вот эта работа!
– Но ведь Сковородин оставил ее без внимания… вот это мне обидно! – с непритворной болью выкрикнул Сева.
– Ты обижайся, а мы будем действовать! – задорно заявил Миша.
– Молодец, Мишенька! – ласково похвалил Матвей. – Итак, для полноты мнений, спросим наших братцев-близнецов!.. Ну, как вы?
– Мы, как все… – нерешительно начал Анатолий, а Сергей добавил:
– От людей отбиваться не надо.
– Но как же все-таки… – снова забеспокоился Сева, но Матвей движением руки остановил его.
– Знаю, знаю… Ты опять скажешь: «Оставлено, мол, без внимания…» Ну, мы за Сковородина думать не можем, и пусть он, большой человек, сам за себя отвечает. Мне все еще непонятно, что ему помешало поддержать дело, которое того стоило. Но его здесь нет, а время не ждет… и нам остается самим двигать это Дело дальше. Петя, говори ты!
Петя встал с места, и Марья Григорьевна вдруг впервые увидела на осунувшемся за эти дни лице сына выражение законченно-взрослого неколебимого мужества и упорства.
– Я знаю, что вы все меня поймете, – начал он твердым и звучным голосом. – Вначале мне было очень тяжело, а сейчас, слушая вас, я так ясно понимаю… Если бы я работал один, на свой страх и риск, как трудно мне было бы вот при таком положении, когда надежда моя не оправдалась! Но сейчас, с вами… (Петя мгновенно оглядел знакомые лица, щеки его вспыхнули, глаза ярко засинели), когда я вместе с вами, мне ничего не страшно… я уверен, что защищаю верное и нужное дело!.. Когда человек твердо убежден и верит в правду, он идет за поддержкой к партии… верно?
– И мы все с тобой пойдем, если будет нужно, – просто сказали Гриша и Матвей. Братья «чибисы» согласно закивали.
– Да, да! – прозвенел голос Миши.
– Само собой разумеется! – громче всех заявил Сева, желая особо убедительно показать всем, что настоящее его настроение именно это, а не то, которое он выражал четверть часа назад.
Степан Ильич прочел две сковородинские строчки и недовольно пожал плечами.
– Странно… очень странно! Сколько лет знаю Петра Семеновича… и никогда не читывал у него такой… такой никчемной записки… Это какая-то отписка. Напиши бы эти две строчки юноша какой-нибудь, я бы сказал: «Ну, молодо-зелено, надо ума подкопить…» А ведь это Сковородин!
Степан Ильич попросил Петю повторить, как шла беседа со Сковородиным по поводу мельниковского чертежа.
– Значит, никакого признака недовольства, – вот, мол, молодежь беспокоит перед отъездом, ты в нем не заметил?
– Абсолютно не заметил… тем более что ведь не он меня вызвал, а я к нему по своему почину пришел.
– Та-ак… А все-таки, может быть, Сковородин прямо или косвенно хотел сделать тебе замечание?
– И этого не было… Он только вроде удивился, что чертеж неточно скопирован. А я сказал, что это не копия его чертежа, а новый вид угла «Д» на основе сделанного мной упрощения… вот и все. А потом Петр Семенович сказал, что ознакомится со всем… с чертежом и с расчетными данными и потом вызовет меня… вот и все.
– Ну, значит… как ты запомнил, так и было, – сдержанно заключил Степан Ильич. Старательно протирая очки, он предложил Пете:
– Чертеж ты мне пока оставь, Петя. Посоветуюсь с членами бюро парткома и с нашим главным технологом. Он хотя у нас человек новый, сравнительно молодой и, похоже, малоразговорчивый, но производит впечатление делового руководителя. Он наверняка заинтересуется твоим предложением… Я тебя и всю вашу бригаду немедленно извещу о результатах нашей беседы с главным технологом.
– Спасибо, Степан Ильич!.. И от всех наших спасибо!.. – крепко пожимая руку Соснина, обрадованно говорил Петя.
Провожая взглядом Петю, пересекающего заводской двор, Степан Ильич озабоченно думал:
«Хоть ты и с отличием институт окончил и по всему видно, что хороший инженер из тебя получится, а все-таки зелен еще ты, голубчик! Ишь, как просто, будто с Гришей Лосевым или с Матвеем Кувакиным разговор затеял!.. Ишь ты… зеленцо вдохновенное: «А я сказал, что это не копия, а новый вид узла «Д»…» А я, мол, Петя, тот ваш узел взял да и упростил… Чертеж-то я уже начерно оглядел… похоже – дельно… Но ведь между тобой и Сковородиным – тридцать лет, человек это сложный, многоопытный… Он живая история нашего завода… Для него конструкция каждой машины – это он сам… И ты думаешь, славный и наивный парень, будто для Сковородина радующее открытие, что и как упростить в его машине? И будто уж так легко, с распростертыми объятиями он примет твои предложения? И ты поверил якобы спокойному его тону, что он «ознакомится», а потом все будет хорошо… Еще наверняка доведется мне дополнительно разъяснить тебе это… А теперь, пока что, этого психологического «недоучета» не поправишь… Если бы я сам слышал разговор Пети со Сковородиным и видел бы лицо нашего Петра Семеновича, я бы, конечно, куда больше знал, чем сейчас. Но ясно мне одно: в тот момент что-то сломалось в его душе. Плохое думать о нем не хочется, вполне определенного суждения вынести о нем сейчас не могу… Значит, остается одно: проверка этого упрощенного узла «Д». Утвердимся пока что на этом…»
*
Петя Мельников понимал, что бюро парткома вынесет свое решение только после просмотра чертежа главным технологом завода. Но, как ни повторял он этот довод самому себе и товарищам, беспокойство не оставляло его. Во-первых, с главным технологом ему еще только предстояло общаться, когда он уже будет инженером. А сейчас для главного он, Петя Мельников, – просто какой-то неизвестный молодой человек, и ведь все может быть: не захочется ему время тратить на рассмотрение чертежа – ведь у главного технолога всегда найдутся срочные дела. Во-вторых, «семерка», созданная в помощь будущей автоматической линии, должна заниматься технической разработкой по упрощению именно этого узла «Д», который теперь ожидает своей участи у главного технолога.
Третье. А вдруг и он отложит рассмотрение на неопределенное время, что будет тогда? Бригада как бы повиснет в воздухе?.И когда! После того, как все члены «семерки» в своей коллективной статье, напечатанной в заводской многотиражке, обещали помогать «самым главным проблемам и самым ответственным заданиям» как в ходе подготовки, так и во время построения линии… Но если рассмотрение чертежа у главного технолога задержится, что же остается от этих благородных обещаний?.. Вот, скажут люди, «оказывается, объявились у нас на заводе молодые болтуны, которые совсем не торопятся выполнять свои прекрасные обещания», – и ведь это будет позор!
Четвертое. А если бригада не может сейчас приняться за то дело, которое она себе назначила, что будет с ней?.. Ведь «семерка» – это не какая-нибудь «штатная» должность, а организация самодеятельная, добровольная, объединенная одним порывом в работе. Но если работа все еще где-то за пределами бригады, то ей недолго и рассыпаться. А кое-кто, например, неустойчивый Сева или братья «чибисы», просто влюбленные в свой бокс, пожалуй, даже и скоро спросит, до каких же пор «семерка» будет только числиться и маячить на горизонте, как однажды уже сказал Сева.
С каждым днем эти мысли все сильнее преследовали Петю, и порой его душевное состояние было так мучительно, что даже рядом с Галиной он не мог успокоиться.
– Что с тобой, Петя?.. Ты такой странный… ну, прямо неузнаваемый! Что случилось? – ревниво спросила она, когда они пришли в парк. – Смотри, как здесь красиво!.. Розы еще цветут, а какие чудные, пышные астры!.. Ну… а самое главное я, я с тобой!.. Как ты можешь со мной думать о чем-то другом? Ну… сейчас же улыбнись!
Улыбка Пети, однако, ей не понравилась.
– Да неужели ты все еще переживаешь эти несчастные папины две строчки?
– Милая, все это гораздо сложнее… И если бы я тебе рассказал…
– Пожалуйста, не надо! И слушать не хочу!..
Расставаясь, Галина с обиженным видом поцеловала Петю.
– Из-за тебя мне будут сниться дурные сны… учти это, мечтатель!
*
– Ну, что? Как? – спросили однажды Гриша и Матвей, встретив Петю в столовой.
– Сегодня после работы Степан Ильич вызывает всю «семерку» к себе, в партком, – сияя, объявил Петя.
В парткоме их ждал улыбающийся Степан Ильич.
– Ну, поздравляю… Прежде всего тебя, Петр Николаевич… а затем и всех вас, многоуважаемые члены «семерки»! – начал он приподнятым тоном. – Главный технолог признал чертеж и все технические расчеты вполне заслуживающими внимания – таково его заключение!..
С улыбкой Соснин переждал порыв молодой радости, охватившей всю бригаду, – неизбежные объятия, похожие на бурные встряски, жаркие тиски рукопожатий и смешливо-горячие вскрики: «Вот это да!», «Здорово-о!», «Ну, теперь пойдет», «Ура, ребята, ура!».
Когда все поуспокоились, Степан Ильич дополнил свое сообщение:
– Главный наш технолог еще высказал одно хорошее пожелание: молодым новаторам, особенно работающим по проблемам автоматики, просто необходимо неустанно обогащать свою техническую мысль не только знаниями и опытом,' но и живыми впечатлениями. Вот… вчера я записал, на каких заводах, где автоматика уже шагает вовсю, он советовал вам побывать… И мы, партбюро, мы это и в нашем постановлении отметили, тоже советуем всячески подталкивать вашу техническую мысль. Вот что: побывайте-ка вы на Первом ГПЗ, или на Шарикоподшипнике, как мы его называли прежде, в его ранние годы после пуска. На Первом ГПЗ вы увидите великолепно оборудованный цех массового производства шарикоподшипников. У нас будет деталь иная, и, понятно, все будет иное, но самый принцип устройства «линии» у них очень интересен, есть о чем подумать. У вас, кстати, сейчас и время есть. Пока для бригады найдут подходящее помещение и станочное оборудование, вы успеете многое увидеть и с интересными людьми познакомиться.
На Первый ГПЗ решено было идти в пятницу, после дневной смены. Все согласились, только братья «чибисы» встревожились:
– В пятницу мы не можем пойти!
– Почему? – спокойно спросил Петя.
– У нас тренировка по боксу… Тренер бывает в пятницу в эти именно часы… Он рассердится, если мы не придем… – заговорили близнецы своими неразличимыми голосами, будто бормотал один человек.
– Не пойдете, – глухо повторил Гриша, и кофейные глаза его мрачно засверкали. – Тренера боитесь? А позора перед товарищами, перед заводом не боитесь?
«Чибисы» обиделись, а Сева сначала поддержал их, сказав, что каждый спортсмен должен, «как свое собственное «я», охранять честь своей команды». Матвей Кувакин насмешливо заметил, что хотя он и страстный лыжник, но уж если выбирать, так прежде всего без «рабочей чести» жить человеку нельзя. Миша Рогов, который увлекался велосипедом, смеясь, «порадовался за себя», что никакой «сердитый тренер» не распоряжается его особой. «Чибисы» еще больше обиделись и приступили к Пете «как к руководителю семерки»: им важно знать его мнение. Пете спорить не хотелось, он думал о предстоящих встречах на Первом ГПЗ, но, желая, чтобы там были все, он в сдержанных выражениях изложил свое мнение: противопоставлять один спорт другому не следует – каждому нравится свое. Все они, члены «семерки», ведь тоже занимаются разными видами спорта: вот они с Гришей оба пловцы и лыжники, Сева обожает коньки, Матвей увлекается шахматами и шашками, Миша – велосипедист. Что же будет, однако, если каждый из них сейчас, когда перед бригадой «путь открыт», будет спорить, какой вид спорта лучше, а важное заводское дело, выходит, можно и побоку?
– Уж если наступает момент, когда нужно выбирать, так и я не поколеблюсь: в данное горячее время отставлю в сторону все спортивные заботы, а все свободное время отдам нашей бригаде, – твердо заключил Петя.
Гриша сразу поддержал его:
– Я, как и Петя, спортом буду заниматься – для полноты жизни, но уж если пришлось бы выбирать, я бы ни-ког-да не оставил моей заводской профессии! Я слесарь разностороннего профиля и до шестидесяти лет, братцы мои, я, как штык, пребуду в рабочем строю!
– Но зато романтика твоей личной победы… – вздохнул Сева.
– А почет какой! – в один голос подхватили братья «чибисы». – О каждом матче во всех газетах пишут!.. По радио извещают!.. А что народу смотрит!.. В Лужниках, например, это же уж самое меньшее, два города районного масштаба смотрят на тебя!
– Эге, какие вы честолюбцы, оказывается! – раскатился своим детски-звонким смехом Миша. Братья на это ничего не ответили, только переглянулись.
Сева опять заговорил было о романтике, но Гриша снова повторил что-то наперекор,' и спор разгорелся бы с новой силой, если бы каждый не повернул в свою сторону. Петя, шагая уже в одиночестве., задумался и обо всем сказанном в пылу спора, а также и о близком будущем. Какие все разные, думалось ему. Гриша предан делу, но бывает горяч, резок и невольно может даже кое-кого раздразнить. Иногда под влиянием трудностей он слишком подчеркнуто обобщает и даже как бы навязывает каждому собственное мнение. Уже не раз он задевал «чибисов» своей насмешкой – «бокс – узаконенная драка», и они, заядлые боксеры, наверно, возмущаются про себя, но помалкивают – оба не речисты, и скрытны, и что у них на уме, никак не узнаешь. Товарищескому большинству они, правда, уступают, вот и сегодня обещали пойти всей «семеркой» на Первый ГПЗ. Но это все-таки уступка, а не самостоятельное решение. «Тугие ребята», – говорит о них Матвей. Ироничный Матвей куда сдержаннее и умеет при случае высмеять и уязвить за неверные шаги, но так, что еще не раз потом человек прикинет в уме, что ведь именно Матвей верно заметил слабые и противоречивые стороны характера другого. Матвей, правда, – самый старший в «семерке», ему скоро двадцать пять, женат, любит свою семью, соединяет в себе квалифицированного слесаря, токаря и механика. Гриша как-то похвалил Матвея: «Ты у нас скала!» Далее Миша Рогов, в «семерке» самый юный. Он еще неопытен в жизни, его еще многому надо учить, но натура у него ясная, здоровая. Сева… ох, этот нервный, неустойчивый Сева! Он за многое одновременно хватается, может быстро увлечься и так же остыть. С тех пор как Сева стал писать стихи и печататься в многотиражке, у него появилась «тяга к беспристрастию», – не раз вслух отмечал Петя. Но Сева, споря с ним, называл это «романтической объективностью мыслящего человека». Петя не соглашался и определял «данную объективистскую романтику» как особый вид духовной лени, что означает, напротив, слабость мышления и недостаток принципиальности. За последнее время Сева даже высказывал сожаление, что «ввязался» в непосильное дело для него, «хотя и начинающего, но все-таки поэта». На Первый ГПЗ Сева обещал пойти, но с оговоркой – едва ли, мол, это уж так необходимо для дела: «Наша заводская деталь совсем иная, и, значит, все у нас будет иное – к чему нам мудрить?» Но Петя, как и не раз бывало, сразил Севу одним доводом: пусть он, Сева, как техник и поэт, задумается, что значит для него расширение кругозора!.. А Сева как раз и любил сам повторять это слово – «кругозор»: в нем чувствовалась «всяческая широта». «Вот так и дружим, всегда в спорах, все разные, – заключил Петя свои размышления. – А мне как быть со всеми этими разными характерами и противоречиями? А мне первому… Да, да, именно мне первому обо всех шестерых думать, разъяснять терпеливо и настойчиво, если понадобится, все недоумения и несогласия, ободрять, объединять всех шестерых… ведь нельзя же, в самом деле, по всякому поводу надеяться на указания и помощь Степана Ильича!»
Вдруг Пете вспомнилось, как, бывало, в детстве, решая вместе с ним трудную задачу, Гриша многозначительно приговаривал; «Держимся, Петька… а?»
С этим «держимся!», как с данным себе обещанием на будущее, Петя пришел домой. Уже по выражению его взгляда Марья Григорьевна поняла, что он принес домой радость. А когда сын передал ей о спорах бригады и о своих размышлениях, Марья Григорьевна понимающе улыбнулась.
– Ничего, сынок, дело пойдет, только бы держаться всем крепче да дружнее – когда все разом, будет и разум. Я же тебе предлагаю: надо вам встречаться и дома, за чашкой чая уютнее, да и без спешки, куда легче и приятнее дело обсуждать. Вот бы и собраться у нас после вашего похода на «Подшипник», ведь будет у вас после того много новых впечатлений, будет над чем подумать!
На том и порешили.
Поход на «Подшипник» растянулся на два дня и прошел так разносторонне и увлекательно, что ради его богатых итогов, как восторгался Гриша, стоило особо собраться и поговорить.
Морозным вечером все собрались у Мельниковых. Прочли вслух все записи, рассмотрели все зарисовки и схемы, особенно по всемирно известному автоматическому цеху массового производства подшипников, – и все согласно-радостно переглянулись: «Действительно, богато!»
– Вот ты говорил, Сева, – сияя, напомнил Петя, – у нас, мол, на линии будет проходить совсем иная деталь, и все у нас совсем пойдет иначе. А теперь сам видишь, какие новые, общие и для нашей линии закономерности мы за эти дни открыли!.. Ну, что ты скажешь?
Сева покорно поднял руки.
– Сдаюсь, сдаюсь!
Гриша тут же предложил записать в дневнике бригады свежие впечатления обо всем виденном на «Подшипнике». Пошел оживленный круговой разговор, как назвала его обрадованная Марья Григорьевна.
– Дайте-ка и я, бывший токарь, подсяду к вам, – шутливо предложила она.
Молчаливых в беседе не оказалось, все были увлечены, у каждого было что вложить в общую картину.
– И как замечательно, что мы именно сейчас все это увидели! – шумно радовался обычно сдержанный Матвей. – Сколько нового и остроумного дает, например, работа «механической руки»! Она подносит деталь на обработку, потом принимает…
– А потом несет вверх… И вот она, деталь, среди множества других, уже звенит в сетке, высоко над нашими головами! – И Миша Рогов, вскочив с места, начал показывать, «до чего же красиво и свободно» отправляются дальше по назначению целые транспорты деталей.
Братья «чибисы» тоже разговорились, как никогда: их занимало, как тоже очень остроумно происходит автоматическая отбраковка готовых деталей.
Марья Григорьевна среди смеха вдруг посмотрела на часы и улыбкой напомнила Пете, что ему пора идти за Галиной. Петя благодарно кивнул матери и заторопился к Сковородиным.
Выйдя ему навстречу, Галина капризно сказала:
– Наконец-то! Два дня не являлся… И как это я еще соглашаюсь смотреть на тебя?
– Тебе неприятно, что я радуюсь, глядя на тебя? – с лукавой наивностью спрашивал Петя, прижимая к себе девичий локоть.
Снова и снова радуясь тому, что вот сейчас Галина будет вместе со всеми, Петя не выдержал: на площадке перед входной дверью он прижал к себе Галину и покрыл ее румяное от морозца лицо быстрыми, горячими поцелуями.
– Сумасшедший!.. Увидят!
– Вот и пусть завидуют! – сквозь бурный вздох счастья засмеялся Петя и нажал пуговку звонка.
Галину встретили именно так, как ей нравилось. Марья Григорьевна, радуясь общей удаче, растроганно обняла ее, а лица членов «семерки» осветились широкими улыбками, которые Галина поняла, как ей хотелось: все восхищены ею, только ее всем и недоставало. Ей захотелось быть со всеми доброй и простой. Когда за столом, после «расправы» над знаменитыми пирогами Марьи Григорьевны, возобновились разговоры об автоматике, Галина не стала их перебивать, а только весело пошутила:
– Боже, еще не наговорились! Неужели вам не надоело слушать друг друга?
Вместе с тем Галина заметила, что близнецы, братья «чибисы», отойдя в уголок, уже перебирали танцевальные пластинки около патефонного столика и выразительно посматривали в ее сторону. И ей вдруг захотелось показать этим заводским простоватым ребятам, как она танцует. Кроме того, это «толстощекие боксеры» среднего веса смешили ее своим наивно-молчаливым восторгом: оба брата разглядывали ее так, будто она явилась на этот вечер «откуда-то из сказки», как определила про себя Галина.
Но Гриша Линев будто нарочно отвлекал близнецов от их возни около патефона, задавал им какие-то вопросы, напоминал о чем-то, и «чибисам» приходилось отвечать.
Уже потеряв терпение, Галина решила вмешаться в этот мешающий ей разговор.
– А кто может мне объяснить одну вещь? – громко заговорила Галина, устремляя на всех сидящих за столом играющий насмешкой взгляд. – Я слушаю вас и удивляюсь… Вы с таким увлечением говорите об автоматике, будто она принесет вам какие-то невероятные блага и почести… Вот, например, вы, Гриша… (она чуть коснулась Гришиного плеча), что бы ни говорили об этой автоматике, а она ровно ничего в вашей жизни изменить не может. Ну да, да!.. Что вы на меня так странно смотрите? Как вы были простым рабочим, как стояли у станка, так останетесь рабочим и будете стоять у станка…
– Во-первых, не у станка, а у пульта управления! – И Гриша с предостерегающей улыбкой посмотрел на девушку. – У пульта управления! А во-вторых, в автоматическом, саморегулирующемся процессе, – продолжал он со строгой разрядкой в голосе, – автоматизация – это ведь не только новая техника, н-но и принципиально новые технологические процессы. А отсюда далее следует: этот новый технологический процесс требует коренных изменений в самой рабочей квалификации… Верно я говорю, Петя?
– Верно, – улыбнулся Петя.
– Вы, Галина, – уже строго продолжал Гриша, – только что сказали: «Простой рабочий». То есть вы подразумеваете по-старому: токарь, слесарь, фрезеровщик… Ничего подобного! В условиях автоматизированного производства возникает новое понятие рабочего-механика, разносторонне квалифицированного. Он отлично знает токарное, шлифовальное, фрезерное, слесарное дело, знает работу гидравлических, электромеханических, электронных узлов… Он знает системы разных машин и, представьте себе, как в открытой книге, читает, в чем их взаимосвязь и зависимость и в чем различие. Далее, представьте себе, как сложна в автоматическом процессе измерительная, контрольная и сигнальная аппаратура!.. А вы говорите «простой рабочий!»
– К этому мне хочется еще кое-что добавить, Галиночка, – мягко вмешался Петя. – Кроме всех этих знаний и качеств, производственник, стоящий у пульта управления, должен обладать высокоразвитым умением точно замечать даже самые мелкие неполадки и нарушения и быстро их восстанавливать.
– Ну, знаете… – усмехнулась Галина. – Это просто какой-то живой идеал! Дивная картина! Но я. учтите, тоже из заводской семьи и кое-что понимаю, а вы мне просто очки втираете… Да, да! Вы мне рассказываете не о рабочих, а об инженерах!.. И как вам обоим не стыдно обманывать меня?
– Что вы! – невольно воскликнул Сева Огурешников. – Это все чистая правда!
Тут все остальные члены «семерки» начали добавлять свои замечания. Обстоятельный Матвей Кувакин загудел своим грудным баском:
– Не сомневайтесь, Галина, простите, что я вас так просто назвал… Действительно, производственник нашей эпохи, работающий на автоматической линии, по-моему не только приближается к инженерной квалификации, но и во многом подтягивает ее выше и дальше.
– То есть ты хочешь сказать, что исчезнет различие между физическим и умственным трудом? – с ласковой улыбкой заключил Петя.
– Да, да! Именно так! – подхватил Сева.
– А помните, у нас весной очень интересная лекция была, – заговорил Миша Рогов, застенчиво встряхивая рассыпчатыми льняными кудрями. – Лектор рассказывал, какие группы рабочих будут ведущими на автоматических линиях: наладчики, монтажники, электрики и электроники…
– А еще прибористы, электромонтеры, слесари-ремонтники широкого профиля… – загудел Матвей Кувакин, ободряюще кивнув Мише. – Словом, мастера и волшебники автоматики!
– Да, все это будет. Вот такими мы и станем, когда все познаем на опыте и пройдем специальную подготовку! – торжественно произнес Гриша и с таким видом взмахнул рукой, будто приглашал всех вслух помечтать об этом.
Злясь на себя, что сама же вызвала этот новый поворот в разговоре, Галина снова решила вмешаться и смутить этого самоуверенного «задаваку», чтобы у него всякая охота пропала мешать людям танцевать и веселиться!
– А! Это интересно! – воскликнула она, метнув на Гришу иронически-насмешливый взгляд. – Я уж было подумала, что мастерами-волшебниками можно стать как-то само собой, а теперь, оказывается, надо еще долго учиться! То-то и оно!.. Пожалуй, придется вам целый институт пройти без отрыва от производства. А легко ведь только мечтать, мечта-ать!.. А учиться – сколько времени потребуется, сколько забот! И неужели все это ради одной только мечты… ни за что не поверю!.. Вы, конечно, ожидаете более высокой заработной платы, вы бы и не прочь и премиальные получать, а вместе с тем и работать благодаря автоматике хотите поменьше… Ведь так?
– Далеко не так! – словно отрезал Гриша, посмотрев на Галину упрямо прищуренными глазами, – Когда производительность труда увеличится в несколько раз, заработки тоже повысятся, мы от них отказываться не будем, потому что это справедливо. Вы загодя упрекнули нас, будто мы работать хотим поменьше и, значит, гулять побольше. Но известно ли вам, что уже не так далек шестичасовой рабочий день?
