Текст книги "Грани жизни"
Автор книги: Анна Караваева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)
– Ты? – словно ударило в ухо Пете. – Что ты сделал, ужасный, отвратительный?.. И вся ваша «семерка» – подлецы, предатели!
– Что… что случилось? – спросил Петя немеющим языком, весь холодея, словно босыми ногами стал на лед. – Я не понимаю…
– И ты еще притворяешься, негодяй! – как раскаленным на морозе железом, снова пронзил слух Пети и всю его душу такой знакомый и такой неузнаваемый голос. – Он «не понимает», а сам только и делал, что каждый день во главе… ха, ха… во главе этой мерзкой «семерки» предавал моего папу… замахнулся на его авторитет!.. Вы все, эта ваша отвратительная «семерка», нарочно, не дождавшись возвращения папы, выскочили вперед, чтобы вас хвалили, чтобы о вас статьи писали… И это за все добро, которое сделал тебе папа… о, как ты мне гадок, как все вы мне гадки!
– Но это же неверно… я могу доказать…
– Молчи! Все доказано, все раскрыто! Василий Трубкин, честный товарищ, по-настоящему преданный моему папе, все записывал, день за день, все отмечал, собрал все материалы, запечатал в конверт и сам принес их к нам домой… чтобы папа узнал, как ты и подлая «семерка» все это время обманывали людей, а сами именем папы действовали против него! О, какая низость! Папа был так поражен, что ему даже стало дурно… его положили в постель, дали сердечных капель… и мы все плачем и терзаемся душой за него… Вот какой «радостный» день ты нам приготовил, бессовестный!..
– Так ведь это же Трубкин так подстроил…
– Не смей его трогать! Молчи! Я не желаю больше говорить с тобой!.. Слушай меня и выполняй: завтра же, в понедельник, поднимись к папе, повинись ему во всем, проси у него прощения и прекрати, слышишь, прекрати-ка все, все, что вы начали… Понял? Молчишь? Ага! Правда глаза колет?.. Делай, как я тебе приказываю, иначе я тебя знать не хочу… знать не хочу!
Звук яростно брошенной на рычаг телефонной трубки ударил Петю, как выстрел. Будто оглушенный, мертвенно-бледный, Петя сидел около стола в своем новом костюме и красивом шелковом галстуке «в искорку». Еще звучал в ушах злобно-холодный, неузнаваемый голос Галины, ее дыхание, прерывающееся от ярости. Он не мог себе представить ее лицо, каким оно было в минуты, которые только что миновали. Милый облик (особенно последние дни), так глубоко слитый с чувством полноты счастья, вдруг исчез, растворился, как пыль, унесенная буйным ветром – куда? И себя самого Петя тоже не мог сейчас вообразить – кто и каков он, как ему жить! Все перед ним кружилось и неслось куда-то, как пыльная дорога перед глазами всадника, сброшенного с седла.
Марья Григорьевна, слышавшая с первого до последнего слова крики Галины по телефонному проводу, несколько минут молча смотрела на сына. Незримая, но давящая тяжесть сжимала ее грудь, не давая вымолвить ни слова. Некоторое время мать боялась нарушить эту опасную тишину, но потом решилась. Зайдя за ширму, где стояла Петина кровать, Марья Григорьевна неслышно взбила подушку, отогнула одеяло и беззвучно сказала:
– Ложись, сыночек.
После этих слов молчание на всю ночь воцарилось в мельниковской квартире.
Петя лежал, будто сраженный, не ощущая своего тела и дыхания. Он не видел ясной, лунной ночи – злая, непроницаемая тьма отчаяния, жгучая обида после оскорбления – все нежданное, бесповоротно свершившееся, словно плотной ледяной завесой отрезало Петю от недавней его жизни и всех ее радостей, которыми он владел до этого дня. Порой он словно погружался в небытие, но скоро его прерывал то щелкнувший, как выстрел, звук брошенной на рычаг телефонной трубки, то голос Галины, чудовищно чужой, ее жестокие слова, невероятные, как страшный сон. Но каждое ее слово, будто каленой иглой пронзая память, беспощадно кричало ему: «Это правда, правда, это все было, было!» Содрогаясь и холодея от ужаса перед непоправимостью всего происшедшего, Петя опять впадал в беспамятство, чтобы тем больнее проснуться. Он заснул уже на рассвете, вконец обессиленный нежданной душевной мукой.
Мать еле удержалась от вскрика, увидев неузнаваемое, осунувшееся лицо сына. Сам он, конечно, этого не заметил – «не до того ему!», – и мать постаралась как бы ничего не заметить.
Едва Петя появился в бригаде, как Гриша испуганно спросил:
– Батюшки, что с тобой?
– Ничего… спал плохо… – глухо ответил Петя. Но Гриша, явно не веря, часто во время работы поглядывал в его сторону и наконец встревоженно шепнул:
– Да что у тебя случилось?..
– Ровно ничего… спал плохо… – смутным голосом ответил Петя, – мучительная ночь словно еще тянулась за ним. Но по привычке к внимательности, привитой с детства, он все-таки заметил, как тревожно Гриша шепнул что-то Матвею, а тот недоуменно взглянул в Петину сторону. Случайно перехватив этот взгляд, Миша Рогов встревоженно посмотрел на обоих. Гриша сделал ему рукой знак, – дескать, потом расскажем. Поняв это, Петя вдруг ощутил приступ небывалого страха: да разве можно рассказать – даже друзьям, – что произошло с ним вчера?
Он вдруг ощутил холодную дрожь в сердце, во всем своем существе: уйти, уйти сию же минуту.
– Я… мне надо проверить… один тут расчет… – каким-то не своим, бессвязным голосом пробормотал Петя и так круто, что его даже пошатнуло, повернулся и вышел.
«Пройду в чертежную… ведь мне проверить нужно… ведь так я сказал им… а они тем временем и забудут, что тревожились обо мне… и не будут больше спрашивать меня ни о чем…» – думал Петя, как во сне.
Он сел на свое обычное место за длинным столом, выдвинул свой ящик и положил на стол какие-то черновые записи, содержания которых не смог бы даже приблизительно припомнить, и, словно потеряв волю, отдался больному забытью. В висках зло и круто билась кровь, будто голову его сдавило тугим обручем, в груди что-то больно ныло, мысли путались.
«Заболел я, что ли?..» – с полным безразличием к себе подумал Петя и вздрогнул: над столом вдруг вспыхнула лампочка. Ее красноватый отсвет как-то незнакомо и недобро разлился по белому листу. Петя вздрогнул и вышел из-за стола.
Сковородин молча протянул ему телефонную трубку и только его выпукло серо-стальные глаза холодно сверкнули навстречу встревоженному взгляду «будущего зятя».
– Ты? Это ты? – раздался в трубке повелительно чужой голос, настолько убийственный, что Петя даже пошатнулся, словно беспощадная игла вонзилась в сердце.
– Исполняй немедленно мой приказ, а то я приду сюда в конструкторскую и назову тебя подлецом… – еще успел услышать Петя. Вдруг, как из безгласной тьмы, только слабый стук донесся к нему – это зубы его стучали о край стакана.
– Выпей же воды, – сказал кто-то. И Петя с усилием разомкнул веки, увидел хмурое лицо Сковородина. Словно проснувшись, но с холодной пустотой в мыслях и в сердце, Петя хотел было поставить стакан на стол. Но рука так дрожала, что Сковородин опять пришел на помощь, осторожно отнял стакан и движением руки разрешил Пете выйти из-за высокой застекленной перегородки.
«Н-да… для таких переживаний парень не подходит…» – подумал Сковородин. Побелевшее, будто обмороженное лицо Пети Мельникова еще не раз вспоминалось ему. Теперь он боялся, что Галина снова позвонит ему. Но она больше не звонила. Наверно, пораженная молчаливым неповиновением Пети Мельникова, она просто выскочила из телефонной будки, как лиса из капкана. Бежит сейчас длинными институтскими коридорами, желая только, чтобы сейчас никто ее не увидел и ни о чем не спросил. «И все-таки тебе, дочка, куда легче и проще, чем мне и Мельникову», – подумал Петр Семенович. Снова и снова вспоминался ему сумбурный домашний вечер и беспокойная ночь. «Этакая, чертовщина!» – вздохнул он, чувствуя неприятнейшую тяжесть во всем теле, а главное – в мыслях. «Вот попробуй работать в таком состоянии!» – возмущался он про себя, глядя на свои мелко вздрагивающие руки. С возвышения его «капитанского мостика» вся конструкторская была видна как на ладони. Вот и стол Петра Мельникова. Его светловолосая голова откинута назад, глаза широко открыты, но едва ли он что-либо замечает сейчас.
«Наверно, тоже не спал ночь…» – подумал Сковородин, и ему вспомнилась собственная беспокойная ночь. Только на рассвете он забылся тревожным, зыбким сном.
Смолоду он не выносил неожиданностей, а теперь ему, человеку на шестом десятке, они могли принести только нервные встряски и страдания. Да, эти чувства особенно бурно охватили его вчера потому, что была нарушена одна из приятных семейных традиций, которая свято соблюдалась у Сковородиных: возвращение отца домой «из дальних странствий» неизменно было окружено всеобщей радостью и нетерпеливым ожиданием его рассказов о поездке и занимательных встречах. Угораздило же его увидеть этот конверт на письменном столе! И надо же было этому толстяку Трубкину придумать такой «сюрприз» – передать этот злополучный конверт именно ко дню возвращения Петра Семеновича домой!.. И, как позже разъяснила мамаша-«фарфоровый лобик», Трубкин настойчиво просил ее положить конверт повиднее, так как в нем «все очень срочно-деловое».
Но ведь ясно же, у второго заместителя все было рассчитано: «предупреждаю, чтобы вы, дорогой Петр Семенович, потом не ставили мне в вину недостаток бдительности в отношении всего, что затрагивает вашу честь и ваш авторитет, как одного из самых известных руководителей и творцов нашей техники…» Значит, чтобы потом ни в чем его не винили, он, Трубкин, счел своим долгом ко дню «счастливого возвращения» начальника домой подбросить мне этот «разоблачительный материал»… так сказать, для сведения и устранения беспокойства.
«Вот так «устранение беспокойства»! – думал Петр Семенович, уже уложенный в постель. – Чья это «логика»?.. Карьериста-чинопочитателя и труса. Разве бы что-нибудь похожее могло прийти в голову Виктору Платонову? Никогда. Сколько ума, знаний и такта показал он во время нашей совместной работы как заместитель председателя делегации! Вот это действительно заместитель!»
И тут знакомый здравый и несговорчивый голос посоветовал:
«Так зачем же ты держишь при своей особе чинопочитателя, как Трубкин? Ведь это он, трусливо забегая вперед, – как бы, мол, чего не случилось! – даже не присутствуя сам, возбудил полый кавардак в сковородинском доме – право, надо обладать для этого «особыми» качествами. Если бы Петр Семенович сдержался бы в первые минуты и, так сказать, «проглотил бы» про себя эти неприятные новости – потом, мол, сам проверю, – возможно, никакого домашнего сумбура и не случилось бы. Но уж если сам Трубкин не мог вытерпеть, то как же он, Сковородин, согласился бы терпеть?» «Да что я им, безропотный, дался?» – И Петр Семенович вмиг себя раздразнил и закричал таким отчаянно возмущенным голосом, что все сбежались к нему в кабинет. Письмо «бесконечно преданного» Васи Трубкина заходило из рук в руки среди разноголосого шума, вздохов, стонов и проклятий. Бабушка-«фарфоровый лобик» своей яростью настолько заразила всех, что через час уже нельзя было узнать чинной сковородинской квартиры. Опоздавшие к семейному торжеству Вера Семеновна с мужем застали «настоящий содом», как выразились оба геолога.
Когда Вера Семеновна попыталась помешать племяннице устроить скандал по телефону, Галина, вырвавшись от нее, как тигрица из клетки, крикнула: «Пусть у этого негодяя сердце перевернется!»
Так ведь и у самой Галины, оскорбившей своего жениха, с сердцем то же самое происходит!.. А Петя Мельников, оскорбленный своей невестой, так грубо и беспощадно, – что он сейчас переживает!.. Его измученное, несчастное лицо так и стоит перед глазами Петра Семеновича. И, пожалуй, Пете Мельникову сейчас тяжелее всех: ведь не только он сам оскорблен, но и его товарищи, а также и работа, которой они заняты во имя своего общественного долга. И все, все из-за трубкинского «вторжения» – право же, дорого обходится «преданность. охрана чести и авторитета» начальства вот такими «индивидами», как Трубкин!
«Так какого же лиха ты будешь держать у себя подобного заместителя? – вновь потребовал ответа тот же требовательный голос. – Почему рядом с умным, талантливым Платоновым будет продолжать подвизаться этот конъюнктурщик Трубкин? Ты же сам не раз собирался перевести его, например, в хозяйственный отдел завода, а после этого неприятного случая и тем более следует откомандировать Трубкина. Среди молодых конструкторов есть немало действительно достойных людей, есть из кого выбрать второго заместителя!»
«Конечно, найдется такой настоящий работник, но… почему такая спешка, особенно сейчас… после плодотворнейшей поездки в социалистические страны, откуда привезено столько научно-технических материалов, что только успевай теперь отчитываться, выступать по радио, читать доклады, готовить к печати целую книгу о ряде новых проблем в современном конструировании… сколько великолепной и неотложной работы!.. И вот теперь я должен тратить время и мысли на «проблему» Трубкина!.. Какая нелепость! Я, Сковородин, должен буду тратить мои духовные силы на то, как бы мне найти основание освободиться от Трубкина, объясняться с парткомом, с завкомом… да и с ним самим. А он будет упираться, всячески доказывать свою (опять же!) «преданность» и прочие «благородные», с его точки зрения, доводы. Еще, пожалуй, кого-нибудь притянет к себе в качестве защитника – он ведь любит – сам говорил! – знакомства с «нужными» людьми. Словом, пока приказ подпишешь о его откомандировании, сколько крови себе доведется испортить!.. Нет, дет… с этим суетливым делом можно еще обождать… Да, да, ничего пока не предпринимать – обождать».
«Ну, а как же быть с Петей Мельниковым и «семеркой»? – наперекор этому решению спросил все тот же неотвратимый голос. – Как ни клевещи на них Трубкин, а все-таки статью главного технолога ему пришлось вложить в конверт! – и из этого видно, что не поддержанное тобой дело они успешно продолжают. Но ведь Трубкин, оклеветавший их, постарается продвинуть свою «версию» дальше всеми доступными ему способами, которые тебе отлично известны. Что же, так им и оставаться в положении оклеветанных? Они, понятно, не какая-то безвестная кучка неприкаянных фантазеров, а находятся в гуще заводской жизни, но клевета с них не снята! А кому ее снять и растоптать, как не тебе? Прежде всего ты, ты обязан сделать это!»
«Ну вот, опять я!.. Да почему я должен отвечать за них, облегчать им выполнение их обещания? Сейчас, после поездки, я как председатель делегации отвечаю прежде всего за множество неотложных международно важных научно-технических проблем! У меня просто нет времени, нет и нет. Пусть они занимаются общественной помощью будущей первой автоматической… я их не задеваю… а я буду заниматься тоже общественными, государственно срочными делами!»
«Значит, по-прежнему «время терпит»? Значит, ты снова будешь самого себя пережидать, как ты пережидал и не торопился дать одобрение на чертеж Мельникова?.. А чертеж-то ведь был хорош, верен, ты это знал, знал!.. И теперь ты думаешь то же самое, но ты запутался в сетях собственных измышлений – не ты по жизни, а жизнь по тебе. Ты хотел бы прежде всего свои сроки, свои причины и свои подходы знать, а у жизни граней много, не счесть их, и не окинуть одним оком, и не познать одним умом, даже самым искушенным и мудрым умом. Ты в свое время не дал ходу творческим трудовым поискам молодежи, и вот, видишь сам, все осложнилось и уперлось в тебя, новоявленный Фабий Кунктатор!»
На это Петр Семенович не нашелся ответить своему внутреннему голосу и вдруг понял: вернувшись в обычное свое бытие, он теперь никуда не скроется от этого внутреннего спора, который чем дальше, тем все сильнее будет донимать его, пока он не найдет в себе мужества признать свою ошибку и восстановить естественные, трудовые и человеческие отношения с Мельниковым и его друзьями.
«Но как, каким образом?» – растерянно подумал он, даже физически, каким-то еще небывалым сжатием сердца, ощущая, предчувствуя будущие боли и тревоги. Вдруг он, вздрогнув, услышал звонок телефона. Это Степан Ильич Соснин приветствовал его по поводу приезда и приглашал зайти к нему: он хочет сообщить приятную новость.
«Что же за новость?» – думал Сковородин, приближаясь к дверям парткома.
– Поздравляю, Петр Семенович, – приветливо сказал старик Соснин, – от души поздравляю!.. Вы избраны делегатом на двадцать первый внеочередной съезд партии!
– Спасибо, Степан Ильич, спасибо вам, дорогой, что такую драгоценную новость поторопились мне сообщить!
– Да ведь и мне приятно, что наш товарищ Сковородин единогласно прошел тайным голосованием!..
«Значит, лгун ты, Васька Трубкин, никто не собирался умалять мой авторитет, и не тебе, тупица, охранять мою честь… они своего стоят! И главное, ни одного голоса против не оказалось! – думал Петр Семенович, возвращаясь домой совсем в ином, чем утром, настроении. – При тайном голосовании чего только не бывает… ты никогда и не узнаешь, кто тебя вычеркнул. А тут ни одна рука не поднялась против меня! Значит, никаких перемен в отношениях ко мне людей не произошло, значит, и никаких врагов у меня нет!»
Отдаваясь безграничной радости – второй раз он избранник партии на съезд! – Петр Семенович решительно не хотел думать ни о чем неприятном. Вчерашний «семейный кавардак», бессонная, тяжелая ночь, новое, уже утреннее происшествие с Галиной и Петей Мельниковым, воспоминание о мертвенно-бледном его лице – все это мгновенно отодвинулось куда-то в сторону, и не потому, что Петр Семенович быстро забывал: здесь действовали иные черты его характера. Если он был убежден, что при данных обстоятельствах он сделал все от него зависящее, он легко переходил к другим делам. Он даже чувствовал при этом легонькое умиление: он ведь не сказал Пете Мельникову ни одного резкого слова, подал ему стакан воды и этим, пусть косвенно, осудил новую вспышку Галины.
В машине, посасывая трубочку и с наслаждением вдыхая медово-ароматный дымок, Сковородин думал о встрече в Академии наук. Жизнедеятельное, спокойное настроение уже окончательно вернулось к нему, и он сейчас уже заранее представлял себе, как пройдет это очень ответственное собрание членов делегации и светил науки.
*
Возвращаясь в экспериментальный цех, Петя шел как во сне. Вчерашний удар вновь повторился, и так же беспощадно-жестоко, разрывая слух, сердце и мысли, звучал неузнаваемо чужой голос Галины. Лица ее, такого любимого, он не мог сейчас себе представить, – такого лица он вообще не знал и не видел. Но зато он унес в
памяти холодные, будто окаменевшие черты Сковородина, его хриплый голос, и даже как бы и думы его, только злые думы о Пете Мельникове и его бригаде. Но Петя глубоко ошибался: Петр Семенович уже вчистую забыл о нем.
Вернувшись в цех, Петя стал на свое место. Стараясь ни с кем не встречаться глазами, он напряженно следил за каждым своим движением, чувствуя себя в положении пловца, которого шальная прибойная волна выбросила на берег. В ушах его еще слышится шум прибоя, глаза еще слепит от пенных перехлестов соленой волны и колючих брызг, ноги еще дрожат, – скорее бы ощутить под собой землю, родную, надежную землю!..
После работы в проходной Петю увидел Степан Ильич.
– Эге-ге, секретарь комсомола!.. Что с тобой? Зачем же больным на работу приходить?
– Спал плохо, голова болит, – глухо ответил Петя. Но, расставшись с Сосниным, Петя с раскаянием подумал, что сегодня впервые в жизни обманул Степана Ильича.
«Уж ему-то обо всем можно рассказать, – смятенно размышлял Петя, шагая к дому. – Но как об этом расскажешь? И даже Степану Ильичу? И обязательно ли нужно рассказывать?.. Ведь все «это» обрушилось только на меня, ведь это же только мое, глубоко личное дело!.. Я буду, буду держаться, работать изо всех сил!.. Я не сдамся… Сдаваться позорно и бесчестно… Все свои обязательства я выполню именно так, как было мной обещано… Но ведь я не железный. Я человек, мне больно, невыносимо трудно… И я еще должен обо всех этих терзаниях рассказывать? Нет, я ничего не обязан рассказывать и не расскажу никому!.. Пусть это останется только в моей душе!»
Петя шел, ничего не замечая вокруг. Его смятенные мысли, сталкиваясь, раскаляясь и словно обжигая, неслись нескончаемым вихрем; сердце так бурно колотилось, что тяжко было дышать. Петя даже приостановился, расстегнул воротник зимнего пальто и судорожно глотнул холодного воздуха с сухим летучим снегом.
Сквозь снежный туман зыбкими вспышками пробивался свет фонарей. Переполненные в часы «пик» троллейбусы и трамваи проносились мимо запорошенных снегом уличных аллей, бросая сквозь черные стволы деревьев беспокойные перебежки огней. Снег на асфальте несмолкаемо скрипел под тяжестью бесчисленных шагов и больно отдавался в ушах Пети, как бедная музыка, режущая слух своей жесткой однотонностью. Сегодня он будто не узнавал своей улицы и себя самого среди ее встречных толп – все казалось тревожным, зыбким, неверным. Люди торопились домой к обеду и отдыху или на работу вечерней смены, и никому не было дела до молодого человека Пети Мельникова. Да ведь и он никого не замечал, потому что никто на свете не мог ему помочь.
«И никому ничего не расскажешь, никому, даже маме! – все отчаяннее думал Петя. – Оказывается, я и не знал, что бывают дни, когда человек окажется один, совсем один!.. Я один в моей беде, в моей боли… Один!»
Петя никак не мог предполагать, что, едва расставшись с Сосниным, продолжал свой путь… вместе с Гришей и Матвеем, которые шли позади, на некотором расстоянии от него. Он также не знал, что оба его друга говорили и тревожились только о нем, Пете Мельникове.
– Вот, сам видишь, не попусту я тебя позвал за Петей досмотреть! – обеспокоенно шептал Гриша. – Что-то с ним вчера оч-чень тяжелое случилось!
– Да, несомненно, – отвечал Матвей, не сводя глаз с шагающего впереди Пети, – Даже по походке видно, что человеку сильно не по себе. Но что же с ним могло случиться?
– Все от нее идет, от Галины, в этом я твердо убежден!.. Помнишь, Матвей, как я год назад говорил, что Петя на несчастье свое в такую влюбился?
– Ну… чем же уж она «такая»? – усомнился Матвей. – Красивая девушка, очень изящна… а это многих манит, понятно.
– Черту польза от такой красоты! – обозлился Гриша. – А душа ее где? А понимание? С Петей с детства дружу и знаю его, как брата, и столько в нем хорошего, благородного, и все настоящее, стойкое, на всю жизнь… А для этой папиной-маминой дочки ничего ценного в том нет. Молись ей одной, ее затеям служи!..
– Да, к нам она совсем не мирволила, – согласился Матвей.
– Она всех нас терпеть не могла! – совсем ожесточился Гриша. – Ты же сам видел, как она только и старалась оторвать Петю от нас и от нашего общего дела! Что ей наша работа? Обуза, помеха всем ее планам! Да на что ей жизнь, будущее? Влиятельный папа все устроит ей в лучшем виде! Но что же именно случилось? Он молчит, замкнулся, таит все в себе…
– Да, да… А сам словно в лихорадке, на себя не похож. Но, может быть, они просто поссорились, и вот он сильно переживает? – предположил Матвей. – А такие глубоко личные переживания, сам понимаешь, трудновато на люди выносить.
– Нет, тут что-то другое… Гораздо хуже ссоры, – настаивал Гриша. – А спросить не у кого, кроме Пети… И долго ли он будет, замкнувшись, молчать?
– Какой же ты, друг Линев, нетерпеливый!.. Только свершилось что-то, а тебе уже на, выложь все немедленно!
– Да у меня дурное предчувствие, пойми ты! – вконец расстроился Гриша. – Как увидел сегодня Петькино ужасное лицо, так и подумал: случилось что-то плохое не только для него, но и для всех нас!
– Ну, это уже из области мрачных фантазий, – успокоил его Матвей.
*
Но Гриша не успокоился. Едва увидев на другой день Петю, он решительно спросил:
– Вторые сутки вижу, как тебя перевернуло… Что случилось? Что?
– Мое личное дело, – глухо ответил Петя, и губы его побелели.
– Не верю!.. Почему в глаза не смотришь?
– А я что, виноват перед тобой?
– Ты член коллектива и зачинатель новаторского дела… и должен быть новым человеком во всем!
– Вот не знал, что Гриша Линев заставит меня жить по придуманной им схеме!
– Какая там к черту схема, если у меня предчувствие: случившееся с тобой касается всех нас!
– Ничего подобного! – холодно и незнакомо отчеканил Петя. – Касается только меня, как лично мое, глубоко личное дело!
Сева и Матвей, прислушавшись к этому еще не виданному между друзьями обмену резкими замечаниями, отвели Гришу в сторону.
– Будет тебе, право, прижимать человека.
– Ну, не рассказал он сейчас, услышим через неделю.
Миша Рогов прошептал почти со слезами в голосе:
– Да ведь видно всем, как тяжело ему! Дадим ему успокоиться!..
– Чужие дела других не касаются, – только и заявили братья-«чибисы», сохраняя полную невозмутимость.
«Чурки равнодушные!» – определил их про себя Гриша. Чибисовское замечание еще сильнее разожгло его стремление узнать, что же произошло с Петей: дело друга для него было не чужим, а душевно своим делом.
«Надо попытаться хоть что-то у Марьи Григорьевны разузнать!» – упорно думал Гриша. – Однако на квартиру сейчас к ним не придешь (то же предчувствие говорило ему, что Петя сейчас сидит дома), по телефону разговоры такого рода тоже не принесут удачи. Тут Гриша вспомнил, что Марья Григорьевна хлеб для утреннего завтрака предусмотрительно покупает вечером. Помня, когда она может выйти из дома, Гриша стал ожидать ее у подъезда. Марья Григорьевна, показалось Грише, не удивилась его ожиданию и только посмотрела на него печально-пристальным взглядом. Гриша немедленно рассказал Марье Григорьевне о поразивших его тревожных переменах в облике и поведении Пети, о безуспешных своих попытках узнать, какая беда приключилась с его другом детства, и о своих предчувствиях.
– Марья Григорьевна, простите… а с Галиной Петя виделся в эти дни?
– Разошлось ведь у них все…
– Вот оно что-о… Недаром у меня предчувствие было… Но из-за чего же все произошло?
– Гришенька!.. Не могу тебе пока ничего рассказать. Мне ведь тоже надо с мыслями собраться. Уж очень Пете тяжко и больно сейчас. Да и у меня, у матери, сам понимаешь, от таких дел тоже голова кругом идет… Потерпи, прошу, некоторое время.
О своем разговоре с Марьей Григорьевной Гриша сразу рассказал Матвею, Севе и Мише, «чибисов» к этой беседе, по его твердому убеждению, привлекать не следовало.
Но к концу недели даже туговатые на понимание близнецы заметили что-то необычное в общем настроении и вдруг забеспокоились. Анатолий, всегда более предприимчивый, чем Сергей, недоуменно спросил Мишу Рогова:
– Что такое? Все как воды в рот набрали, лишнее слово сказать боятся.
– Работа ответственная, болтать некогда, – с серьезным видом ответил Миша.
Медлительный Сергей, всегда следуя за братом, робко предположил:
– Может, у Пети Мельникова неприятность какая?
– Н-ну… Откуда ей взяться?.. – И Миша вдруг заторопился, будто за инструментом.
Недоверчивый Анатолий, проводив его взглядом, приметил, что никакого инструмента Миша не взял, а только, для виду потолкавшись у верстака, вернулся на свое место.
«Врет! – встревожился Анатолий. – Прикидывается!»
В столовой, ожидая, пока приостынет жирный борщ, близнецы успели составить свое «мнение насчет обстановки» в бригаде: произошла какая-то неприятность, и наверняка с Мельниковым, но от них, «чибисов», все скрывают.
– Этот номер им не пройдет! – задиристо говорил Анатолий. – Мы не какие-нибудь пришлые, с улицы, мы приглашенные в бригаду… Извольте нам все-все открыть!.. Мы не позволим водить себя за нос!
– Уж это да! – поддержал Сергей. – В дураках ходить не желаем, не на тех напали!
Шагая по просторному центральному коридору, Анатолий приказывал брату:
– Чуть что в бригаде заметишь – заруби себе на носу!
Сергей в ответ постучал пальцем по своему короткому носу, что означало: будь спокоен, не забуду.
– Нас с тобой двое, а их пятеро, им, конечно, обвести вокруг пальца ничего не стоит, – заключил напоследок Анатолий. – Но помни, Сережка, нам надо всегда быть начеку и не доверять этим пятерым, нипочем не доверять!.. Обещаешь?
– Да, да! – горячо сказал Сергей со всей преданностью братской кровной любви.
Вскоре братьям довелось испытать даже немалое удовлетворение, еще сильнее убедившее их, как полезно «нипочем не доверять».
Однажды на участке неожиданно появился Трубкин. Еле кивнув всем, он, загадочно улыбаясь, обошел участок работ и, направляясь к выходу, подошел к большому столу, где раскладывались чертежи и всякого рода записи и документы по прохождению работ. Увидев у стола Петю Мельникова, Трубкин, как-то вильнув всей своей небольшой, полнеющей фигуркой в безукоризненном бежевом костюме, хотел было повернуть назад. Но Петя уже увидел его, круто вздрогнул, выпрямился, как туго натянутая струна, и устремил навстречу Трубкину синий пламень безбоязненно горящего взгляда. Побелевшие, сведенные дрожью губы его, казалось, готовы были яростно разомкнуться, чтобы считанные секунды напряженной тишины взорвали не многие, но громом разящие слова. А Трубкин, будто уже заранее зная их, вдруг быстро подался вправо, ближе к распахнутой двери и в два шага очутился в коридоре.
Гриша, отчаянно вскрикнув, рванулся вперед, словно для прыжка, но его остановил глухой голос Пети:
– Не надо… не стоит…
Матвей, Сева и Миша, потрясенные бурным безмолвием этой краткой встречи, ошеломленно смотрели на Петю.
– Что… что это такое? Зачем он приходил? Почему убежал? – залпом спросил Гриша.
Но внутренний взрыв уже обессилил Петю: опустив плечи и тяжело дыша, он дрожащей рукой вытирал холодный пот на лбу.
– Потом… не могу…
Никто больше не настаивал на ответе. Работа продолжалась.
Только «чибисы» все еще переглядывались, словно предчувствуя будущее торжество: они все поняли по-своему.
«Вот как дело-то оборачивается! – говорили их хитро подмигивающие друг другу взгляды. – Хорошо, что мы Мельникову не верили!.. Вот оно и вышло по-нашему!»
Из проходной они выбежали чуть ли не первыми, бойкие и говорливые, как раздурившиеся мальчишки, чтобы скорее без помех обсудить сегодняшний случай.
– Ка-ак он испугался-то, Мельников Петя! Аж побелел как бумага!.
– А Трубкин, второй зам, только глянул на него– так и говорить с ним не захотел.
– Ох, Сережка, недаром я с самого начала придирался к этому блаженному Мельникову! Смешно мне было над его мечтами… О-ох!.. «Идеал в работе…»– выдумка, хвастовство… Вот мы с тобой не доверили этим выдумкам, хотя и работали, – без работы не проживешь на свете.
– Выходит, Мельников в чем-то проштрафился? А, как по-твоему, Толя? – заметно оробел Сергей.
Брат снисходительно усмехнулся:
– Ясно, проштрафился, много или мало, узнаем потом. А ты не робей, как курица… Нам с тобой ничего плохого не будет: мы ведь не доверяли, а сомнения свои высказывали вслух.
