Текст книги "Грани жизни"
Автор книги: Анна Караваева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
Нателла Георгиевна ушла со знакомыми в кино, а бабушка Ираида Васильевна отправилась к своим «обиженным» – дяде Жану и тете Эльзе, которым после памятного всем происшествия приход в сковородинский дом был запрещен по приказу Галины.
Оставшись одна, Галина быстро переоделась и, вся дрожа, подошла к телефону.
Ее звонок в квартиру Мельниковых опять услышала Марья Григорьевна, узнала голос и яростным шепотком позвала Петю:
– Тебя! Она!
Петя, мгновенно побледнев, рванулся к телефону.
– Я… слушаю…
– Петя! Ты?.. Петя… – будто срываясь с высоты, прозвучал до боли знакомый голос. – Это я… я… Галина! Милый! Ты узнал меня?
– Я сегодня снова ходил по вашему кварталу… искал тебя… – ответил он прерывающимся голосом, словно оглушенный бурным биением сердца. Он ощущал себя самого так, будто уже бежал навстречу Галине. Он слышал в трубке и ее смятенное дыхание и почему-то представлял ее сейчас в том же платье и такой же ослепительной, какой он увидел ее на Манежной площади в дни Всемирного фестиваля.
– Петя… я была больна и не могла…
– Больна?! – ужаснулся Петя. – А я не знал!.. Тебе было плохо, милая, родная… а я ничего не знал!..
– Ну не надо, не надо! Я же говорю сейчас с тобой… и мне так хочется жить!.. Слушай… – Голос ее вдруг зазвучал серьезно. – Слушай… Ты будешь сейчас дома?
– Да, конечно!.. А что, дорогая?
– Пожалуйста, будь дома! – торопливо сказала Галина. – Скоро я тебе еще что-то скажу!..
И снова, безмерно поразив Петю, Галина вдруг замолчала.
– Я слушаю! – испуганно крикнул в трубку Петя и повернулся к матери, бледный и растерянный. – Что случилось?.. Почему-то разговор прервался… и так сразу… только что я говорил с ней… и вот опять…
– А вдруг ей плохо стало от волнения… да ведь и болела же она… – осторожно заметила Марья Григорьевна, тоже не понимая, почему вдруг прервался этот разговор.
– Я позвоню ей! – почти крикнул Петя и нервно, дрожащей рукой набрал номер ее телефона.
– Галина… Галиночка, это я!
Но у Сковородиных никто не ответил. Несколько минут мать с сыном, пораженные, сидели около телефона. Потом Петя вскочил с места.
– Я поеду к ней!
За дверью, на площадке кто-то прерывисто позвонил.
Петя метнулся вперед, отворил дверь – и замер: на пороге стояла Галина. Она была в знакомой ему синей шубке и белой пушистой шапочке, но в ней самой все было как-то щемяще ново: маленькое, словно бескровное, почти детское лицо – так оно осунулось, дрожащие губы и большие, в темных кругах глаза, настолько переполненные непролившимися тяжелыми слезами, что даже их знакомый блеск словно утонул в этой слезной мгле.
Она хотела что-то сказать, но слезы наконец хлынули, залили лицо, и Петя, впервые забыв о присутствии матери, прижал ее к себе. Потом снял с нее синюю шубку, провел в комнату, посадил в кресло около письменного стола и только тут нежно сказал ей:
– Ну, успокойся… милая, любовь моя!
Он сел с ней рядом и, забыв обо всем, оба заговорили то шепотком, то вскрикивая, то умолкая, чтобы вновь и вновь смотреть в глаза друг другу.
«Лучше им остаться одним», – решила про себя Марья Григорьевна, тихо надела пальто в передней и бесшумно вышла.
«Им о многом надо поговорить, – продолжала она свои думы, неторопливо шагая по улице. – Но как Галина изменилась… просто узнать нельзя!.. И не только от болезни, а и душевная встряска ей дала себя знать!.. Уж кто-кто, а она-то уж не бывала никогда заплаканной или жалкой… А теперь, вот поди ж ты, – до чего она слабенькая и беспомощная…»
Напоследок Марья Григорьевна зашла в кондитерскую и купила миндальных пирожных.
«Уж, поди, переговорили обо всем, можно и чайку попить», – подумала она с ласковой усмешкой и заторопилась домой. Но едва она вошла, как Петя объявил:
– Мама, мы уходим. Я провожу Галину.
Петя, однако, вернулся гораздо скорее, чем можно было ожидать.
– А ты скоро вернулся, сынок! – сказала втайне довольная мать.
– Так ведь я сразу взял такси, довез Галину до дому, поднялся вместе с ней на их седьмой этаж, отворил ей дверь в квартиру… и пошел себе домой, – пояснил Петя.
– Значит, ты к ним и не…
– Конечно, не заходил, – сразу понял Петя, и лицо его вдруг приняло выражение непреклонной гордости и решимости. – Зачем я буду к ним заходить? Пусть Сковородин обратится ко мне и вообще ко всей нашей бригаде как к равным, вот тогда я войду в их дом…
– Но пока-то как же вы оба…
– Мы с Галиной?.. Ей, во-первых, сейчас опять известны часы моей работы на всю неделю, а также и когда лучше мне позвонить. Теперь она уже не смутится, если твой голос услышит, мама (он тихо, но уверенно улыбнулся). Теперь у нас с ней все прояснилось, мы все решили…
Будь бы жив сейчас Николай Мельников, едва ли бы он упрекнул за что-нибудь своего сына, – больше того, он гордился бы им. Так зачем же ей, матери, предаваться лишним тревогам за сына? Сын… Еще недавно она любила называть его «сынок, сыночек», а теперь вернее надо называть его: сын, взрослый, возмужавший ее сын.
– Ты о чем задумалась, мама? – мягко спросил Петя. – Ты ведь еще о чем-то хотела сказать?
– А… да, да… – заторопилась Марья Григорьевна. Только о том, что ты сам знаешь, как тебе лучше поступить, милый сын.
*
Из зала заседаний партсъезда Сковородин приходил в Кремль, как и в прошлые годы, почти за полчаса до начала. Также в его обычае было обменяться мыслями со знакомыми людьми и просто было приятно сейчас, в дни внеочередного двадцать первого съезда, пройтись неторопливо по солнечному простору Георгиевского зала. Утренние потоки морозного солнца мягко лились в высокие окна, отсвечивали на узорном блеске паркета. На беломраморных стенах жарким золотом горели сотни
имен воинов, павших за Россию почти полтора века назад. Хрустальные вереницы люстр сияли несметными, нежно-синими алмазными огоньками. Было тихо, просторно, торжественно.
Вчерашний собеседник, знакомый профессор, и Сковородин несколько минут расхаживали рядом, как вдруг профессор приостановился, толкнул Сковородина и шепнул ему:
– Смотрите, какой оригинал впереди нас… такой манеры держать руки при ходьбе я, право, еще не видывал? '
– Действительно, – согласился Сковородин, тоже засмотревшись на идущего впереди. Незнакомец, высокий, плечистый, слегка покачивая седеющей головой, шел по паркету ровным и неспешным шагом, плотно держа руки за спиной. Видно было по всему, что эти заложенные назад руки – привычная для него манера. Его грубоватые крупные пальцы непрестанно двигались, словно помогая мыслям.
Едва вглядевшись, Сковородин, словно по привычке, уже стал понимать безмолвный язык этих энергичных рук – да ведь они же ему давно знакомы!.. И память мгновенно перенесла его в дни Великой Отечественной войны, на берег Днепра, в инженерную часть, которая вначале взрывала, а потом наводила переправы. Сковородин тогда носил погоны подполковника, а руководил теми сложными операциями полковник Травин Галактион Романович. Из-за этого несколько тяжеловесного имени солдаты заглазно звали его «Романыч» или «отец». Могучего сложения, будто налитый неизносимой силой и выносливостью, Травин умел беречь каждого солдата, великолепно знал все заботы и трудности своих воинов, за что и был прозван «отцом». Его инженерская изобретательность соединялась с военной хитростью, которая до конца войны не оставила его, как верная и счастливая звезда. Одной из главнейших причин его удачливости солдаты и офицеры считали умение тщательно обдумывать каждую боевую задачу. «Отец опять что-то задумал», – говорили все, когда видели, как он расхаживает с заложенными за спину сильными рабочими руками. Он всегда жил и чувствовал открыто, среди людей и грозных трудов фронта, и многие его соратники научились «читать» по движениям его сильных пальцев, насколько сложна задуманная им операция.
«Да уж не он ли это? – обрадовался про себя Сковородни. – Ей-ей, он! Он!»
Петр Семенович быстро зашагал вслед и позвал:
– Галактион Романович!
Тот живо обернулся, сразу узнал старого фронтового друга, и оба крепко обнялись.
До начала заседания съезда они успели обменяться первыми вопросами и сообщениями: где и как началась мирная работа каждого и что достигнуто в работе за эти без малого полтора десятка лет…
Во время перерыва они снова встретились в Георгиевском зале, а после заседания пошли вместе обедать.
Разговор вскоре перешел на темы съезда, потом Травин увлеченно заговорил о своем ближайшем помощнике Володе Семенове.
– Твой молодой помощник, как видно, парень с перспективой, – поддержал Сковородин.
– Я еще успею тебя с ним познакомить, парень хороший и очень обещающий, – с горячим одобрением произнес Травин. – Он так разносторонне показал себя в работе, что был избран делегатом на съезд. И всего ему, инженеру Володе Семенову, двадцать пятый год.
«Немногим старше Пети Мельникова», – вдруг, почему-то волнуясь, подумал Петр Семенович.
– Так вот, этот мой славный Володя, – с мягкой улыбкой, красиво осветившей его крупное бровастое лицо, продолжал Травин, – сказал мне: «Знаете, Галактион Романович, сегодня мне особенно часто приходила в голову мысль, какое счастье с молодых лет участвовать в огромной всеобщей работе, чувствуя себя человеком настоящего и будущего!» А потом добавил: «Не думайте, Галактион Романович, что это вроде лирической декламации с моей стороны!» «Что ты, Володя, – отвечаю я, – многие из нас лишний раз об этом же подумали».
– Вижу, оба вы, старший и младший, – большие друзья, – сказал Сковородин.
– Думаю, что мы с Володей, пожалуй, скоро будем и родственниками! – И Травин тихонько закатился таким добрым смехом, что Сковородин даже с невольной завистью подумал: «Вот и мне бы так же о Пете Мельникове рассказать!»
– Крепко подружился Володя с моей младшей, Светланой. – И Травин с открыто счастливым видом развел руками. – Нынешней весной Светлана сдает свою дипломную работу по архитектуре…
Видно было, что Галактиону Романовичу доставляло удовольствие рассказывать о Володе Семенове, которого он считает не только талантливым инженером, но и своим ближайшим учеником. Правда, было время, когда Травин надеялся, что сыновья изберут отцовскую профессию. Но старший сын стал геологом, средний – искусствоведом, а дочь будет архитектором.
– Вот я и стал думать, – продолжал Травин, – если родным сынам мой многолетний заводской опыт не пригодился, надо загод’я подумать, кому и как его передать. Подобрал я группу способной молодежи… и среди них Володю Семенова. Прямо окажу тебе, это самый выдающийся из всех, а ведь сереньких среди них нет… Ей-ей, ясная и смелая голова у этого парня! И вообще, знаешь, Петр Семенович, я убежден, что каждому серьезному деятелю нашей могучей промышленности приятно вкладывать свой многолетний опыт в это, можно сказать, вечно живое мужание поколений. Ведь и нам с тобой кто-то помогал и доброхотно учил нас.
– Только нам с тобой учиться было куда труднее, – заметил Петр Семенович.
– Так ведь и время было тогда трудное – шутка ли, отразить нашествие четыр-над-ца-ти держав!.. Конечно, бывает иногда, что и многоопытный дядя вдруг подумает: «Эх, как нам-то было трудно, а вам, молодые, вроде раз-два и готово…» Словом, знаешь, как бы перенесшись в прошлое, посмотреть оттуда на сегодняшний день стремительного технического прогресса. То есть со старых и абсолютно бесплодных позиций! – даже яростно фыркнул Травин.
– Эге-ге-ге, друг! – понимающе усмехнулся Сковородин. – Не довелось ли тебе хлебнуть нечто подобное?
– Было такое дело, да, к счастью, скоро прошло! – будто отрезал Травин, и его густые широкие брови усмешливо разошлись. – Понять и отбросить слабость своей позиции – значит прибавить себе силы!.. Вот я тебя сейчас с Володей познакомлю!
Володя Семенов, тонкий, высокий, светлоглазый блондин, с женственно-нежным румянцем на худощавых щеках, напомнил Сковородину Петю Мельникова и своей манерой держаться – скромно, с естественным достоинством, но временами и застенчиво.
Во время разговора Галактион Романович заметил высунувшийся из кармана темно-синего костюма Володи уголок конверта, надписанного знакомым почерком.
– Вижу, Володя, Светлана уже отправила послание тебе вдогонку!
– И очень интересное! – весело вскинулся Володя. Вынув письмо из конверта, он сложил его так, чтобы не видно было половины последней страницы. – Эти строки касаются только меня лично… А вот здесь поручение от Светланы нам с вами, Галактион Романович. Светлана очень просит вас, Галактион Романович, включить в ваше выступление вопрос о новом городе на строительстве нашего будущего металлургического гиганта.
– Вот она, быстроногая наша семилетка!.. Еще только определены границы строительства, а наша Светка уже как бы видит перед собой целый город, красивый, современный!.. Но мое выступление, Володя, едва ли состоится: для всех желающих выступить на съезде никак не хватит времени! Все говорят, что сегодня уже будет заключительное слово Никиты Сергеевича. И, значит, ты, Володя, вот о чем отпиши Светлане: на следующем партсъезде я смогу доложить о том, что строительство нашего сибирского гиганта уже в полном разгаре.
– Спасибо! – снова просиял Володя. – Простите… я пойду… в перерыве я еще успею написать Свете, чтобы сегодня же, авиапочтой… – И Володя, откланявшись, прислонился плечом к стене, а его авторучка быстро забегала по бумаге.
– Так и строчит, не беда, что на весу… Чего не сделаешь ради любви! – ласково усмехнулся Галактион Романович. – Ему приятно прямо со съезда девушке написать… ему и духовный мир ее дорог и близок.
«Духовный мир дорог и близок…»– повторил про себя Сковородин, и снова все пережитое будто опахнуло его своим беспокойным крылом. Если бы его дочь Галина чувствовала духовную жизнь Пети Мельникова, ничего похожего на эту злосчастную историю не могло бы произойти!..
Разве не завидно ему сейчас смотреть на этого влюбленного Володю? А на каком безупречном доверии и уважении построены отношения старшего – Галактиона Травина, храброго генерала Великой Отечественной войны, а теперь очень заметного и уважаемого деятеля нашей тяжелой промышленности, и молодого инженера Володи Семенова! Такие же отношения могли на целые годы сохраниться и между ним, конструктором Сковородиным, и Петей Мельниковым. Оттого и было ему, старшему, так тяжко, что эти равноправные отношения, как нечто неповторимо прекрасное и нужнейшее, вдруг разбились вдребезги.
Когда после окончания заседания старые друзья вышли на морозный ветер, Галактион Романович предложил:
– Пройдемся по Кремлю! Когда представишь себе, какую величественную программу созидания приняли мы на съезде и какие обещания Родине дали, не только душа, но и глаза хотят обозревать что-то величественное!
Сковородин согласился. Оба неторопливым шагом обошли вокруг кремлевских соборов и дворцов и вернулись опять к голубым елям вдоль узорной балюстрады, полюбовались на зимнюю Москву. Потом оба признались, что как в комсомольские годы, так и сейчас испытывают чувство, что с кремлевских высот как бы видится им весь Советский Союз.
Выйдя к Александровскому саду, Травин вдруг сказал:
– Пожалуй, не ожидал я, что так меня взволнует то место в докладе Никиты Сергеевича, где он говорил о притоке свежих сил.
– Да, да! Это сочетание молодых кадров со старыми, – вспомнил и Сковородин. – В чем же причина твоего волнения, Галактион Романович?
Но Травин ответил не сразу.
– Ты знаешь, что мой отец был стрелочником, и я сызмальства ходил с ним проверять пути: не прогнили ли где шпалы, не ослабел ли где костыль, а главное – не треснули ли где рельсы. «Вот, сынок, – скажет он бывало, – гляди и учись: вроде бы и мала трещина, не сразу ее заметишь, а вред от нее большой – лопнет рельс, и крушение поезда неминуемое!» И веришь ли, на всю жизнь мне эта трещина запомнилась: бывает, мала, незаметна, какая-то вроде и случайная трещинка, а прозевай ее – будет беда.
– Что-то я не совсем тебя понимаю, Галактион Романович.
– Сейчас поймешь. Вот сегодня сидит рядом со мной на съезде Володя Семенов, сосредоточенный, счастливый – всем, всем счастливый. Смотрю я на него и думаю: эх, молодой ты мой друг и товарищ, наверняка не сидеть бы тебе здесь и не чувствовать бы себя таким уверенным и счастливым, если бы случилось то, что могло случиться!
– А что же… что могло случиться? – глухо спросил Сковородин.
– Рассказ будет недолгий, но не бесполезный для дела.
*
В номере гостиницы на десятом этаже было светло, уютно, по-домашнему тепло. Рубиновые звезды на кремлевских башнях, как бы плавясь в ночном небе, посылали в сторону тихой комнаты свой струисто-алый свет.
Друзья пили крепкий чай и, казалось, не могли наговориться. Началось с рассказа Травина о Володе, о том, что могло случиться и почему этого не произошло.
После окончания института Володя, тогда еще комсомолец, сразу попал на крупный уральский завод. Комсомольская организация вскоре стала его выделять среди других, его уже метили в заместители начальника цеха. У Галактиона Романовича на примете был другой, правда, не им лично подобранный, а тогдашним начальником цеха. Начальнику механического цеха уже было за шестьдесят; в прославленных не состоял, но, как говорится, «хоть старик звезд с неба не хватает, а работяга». Однако» а последнее время со стороны парткома и завкома, а потом и комсомола стали все чаще слышаться замечания по адресу старейшего начальника: показатели работы цеха, который должен быть одним из ведущих на заводе, просто «приплюсовываются» к общезаводским цифрам, и вот так «натягивают видимость»,
будто механический «не хуже людей». Однажды комсомольское руководство прямо заявило директору завода Травину, что начальнику механического и его заместителю уже пора уходить на пенсию. Это заявление было сделано вскоре после того, как начались разговоры о назначении Володи Семенова… Заместитель старого начальника «подбросил» директору мысль о том, что у Володи Семенова уже, конечно, есть «дружки и приятели», которым и не терпится скорее «протолкнуть мальчишку» на ответственный пост. Начальник цеха и заместитель пришли к директору с жалобой.
– Вообрази, вот сидят передо мной два старых коммуниста, старые бойцы гражданской войны. Советскую власть кровью своей защищали… Двое заслуженных, уважаемых людей пришли ко мне с просьбой… оградить их от притязаний какого-то дерзкого и самонадеянного мальчишки!.. Они возмущены и оскорблены, и я тоже. И неизвестного мне Владимира Семенова я прямо возненавидел: бывают же, мол, в нашем обществе этакие беспринципные молодые честолюбцы!..
Но в парткоме, в комитете комсомола и в завкоме, как вскоре убедился Травин, все организационно-технические предложения Семенова единодушно поддерживались как очень полезные для завода и подлинно современные по уровню технической мысли. Травин не желал этому верить. Семенов представлялся ему ловким хитрецом, с которым он не хотел иметь никакого дела. Но, поскольку ему упорно советовали ознакомиться с предложениями Владимира Семенова, поневоле пришлось встретиться с ним.
Худенький высокий юноша держался скромно и с достоинством. Он не замечал гневно-подозрительных взглядов директора, конечно, потому, что был глубоко увлечен работой и убежден в своей правоте.
– Слушаю я его… и против всяких моих настроений все внимательнее, а потом и с возрастающим интересом. Потом он стал мне свои технические расчеты показывать… и это было интересно!.. В тот день я был чертовски занят, и мы условились с Семеновым о новой встрече. Встретились уже как знакомые люди, и я все тверже убеждался в том, что передо мной не только исключительно способный, но и разносторонне технически развитой, последовательно и остро современно мыслящий человек!.. Как должны на месте выглядеть все изменения, им предложенные, он показал мне все предметно, ясно, талантливо. Старые руководители цеха ничего похожего не могли предложить. Винить их за это не приходится: не у всех на всю жизнь сохраняется сила и острота ума и вообще сила человеческая, думалось мне. Вот у меня, к примеру, железное здоровье, но и ему когда-нибудь придет конец… и будет ли честно и нравственно с моей стороны цепляться за свою директорскую должность? А в данный момент, далее подумалось мне, нравственно ли оставить в цехе все так, как было прежде? И разве нравственно не заметить, не привлечь к общему делу этого ярко одаренного молодого инженера?
Ну! – шумно вздохнул Травин, остановившись перед задумчивым Сковородиным. – Теперь понятно тебе, почему так волновался я, слыша в докладе Никиты Сергеевича советы о взаимоотношениях поколений и открытой встрече свежего притока новых сил?
– Да, кто-кто, а я тебя особенно хорошо понимаю, Галактион Романович… тем более, что у меня такого глубокого удовлетворения своей позицией не может быть… История, о которой в течение многих дней говорил весь завод, еще окончательно не завершена. – И Петр Семенович поведал другу все пережитое за последние месяцы.
Травин очень внимательно слушал и неторопливо расхаживал по комнате, заложив руки за спину и делая характерные, чисто «травинские» движения пальцами. А потом сказал:
– Хотя обе наши истории от разных причин, жизненная основа у них одна для всех поколений. Ведь строительство коммунизма – это, брат, сама жизнь, это как воздух вошло во все поры нашего бытия. Но ведь коммунизм вырастает из социализма не как-нибудь стихийно, так сказать, самотеком…
– …а представляет собой процесс быстрого роста производительных сил общества, – продолжал Сковородин.
– А следовательно, и более интенсивное и разностороннее развитие каждой личности! – И темные глаза Травина зажглись острым, требовательным огоньком.
– И вот, друг мой Петр Семенович, когда мы говорим о нашей общей жизненной и принципиальной основе работы для Родины, для партии, отцов и детей всяческих связанных с этим открытий – никак нельзя забывать!
– Да, открытия… это верно, – раздумчиво поддержал Сковородин. – Вот и мне немало нового открыла известная тебе история!.
– Да, брат, об этой диалектике жизни всегда помнить надо, – продолжал Травин. – С одной стороны, новые поколения вступают вместе с нами, отцами, в эпоху практического построения материально-технической базы коммунизма. С другой стороны, молодое поколение и само пробует свои силы и таланты в этом величайшем в истории созидании. С третьей стороны… нельзя забывать, что этому молодому поколению досталось самое большое наследство достижений науки, техники, культуры, а значит, и большие, чем когда-либо, возможности.
– Что ж, абсолютно естественно, – поддержал Сковородин. – Когда они станут старшим поколением, их дети унаследуют еще больше достижений и возможностей.
– А великолепный, вечно молодой итог нашего коммунистического гуманизма! – воскликнул Травин. – Все, что мы делаем, создается для всеобщего счастья, для мира, наша совесть поэтому чиста – только бы старания в деле да дружбы побольше! Все открыто перед нами, все дороги, все возможности, все богатства, знания, труд, мечты!.. Нет тайн и запретов собственничества, все входы для человека свободны – на земле и на морях наших, на высочайших вершинах и в космосе!.. И поэтому, старик, грани жизни, как ты выразился, у нас так органично близки и дополняют друг друга. Оттого-то, если твердо и верно наметилось у человека, а тем более у коллектива движение вперед, например, к более высокой технике, остановить это движение, как и жизнь, невозможно.
– Да, да. Известная тебе история у нас на заводе именно это мне и показала и многому научила, – признался Петр Семенович. – Но вот…
– Что «вот»?
– Она, по сути дела, уже закончилась, все стало на свое место… и надо сделать какой-то, самый последний шажок…
– Это тебе, как я понимаю, нужен этот шажок, – подчеркнул, серьезно усмехнувшись, Травин. – Люди мы с тобой вроде недурные, в огне и беде испытанные. Однако что другим можно, то нам с тобой, старым коммунистам, морально запрещено. Вспомним, если рельс дал трещину, нужно срочно ликвидировать опасность. Если ты ошибся и осознал это, никоим образом не медли, не топчись на месте, выискивая более «удобные» для этого шага обстоятельства… а больше, товарищ, воли и простоты, простоты!.. Возьми, брат, трубку, вызови вашу экспериментальную автоматическую линию и спроси: «А как у вас, товарищи, идут дела?»
– …И хотелось бы мне вас всех повидать… – полувопросительно сказал Петр Семенович.
– Верно! Повидать, поговорить, чем вам, товарищи, нужно помочь… а уж дальше и подавно нужные слова найдутся.
Друзья расстались поздно, пожелав друг другу скоро встретиться снова.
Петр Семенович уже давненько не испытывал чувства духовной наполненности, как сейчас. Это чувство не только радовало его своей ясной ширью и светом, но и глубочайшей уверенностью и страстным желанием без малейшего промедления сделать то, что он решил сделать, и завтра же!
Так февральским морозным утром, очутившись за своим большим служебным столом, Сковородин твердой рукой взял трубку внутреннего телефона.
– Экспериментальный цех? – спросил он.
В трубке послышался голос Пети Мельникова и сдержанный шумок молодых голосов.
– Добрый день, Петр Семенович, – чуть помедлив, словно переборов волнение, ответил Петя на приветствие, – Слушаю вас.
Молодые голоса сразу смолкли, словно все вместе с Петей Мельниковым приникли к трубке.
У Сковородина незнакомо, горячо застучало сердце. Прижав руку к груди, будто на другом конце провода могли слышать стук его сердца, Петр Семенович просто, по-отцовски предложил;
– Давненько мы с вами не встречались, друзья, во? я и приглашаю вас всех побеседовать… какие вопросы надо разрешить, в чем и как надо вам помочь… Хотелось
бы видеть вас всех сегодня же, но, разумеется, если вы сегодня сможете…
Сковородин услышал, как со всех сторон, подобно рою пчел, зажужжал шепот всей бригады: «Сегодня, сегодня!»
– Мы придем к вам, Петр Семенович, сразу после смены, – ответил Петя.
Откинувшись на спинку кресла, Петр Семенович мгновенно представил себе, как через несколько часов вокруг вот этого большого стола дружно разместятся пятеро молодых людей, пять жизней, связанных с его жизнью и работой. Чувство духовной наполненности, так прочно владевшее им на съезде, снова разгорелось в нем, как добрый сухой костер от свежего ветра. Вспомнился Галактион Травин, верная с ним фронтовая дружба, его заветные мысли вслух и его уверенность, что все это, травинское, испытанное, глубоко выношенное, пригодится старому другу и сохранится у него.
«Да, в самом деле, когда я сохраняю воспринятое, заработанное, выстраданное? Когда сознаю и чувствую, что участвую в огромном общем движении вперед, которое остановить невозможно? И важны не только знания, мною лично накопленные, а прежде всего то, насколько полно я их передаю молодым и, значит, действительно вкладываю в общее движение!»
Уже давно не испытывал Сковородин такого подъемного и глубокого чувства свободы и радости верного решения, как сейчас, и этого счастья ничто не могло поколебать.
Беседа молодых новаторов с главным конструктором и его заместителем закончилась поздно, когда в окнах уже густо засинело небо.
Когда все оживленные и приятно усталые стали расходиться, Сковородин шепнул Пете:
– Галинка мне сегодня призналась, что была у вас недавно… Она знала, что я тебя увижу, и просила меня обязательно звать тебя сегодня же к ней. Она ждет тебя… Я сейчас еду домой… могу тебя подвезти. Хорошо?
– Хорошо… – тихо ответил Петя.
Не прошло и десяти минут, как он очутился в теплой маленькой передней под знакомым матовым тюльпаном.
Дверь в комнату распахнулась, и он увидел Галину, ее глаза, ее протянутые навстречу руки. Она была одета совершенно так же, как в тот незабываемый фестивальный день, когда Петя впервые увидел ее. Тот солнечный жаркий день, как некий блистающий мир счастья и красоты, молниеносно возник в его памяти и будто чудодейственно слился с этим зимним вечером и густым снегопадом в черно-синем квадрате окна.
Пете мгновенно вспомнилось, как два-три дня назад он, потрясенный, обнял ее: она показалась ему хрупкой и слабой, как ребенок. Теперь он видел, как много значила для Галины эта первая их встреча после многих дней разлуки: все в ней распускалось, расцветало. Все, что очаровывало его прежде, возвращалось к ней: уже разгорался румянец, блестели темно-карие глаза, нежно играли брови, дрожь улыбки пробегала по губам.
Все на Галине было то же самое, как и в первый день их фестивальной встречи, и даже темно-каштановая девичья коса лежала совершенно так же на груди, а красная ленточка на крутом завитке пламенела, как гвоздичка. Но в самой Галине чувствовалось и что-то новое, чего он не замечал прежде. Она напоминала тонкое деревцо с едва распустившимися почками, озаренное весенним солнцем, – так и Галину озаряла радость возвращающегося счастья. Оба рядышком сели на ее низенький диванчик, и Галина то рассказывала, как проходило для нее «это ужасное, мучительное время», то обращала к Пете сияющий восторженными слезами взгляд.
– Милый, милый!.. Какое счастье любить тебя!.. Я все, все сделаю, что ты захочешь!
– А если я захочу, чтобы мы больше не откладывали? А если я сию же минуту скажу об этом старшим Сковородиным? И если мы оба пойдем к ним и скажем это? – залпом спросил Петя.
– Ну… скажи, скажи!..
*
Когда час спустя молодые люди вышли на улицу, Галина с тихим смехом прислонилась к Петиному плечу.
– А-ах… этот один-разъединственный бокал шампанского все еще шумит у меня в голове!.. Я же только под Новый год пью шампанское, а сегодня на меня оно ужасно сильно подействовало… ах, в глазах у меня все еще какие-то золотые кружочки так и вертятся! Отчего это? Ах, это от счастья, от счастья!.. А ты? Почему ты молчишь, милый?
– Я? Тоже – от счастья! – шепнул Петя, быстро коснувшись губами ее горячей щеки.
– Помнишь, мама сказала, что более тридцати лет назад, в студенческие их времена, у них была помолвка с папой… а вот сейчас оба они уже отмечают нашу с тобой помолвку. А я при этом слове подумала, что тебе, наверно, покажется смешным это слово «по-молв-ка-а…».
– А что в этом слове смешного?.. «Помолвка» от слова «молвить», «молва»… то есть что-то объявленное вслух… и понятно, с уважением и радостью… как видишь, все понятно.
– Знаешь, а потом я еще раз испугалась, вдруг тебя рассмешит мамина просьба: «Милые мои, умоляю, дайте срок – ведь надо же как следует подготовиться к этому торжеству!» Но ты с таким добрым лицом кивнул, что я чуть не расцеловала тебя за это!.. Ой!.. Я не кажусь тебе смешной?
– Что ты, родная… в тебе все еще впереди.
– Ты хотел сказать «у тебя», «перед тобой»?
