Текст книги "Микенский цикл"

Автор книги: Андрей Валентинов

– Ясно, – усмехнулся я.

– Когда-то ты, ванакт, не позволил одной беззащитной девушке стать подстилкой под твоими воинами. Эта девушка не забыла, и когда все думали, что ты уходишь, она хотела проводить тебя слезами... Не будем о пустом, ванакт Диомед! Ванакт Кеми Мернептах Мериамон шлет посольство...

Поглядел я на нее, губастую, поглядел, залюбовался. Откуда у этой девчонки такая выдержка, такой разум державный? Ей бы не даматом быть – царем! И не из худших. Жаль, страшненькая очень. Но ведь владыкам красота ни к чему...

– Послов двое, оба – приемные сыновья Мернепта-ха. Старший – Месу, воевода Птаха. Младший – Мемносе, воевода Ра [89].

– Вот как?

Забеспокоился Великий Дом, Владыка Двух Венцов. Еще бы! Обложили мои войска Аскалон, а там и до Газы рукой подать. А ведь Газа – это уже Кеми! Рассказывают, в прежние века владыки кемийские имели силу не пускать чужеземцев в свой Номос. Говорят, и сейчас это так.

...И не только говорят. Видел это Дамед-бог, видел Мернептаха-бога в силе ЕГО! Но кто знает? У гиксосов же получилось! И если снова проснется Дамед-бог, если вновь протянет СВОЮ руку...

– Как думаешь, Курос, стоит идти на Кеми? И вновь дернулись худые плечи под льняным хитоном.

– Тебе решать, ванакт. Но Кеми – большая страна, чужая страна. Чтобы править Черной Землей, надо стать там своим...

«...богом», – мысленно добавил я.

– Но остановиться тоже трудно. Только новые победы укрепляют царство. Города Азии открывают тебе ворота, но кто знает, к чему лежит их сердце? Стоит уйти твоим войскам...

Знакомые слова! Будто я снова пью пиво с малоизвестным Исин-Мардуком. Ой, умна губастая!

– Победы – это не все, верховный дамат Курос. Я могу не идти на Кеми, могу остановиться в Аскалоне, но остановиться так, что Азия надолго забудет о непокорности. Ты понял меня, верховный дамат?

И снова ничего не ответила Цулияс, дочь Шаррума, жреца Света-Сиусумми. Но я знал – поняла. Все поняла!

Страх сильнее славы, сильнее милости. На пепле Хаттусы я начал строить Великое Царство. Пеплом Аскалона я воздвигну ему стропила. И смешается пепел с кровью, и застынет гранитом...

Горе тебе, Аскалон, город великий, ибо стоишь ты на дороге в Армагеддон!

* * *

...Только спустилась с небес розоперстая Эос, следом и Кера явилася с криком зловестным.

Я оказался прав: аскалонские ворота нам пока ни к чему. Зато самим аскалонцам они не без надобности. Видать, доспорили там, за стенами, доспорили – решили.

Решились...

– Эге, богоравные, никак у них зубы чешутся?

– По места-ам! К бою-ю-ю-ю!

– Тидид, а ты куда? Да мы сами! Ты же вроде как ванакт!

– Так чего, Капанид, мне теперь только «телепина» гонять?

– Арго-о-ос! Кур-р-р-р-р-р!

 
Бой, о богиня, воспой возле стен Аскалона-твердыни.
Страшный, немало исторгнувший душ достославных ахеян,
Что из-за моря пришли, совершив дел великих премного.
Начали бой аскалонцы, гордынею страшной ведомы,
Дети Астарты Великой, чей храм златостенный воздвигся
Стогнов среди городских. Лишь поднялася Эос над миром,
Керы послышался глас: то отверзлись врата городские,
Тяжкие, медью покрытые. К бою, сыны Аскалона!
Мерною поступью по полю движутся рати.
Вот броненосцы грядут в медно-звонких халебских доспехах.
Вот колесницы несутся, конями борзыми влекомы.
Страшные! Серп остролезвый колесные оси украсил.
Лучники всех впереди, и свистят медножальные стрелы.
Грозно идет Аскалон, но ахеи готовы к сраженью.
Исстари люб им Арей! Ополчились на битву герои.
Словно ко брегу гремучему быстрые волны морские
Идут, гряда за грядой, клубимые ветром-Зефиром;
Прежде средь моря они воздымаются; после, нахлынув,
С громом о берег дробятся ужасным, и выше утесов
Волны понурые плещут и брызжут соленую пену, -
Так непрестанно, толпа за толпою, ахейцев фаланги
В бой устремляются; каждой из них отдает повеленья
Вождь, а воины идут в молчании; всякий спросил бы:
Столько народа идущего в персях имеют ли голос?
Войны молчат, почитая начальников. Пышно на всех их
Пестрые сбруи сияют, под коими шествуют стройно.
Их враг, словно овцы, богатого мужа в овчарне,
Стоя тьмочисленно, млеком наполнив дойницы,
Все беспрестанно блеют, отвечая блеянию агнцев, -
Крик же такой аскалонцев гремел по их рати великой.
Их возбуждает Астарта, ахеев же – боги родные.
Молча на битву грядет воевода Тидид-бранолюбец, на колеснице вздымаясь, с ним рядом Сфенел, Капанея,
Мужа великого, сын, сам же славы отцовской достойный.
Хмурится он, Диомед же, напротив, смеется: люб браноносцу
Арей – и сам он Арею подобен,
Богу ужасному, что ненавистен всем смертным,
Ниже бессмертным. Душа его к битве влекома.
Рати, одна на другую идущие, чуть соступились.
Разом сразилися кони, сразилися копья и силы
Воинов, медью одеянных, выпуклобляшные разом
Сшиблись щиты со щитами; гром раздался ужасный.
Вместе смешались победные крики и стоны
Воев губящих и гибнущих; кровью земля заструилась.
Словно когда две реки наводненные, с гор низвергаясь,
Обе в долину единую бурные воды сливают,
Обе из шумных истоков бросаясь в пучинную пропасть;
Шум их далеко пастырь с утеса нагорного слышит,
– Так от сразившихся воинств и гром разлиялся, и ужас.
Грозно взглянув на врагов, воскипел Диомед благородный
Гневом великим: "Ужель не нужна им пощада?
Смерти-Таната они, что на крыльях летает железных,
Жаждут? Ну что ж, устремимся – и вспомним кипящую храбрость!"
Рек – и с высот колесницы с оружием прянул на землю.
Страшно медь зазвучала вкруг персей царя Диомеда,
В бой полетевшего; мужа храбрейшего обнял бы ужас.
Глянули боги на землю, и слово родилось златое:
«Горе тебе, Аскалон! И мужам аскалонским всем – горе!»
 

– Ну мы им и дали, Тидид! Ох, дали! Прямо как под Фивами, да?

– Горек глоток из чужого колодца!

Хей-я! Хей-я!

Тленом разит запах хлеба чужого!

Хей-я! Хей-я!

Солнце чужое огнем обжигает!

Хей-я! Хей-я!

Небо чужое – могильные плиты!

Хей-я! Хей-я!

Горе тебе, Аскалон!

Велик ты, город славный, город посреди пустыни, город на двугорбом холме. Высоки твои стены, крепки башни, и муравьями кажутся люди, суетящиеся у их подножий.

Славен ты, Аскалон, город Астарты, город Иштар Неистовой, чей храм ярым золотом горит на самой вершине. Но не поможет тебе, Аскалон, твоя многолюбивая богиня, и башни не помогут, и стены не спасут. Прогрызут муравьи камень, и рухнет твердыня, и рыжее пламя взметнется к самому небу, к обители Светлых Асов. Мне не нужна твоя покорность, Аскалон, город Астарты, не нужно золото твоих храмов и невинность твоих дев. Ничего от тебя не нужно Диомеду Тидиду, Дамеду-ванаке – кроме гибели твоей. Погибни, Аскалон, во имя славы моей, во имя страха, во имя Великого Царства.

Горе тебе, Аскалон! Горе! Призрак Армагеддона встает над тобой.

Пять дней попросил Сфенел, басилей Аргоса, сын Капанея Исполина, на то, чтобы подготовить смерть города. Послы Великого Дома, Владыки Двух Венцов Мернептаха Мериамона, ванакта Кеми, прибыли на третий.

Чуяли, видать!

И когда красный корабль под желтым парусом ткнулся носом в скалистый берег, я уже знал, что услышу. Не смог погубить Мернептах своего врага в Ливии, не сумел остановить в сирийской пустыне, не напугал стенами Аскалона.

...А может, не только Дамед-бог увидел в ту ночь красно-белое мерцание над Номосом-Кеми? Может, и Мернептах, бог-хранитель Черной Земли, увидел ЕГО? Увидел – понял: ОН может войти в Номос-Кеми.

ОН МОЖЕТ!

Значит – мир? Значит, граница Великого Царства ляжет меж двумя Номосами? Собачья Звезда замрет над Аскалоном? Впрочем, к чему спешить? Весы еще колеблются, пряжа Мойр еще прядется, и наши судьбы, и судьбы миров – на коленях у богов.

Не исчислено, не взвешено, не разделено.

Даматом церемоний я так и не обзавелся. Может быть, оттого, что так и не привык к этим самым церемониям. Да и к чему? Это для какого-нибудь басилеишки, владыки полутора деревень, важно чести не уронить, восседая на троне и щеки надувая. Ну и, разве что, еще для Агамемнона, конечно.

...Неужели в самом деле сгинул носатый? Жалко? Ну, не то чтобы жалко...

А Дамеду-ванаке, владыке жестокому, можно и на камешке посидеть, послам внимая. Особенно когда за спиной – не евнухи придворные, не вельможи толстопузые, а воинство превеликое в силе своей да еще осадная башня виду ужасного (расстарался Капанид, выстроил чудище!).

Убедительно!

А еще можно вождей-союзников усатых да чубатых пригласить – прямо с булавами да секирами. Еще убедительней будет! Добро пожаловать, гости дорогие, долгожданные!

Камешек быстро нашелся – как раз у подножия башни-"Быка". А усатые-чубатые сами прибежали – на послов кемийских поглазеть. Надо же знать им, кого рубить-резать предстоит!

Итак...

– Великий Дом, Владыка Двух Царств, Владыка Двух Венцов Государь-Бог Мернептах Мериамон, жизнь, здоровье и сила, шлет привет младшему брату своему Диомеду-ванакту и о его здоровье спрашивает...

Лихо переводит Курос-дамат, слово в слово успевает.. Впрочем, пока можно не слушать, обычно все... Разве что насчет «младшего брата» интересно. Все-таки «брат»!

А вот поглядеть стоит. Есть на что!

– ...и здоровья тебе, Диомед-ванакт, всяческого желает...

Эфиоп – черный, как ночь безлунная (куда там Эвриалу!), губы темные навыворот, зубы мрамором проконесским белеют, плечи в ворота не пройдут. На груди – Гор-Сокол золотом сияет, на чреслах передник – тоже в золоте. Хорош сынок у Владыки Двух Венцов! Впрочем, оба хороши. Знал ванакт Черной Земли, кого послами направить. Смотри мол, Дамед-ванака, на моих лучших воевод, на сыновей моих. Смотри – думай!

Эфиоп – младший, потому и говорит первым. Мемносе это, воевода Ра. Молодой, меня не старше. Улыбается... Или просто зубы скалит? Ладно, ответим.

– Приветствую послов брата моего, Великого Дома, Владыки Двух Царств...

...Брата, гости дорогие, брата! А кто старший, кто младший, еще увидим!

Переводит Курос-дамат, языком прищелкивает, слова мудреные кемийские словно орешки раскалывает. А я на второго посла смотрю – главного. На Месу, воеводу Птаха. Этот не о здоровье – о деле говорить станет. Мрачен Месу, старший посол, ой, мрачен!..

– ...А тем, что здоровье брата моего, Великого Дома, Владыки Двух Царств, Государя-Бога Мернептаха Мериамона, жизнь, здоровье и сила, отменно, счастлив весьма...

Лет сорок этому Месу. Под кожей загорелой мышцы бронзой набухли, поперек рта – шрам рваный, и на плече шрам, и на шее. Тот еще волчина, видать! Ну, Гор-Сокол на груди – это понятно, по чину положено, а вот лицо... Мемносе – эфиоп, а этот кто? Сириец? Финикиец?

Ох и мрачен!

– ...От себя же скажу тебе, Диомед-ванакт, что за честь почту с твоим воинством на бой выйти, ибо воины твои – воины храбрые, сам же ты – лев отважный. Проломил ты чресла царю хеттийскому, чего от века не бывало. Но не о войне будет речь наша – о мире!

Прошелестело вокруг, переглянулись чубатые да усатые, союзники мои кровожадные, недоуменно этак переглянулись. За тем ли сюда шли? Улыбнулся мне Мемносе-эфиоп, воевода Ра, поклонился. И я улыбнулся белозубому. Ишь, завернул, приятно даже!

...А слово-то сказано. «Мир»! Не «война»!..

Отошел назад Мемносе, место старшему уступая. Шагнул ко мне сириец-финикиец Месу.

– Ты... ты...

В первый раз сбился Курос-дамат, голосом дрогнул. То ли от того, что трудно рождались слова посольские, через рот рассеченный пробиваясь, то ли от иного чего.

– Ты, собака ахейская, вожак стаи шелудивых псов, радуйся! Ибо отец мой, Великий Дом, Владыка Двух Царств, Владыка Двух Венцов Государь-Бог Мернептах Мериамон, жизнь, здоровье и сила, согласен даровать тебе, собаке, мир!..

Замер я, ушам не веря. Кто сошел с ума? Курос, я, посол-воевода? А вокруг уже не шелест – гул. Недобрый, зловещий...

– ...Но мир этот получишь ты, собака ахейская, когда приползешь на брюхе своем к подножию трона Владыки Двух Царств, и прах под ногами его облобызаешь, и принесешь дань тяжелую, и обязуешься служить ему, как пес служит своему хозяину. Ибо ты – блевотина грязная, ибо ты – мерзость под солнцем, а твои союзники – вши в шерсти собачьей...

Взглянул мне в глаза Месу, воевода Птаха. И Тартар был в его взгляде.

Взметнулись секиры, рванулись вперед фракийцы и шардана, сомкнулась стена гетайров, посла неразумного спасая, бросился вперед черный Мемносе, рот товарищу своему зажимая:

– Нет, нет! Отец хочет мира! Отец хочет мира!.. Поздно!

– На Кеми! На Кеми! На Кеми! Смерть послам-ублюдкам! Смерть Мернептаху-собаке! Смерть! На Кеми! Веди нас, Дамед! На Ке-е-еми-и-и!!!

– Теперь их не удержать, ванакт. Даже если ты откажешься, они пойдут на Кеми сами...

Спокойно лилась речь Куроса, верховного дамата. Только в глазах... Что-то странное было в глазах Цулияс, дочери Шаррума, жреца Света-Сиусумми. Все годы прямо смотрела она, теперь же...

– Шардана, туски и фракийцы поклялись на крови отомстить за оскорбление. Дарданы тоже. Твои воины...

– За моих не волнуйся, Курос, верховный дамат! – не выдержал я. – Они знают, что такое приказ!

...Хоть и пришлось у Фоаса, братца моего куретского, копье из рук вырывать. Все рвался с Месу переведаться.

– А что ты скажешь, дамат верховный?

Не сразу ответила Цулияс, дочь Шаррума, жреца Света-Сиусумми. Дернула губами пухлыми, поглядела странно.

– Если бы меньше знала тебя, ванакт Диомед, то решила бы, что ты подкупил посла...

Что-о?

– ...Но это не так, хотя, может быть, тебе и стоило это сделать. Я говорила с Мемносе, воеводой Ра...

«Говорила»! Не иначе, надоело девчонке играть в Куроса-дамата. Или не о том сейчас ее мысли.

– Мемносе в ужасе. Великий Дом приказал договориться с тобой, ванакт, предложил самые выгодные условия. Кеми хочет мира!

– Но почему?.. – не выдержал я.

– Месу – изменник. Я узнавала – он приемный сын Рамзеса, отца Мернептаха, родом из народа хабирру, которые уже много веков живут в Кеми. Недавно он поссорился с Великим Домом. Кажется, речь шла о том, что кемийцы обижают его соплеменников, заставляют их строить каналы и лепить кирпичи. Месу не смог ничем им помочь...

– И решил отомстить Мернептаху, – понял я. – Спустить на него шелудивого пса Диомеда. Неплохо!

И ты, Великий Дом, Владыка Двух Царств, ведаешь, что такое измена! Измена – вечная супруга царей...

– Но почему ты сказал... сказала, что я должен был подкупить этого хабирру?

Дернула плечами, в сторону отвернулась, словно там, на красной шатровой ткани, ответ написан. Все годы прямо смотрела Цулияс, дочь Шаррума, жреца Света-Сиусумми, мой верный дамат Курос.

Не смотрит уже.

– Тебе не захочется слушать меня, ванакт Диомед. Тебе и так наговорили сегодня...

Не выдержал. Встал, за плечи девчонку взял. Повернул.

– Сядь!

Присела на скамейку резную, финикийскую, губы пухлые щелочками сжала.

– Говори!

Подняла взгляд, улыбнулась грустно.

– Тебе помогают боги, ванакт Диомед. Или демоны. Или ты сам – демон.

– Не о том, – вздохнул я, уже ничему не удивляясь. – Я должен был подкупить посла...

– Чтобы он нарушил приказ и разжег войну. Все просто, ванакт Диомед, сын Тидея! Твое войско послушно приказу, твои союзники – нет. Да они тебе уже не нужны, они опасны. А теперь, когда кровь ударила им в печень, все эти шардана и туски пойдут на Кеми – под стрелы Мернептаха. Великий Дом окажет тебе великую услугу – избавит от беспокойных друзей. А ты возьмешь Аскалон, разрушишь его до основания, чтобы вся Азия содрогнулась, потом заключишь выгодный мир с Кеми... Вот оно, твое Великое Царство, правда?

– Правда, – кивнул я. – Это правда, Цулияс, дочь Шаррума, жреца Света-Сиусумми. И это Великое Царство построили мы с тобою, верховный дамат!

Дрогнуло ее лицо – на миг единый, на малую капельку воды в клепсидре.

– За эти годы я хорошо узнала тебя, ванакт Диомед. Ты – не мудрый правитель, не тот, кто возводит царства. Ты – воин, ты – разрушитель. Но боги за тебя, тебе не приходится даже стараться! Знаешь, я уверена, что даже если ты сейчас все-таки начнешь войну с Кеми, то все равно победишь. Мернептах воюет на севере и на юге, за порогами Нила, момент очень удачный... Как тогда, когда ты сжег мою Хаттусу, ванакт!

Побелели ее темные глаза, блеснули светлым железом.

Не забыла. Не простила.

...Почему-то вспомнился хеттийский кинжал, тот, что нашли на трупе Эриния-аэда.

– Демоны хранят тебя, демоны защищают, демоны даруют удачу... Я не буду больше служить тебе, ванакт Диомед!

Вот как? Я протянул руку, сжал пальцы на ее подбородке, подождал, пока в темных глазах блеснут слезы.

– Будешь! Ты будешь служить мне, Курос, верховный дамат, пока я хочу этого! Пока я не построю Великое Царство! Мое Царство!

– Но зачем? Зачем?

Дернулась, отбросила мою руку, вскочила.

– Даже царю, даже ванакту, даже владыке мира нужен свой дом, свой сад, женщина, которую он обнимает ночью! Ведь он тоже человек! А где твой дом, Диомед, сын Тидея? Где твой сад? Где твоя женщина? У тебя нет ничего, кроме пепла и крови под ногами! Ничего – потому что тебе иного и не надо. Так зачем тебе царство? Скажи, зачем? Скажи, ты еще человек?

Крикнула – как ударила.

Не ответил я, хоть и прост был ответ.

...Дом – чужбина, сад – Поле Камней, женщина – в Темном Аиде... Хоть я еще и человек.

Человек? Демон? Или просто тьма из Эреба, гнев Божий над Азией?

Кто я?

«...А ты, Дамед, владыка жестокий, до неба вознесшийся, – до ада низвергнешься, ежели не выслушаешь слово, что было мне от Ахве-Господа! Ибо мнишь ты себя сильным, но ты лишь песок под ногами Его, лишь пыль в устах Его, хрупок ты, как слюда, перед Его страшной яростью!.. А посему, Дамед, владыка жестокий велю тебе идти в землю Ездралеон, к Гилгалу-камню...»

* * *

– Ну ладно, Тидид, как скажешь, подождем еще несколько деньков, погодим стены крушить. Но почему?

– Это приказ, богоравный Сфенел Капанид, басилей Аргоса!

– Еще и обзываешься...

– Доблестные фракийцы! Храбрые шардана! Мужественные туски! Великие воители-дарданы! Знаю я, как велик гнев ваш против Кеми, против Мернептаха-царя, чей грязноязыкий посол дерзнул оскорбить нас всех. Но война – искусство богов, победа – в их руках. А боги завистливы. Знайте же, что завистливые боги развязали грязный язык послу Великого Дома. Сильны боги Кеми, в их воле погубить каждого, кто без их дозволения попытается вступить в Черную Землю. А потому я, Диомед, сын Тидея, Дамед-ванака, ваш друг и союзник, прошу и требую: ждите! Час близок! Но пока – ждите!..

– Мне некогда, Фоас. Вернусь дня через три, поговорим.

– Э-э, брат Диомед! Тут такое дело, брат Диомед, такое дело интересное, понимаешь! Амфилох-басилей человечка прислал, да. Такого хитрого, да. Этот человечек гонца хеттийского в лицо знает, да. Гонец приедет, предателя, что нас врагу продает, искать станет, чтобы все тайны от него, негодяя, узнать. А мы тихо пойдем, а мы тихо поползем, все увидим, все приметим, предателя к тебе на веревке притащим...

Но мне уже все равно. Почти все равно. Дорога на Ар-Магеддон осталась за спиной.

Земля Ездралеон, камень Гилгал...

АНТИСТРОФА-II

Хорошо, когда незачем спешить! Хорошо, когда торопишься не ты, а дорога, и не тебе – дороге отмеривать долгие часы дневных переходов, указывать места привалов и ночевок. От колодца к колодцу, мимо пастушьих шатров, мимо лохматых овец, дремлющих под беспощадным со лнцем, мимо злых худых коз, не щадящих последние травинки между пыльных камней...

Ездралеон – каменистая пустыня. Ездралеон – пастушье царство.

– Почти Этолия, ванакт! Гор, правда, нет, и леса нет, и рек нет, и ничего нет. А так очень похоже, понимаешь! А почему похоже? Овцы есть, молоко кислое есть, городов, чтоб они пропали, нет...

А по ночам – белые огромные звезды, молчаливые, близкие. Опустилось меднокованое небо вниз, в вершины холмов уперлось. Не упадет! Прочно стоит земля Ездралеон, древняя пастушья держава. Отражаются звезды в кремнистых скалах, рассыпая огонь дробными искрами. Тихий шепот ветра, тихий шепот дороги, тихий шепот звезд...

– Смотри, Мантос, а созвездия-то не такие, как у нас! И Медведица ниже, и Кефей не виден. А все равно – здорово!

В темных полотняных шатрах – молчаливые люди. Им не о чем говорить со случайным путником. Разве что налить ему воды, насыпать в миску вареной чечевицы, нацедить кислого молока. Бедны цари пустыни, владыки каменистой земли Ездралеон, но не страшна им чужая пята, ибо нечего делать гордым завоевателям здесь, в пастушьем царстве. Поэтому молчат гордые пастыри овец – неулыбчиво, спокойно. Только когда очень попросишь, только когда выпьешь холодного овечьего молока...

– За теми холмами Гилгал-камень, о чужеземец. На высоком холме стоит, не спутаешь. Поставил его там праотец наш Абрагам бар-Фарра, когда приехал сюда из земли Уц, из Ура Халдейского...

Ездралеон. Пастушье царство. Что делать Диомеду Дурной Собаке у камня Гилгал, воздвигнутого Абрагамом из земли Уц?

«...А посему, Дамед, владыка жестокий, велю тебе идти в землю Ездралеон...»

Зачем я Ему?

* * *

Жертву приносят кремневым ножом. Не бронзовым, не медным. И резать горло нужно ровно, не наискось, и кровь должна литься на камень, а не на землю.

Опустила голову худая овца, молчит, бедная.

Чует...

Почему-то думалось, что сюда меня не пустят. Почему-то думалось, что придется повернуть назад...

Уже дорогой я понял, что ошибся пророк, обличавший меня на базаре в Аласии. Ошибся – или не разобрал того, что услышал в грезах своих. Стоит Гилгал-камень посреди земли Ездралеон, на высоком холме у дороги стоит. Но...

Но кто мне ответит? Чей алтарь вкусит крови овцы-бедолаги? Племенной божок, владыка каменистой пустыни? Разве он – Единый? Разве он – Тот, Кем сотворены все Номосы, все миры? Тот, Кто и есть мир? Собираются раз в год у Гилгала-камня пастухи окрестные, кропят алтарь кровью, о поголовье обильном просят. О чем еще просить им? Не о Великом Царстве, не о судьбах Азии! Они и слов таких не слыхали, ни к чему здесь такие слова.

А этот их бог – слыхал? Знает? Бог бродячих пастухов, покровитель шатров и овец. А то, что зовут его Ахве-Единый, то просто понять. Не видели пастухи здешние другой земли, единственная она для них. И они сами – единственные, забытые временем среди этих холмов. Так откуда иным богам взяться? Одна земля, одно племя, один бог. А может, в далеком Уре Халдейском услыхал праотец Абрагам сын Фарры про Единого, услыхал, соплеменникам поведал.

Странно глядели на меня пастухи, неподалеку от Гилгала шатер разбившие. Не осуждали, дивились скорее. Что, мол, ты ищешь, о чужеземец, возле нашего камня, у нашего бога? Свой у тебя бог, к нему иди, у него проси. Но пустили все же. Даже кремневый нож дали, даже про то, как горло овце несчастной резать, объяснили. Я – гость, гость их шатра, гость их бога...

Уходить поздно, я уже здесь. Что же ты скажешь мне, пастуший бог?

Пастуший бог молчал.

Да и кому говорить? Холм, венец густых кустов на вершине, узкая тропа, исчезающая среди темной зелени, за нею – груда камней, поросших желтоватой травой. Еще один камень, плоский, грубо околотый чьей-то неумелой рукой, в землю врыт – алтарь, не иначе.

Гилгал. И Диомед Дурная Собака, Дамед-ванака у груды камней.

Один.

Увязались за мною было верные гетайры, да только я и слушать не стал. Чем они помогут? Разве что подивятся вволю. Чудит, мол, Диомед-родич, тысяча богов вокруг, а он зачем-то к тысяча первому поехал, понимаешь!

Молчал Гилгал, груда камней на вершине. Молчал пастуший бог. Я вздохнул, поглядел в темнеющее закатное небо.

Здесь ли Ты, Единый?

Острым был кремневый нож. Прямо на камень хлынула темная кровь. Прямо к первым звездам вознесся горьковатый жертвенный дым...

– Я здесь, Единый! Я, Диомед, сын Тидея, я, Сияющий, знающий о Тебе, я, покоритель Востока, здесь! И если Ты тоже здесь, ответь!..

Почему-то пересохло горло. Почему-то дрогнули пальцы. Ничего не изменилось, все так же молчат камни, все так же тихо шелестит кустарник вокруг.

– Я здесь, Единый! Я, Диомед, сын Тидея. Ты звал меня, Ахве, я пришел...

Тихо, пусто... Но почему так страшно? Почему ладони...

– Я здесь...

Сухо затрещали ветки. Затрещали, дрогнули, выстрелили нежданным огнем. Рыжим было пламя, как то, в котором погибла Хаттуса...

Услышал.

Ответил.

И пламя – слова Его!

Я обернулся, пытаясь найти выход. Поздно! Не уйти, не скрыться. Огненный венец вокруг Гилгала. Огненный венец вокруг меня. Все сильнее пламя, все выше. Опалил жар веки, но не закрывались глаза – как в ту ночь, когда мой НАСТОЯЩИЙ Дед пообещал мне великую славу...

– Долго ты шел ко Мне, раб Мой Диомед!..

Кто это говорит? Огонь? Я сам? Или кто-то Другой шевелит моими губами?

...А пламя все выше, под самыми небесами, и вот уже огненный шатер сомкнулся над вершиной, закрутился вихрем, обжег кожу сухим жаром.

– Или забыл ты, Диомед, владыка жестокий, неблагодарный, что ты лишь пыль в устах Моих, лишь пепел под стопою Моею? Услышь же волю Мою от слова до слова, дабы исполнить ее под угрозой гнева Моего тяжкого, ибо так повелеваю Я, АХВЕ-СУЩИЙ, Я, БОГ ЕДИНЫЙ!..

Загудел рыжий огонь, языками палящими ко мне метнулся... Но страх уже исчез, сгорел в первых искрах нежданного пламени.

И это Единый? И это Творец миров? И это Тот, Кто и есть мир? Разве Он станет грозить и сердиться?

– И бойся, Диомед, нарушить волю Мою, ибо Я – Бог ревнивый, немилосердный...

И словно пропало все – ревущий огонь, горячие камни, запекшаяся кровь на алтаре. Где Он? Разве Он говорит со мною? Одуревший от скуки пастушеский божок решил напугать случайного гостя, словно племенной вождь, ведущий в бой дюжину грязных козопасов. Пламя, молния, морская волна... Божки грозят, пугают гневом, ибо знают, что Человек может распрямиться...

– Слушай же Меня, Диомед, раб Мой! В рабстве у царя Кеми сейчас Мой народ, в рабстве жестоком, немилосердном. Ведаешь ты об этом, но не желаешь помочь, не желаешь споспешествовать ему. Но теперь это Моя воля! Помоги народу Моему, сделай так, чтобы познал он свободу, чтобы из рабства сам вышел, чтобы пошел туда, куда Я велю...

Хорошо ли смеяться пред ликом божьим? Может, и плохо, но как удержаться? Обрадовался божок пастушеский, повелитель шатров и овец, что забрел к нему Дамед-ванака. Ну, как не порадеть за народец свой? Сослужи, мол, службу, гость, поспособствуй. А не то Я тебя!..

...А что это за народ такой, о котором я знаю? Уже не хабирру ли, за которых Месу-изменник, посол грязноязыкий, вступался? Те, что в Кеми каналы роют и кирпичи лепят?

– А если выполнишь ты волю Мою, если поможешь народу Моему, то наполню Я твой шатер богатством, и приумножатся стада твои, и жены твои, и заполнят твои потомки землю...

Пожал я плечами, про жен да стада услышав. Чего еще ждать от пастуха? Что он еще может пообещать?

Странное дело, вроде как горло отпустило?

– Ведома мне теперь воля Твоя, Ахве, пастуший бог, – вздохнул я. – Выполню я ее, нет – не ведаю еще. Но только не нужна мне Твоя награда, ибо нет у меня стад, и потомков нет, и родной земли. А гнев Твой – пустой, пастуший бог! Сто раз обходила меня смерть, а если в сто первый не обойдет, что с того? Человек – смертник, чем его напугаешь? Ты не страшнее Таната!..

Не договорил. Не договорил, ибо понял – некому меня слушать. Вместо огненного шатра, вместо рыжего пламени – тихое вечернее небо. Холоден камень, и недвижно стоят вокруг Гилгала зеленые кусты... Ушел. Меня не дослушал.

Не поладили мы с пастушьим богом!

Костру я не удивился. Мало ли кто забредет переночевать у подножия холма? Темноте удивился, из которой огонек желтый светил. Сколько я у Гилгала пробыл? Полчаса? Час? А ведь уже ночь!..

Коня я оставил у ближайших шатров, где стали лагерем мои гетайры, идти пешком по неровному камню не хотелось... Да и не спешил я никуда. Пусто было на душе, холодно. Словно обманули меня, солгали...

Зачем я шел сюда, к пастушьему богу?

А костер горел так ярко, а огонь пылал так близко...

– Мир тебе, путник!

Немолодой, но и не старый, в темной бороде – легкая изморозь седины, на плечах плащ серой шерсти, на голове – талаф, витым шнурком перетянутый. Пастух. Обычный пастух.

...Разве что руки приметные – крепкие, сильные, в тяжелых мозолях.

– Мир тебе, – кивнул я. – Мое имя – Диомед, сын Тидея, а в этих местах меня зовут Дамед...

Дамед – кто? Ванака? Бог?

– Дамед бар-Тадай, – усмехнулся пастух. – Садись, бар-Тадай, мой гость, к огню. Ночи холодные, ни к чему блуждать между холмов...

Я протянул ладони к желтому пламени, огляделся незаметно.

...Нехорошо вышло! Вроде как напросился к человеку в гости, будто у него иных забот мало. Здешние пастухи – народ вежливый, не откажут, последним куском поделятся. И серебра не возьмут. А ведь бедны – беднее наших этолийцев.

– Меня зовут Элохи-пастух, иногда – Элохи-пастырь.

Племя поручило мне следить за Гилгалом, встречать гостей...

– Ясно, – вновь кивнул я. – Рад с тобой познакомиться, многоуважаемый Элохи-пастырь. Но... где же твои овцы?

И действительно – ни овец, ни шатра. Даже собаки нет. Просто человек у огня.

– Мои овцы близко, – улыбнулись утонувшие в темной бороде губы. – И далеко тоже... Преломим хлеб, мой гость, Дамед бар-Тадай!

Огромная ладонь протянула мне лепешку. Теплую, чуть подгорелую с левого бока. Хрустнула толстая корка, покачал головой Элохи-пастырь.

– Много лет я провел возле Гилгала. Много лет слышал Его голос... Ты, кажется, не поладил с Ним, гость мой бар-Тадай?

Почему-то я не удивился вопросу.

– Не поладил, многоуважаемый Элохи-пастырь. Что поделать? Я шел к Ахве, к Богу Единому...

– А нашел гневливого племенного божка, который обещал приумножить твоих жен и твои стада?

И вновь я не удивился. Наверное, не мне первому пришлось возвращаться ни с чем.

– Я из далекой земли, многоуважаемый Элохи-пастырь, из другого... Номоса...

Слово, неведомое в этих краях, тут же показалось чужим, лишним. Но тот, кто сидел у огня, кажется, понял. Или это мне только почудилось?

– Из другого... мира. Там знание о Едином – великая тайна. Здесь, на Востоке, в Азии, о Нем знает почти каждый, но что толку? Его святилище – всего лишь алтарь бога здешних пастухов.

Сказал – и тут же пожалел. Но не обиделся Элохи-пастырь. Задумался.

– Ты видел разные... миры, гость мой Дамед бар-Тадай. Поэтому для тебя Он – Бог всех миров. Пастухи в Ездралеоне даже не знают, что есть иные земли за этими холмами. Значит, для них Он тоже – Единый.

Вздрогнул я, свои же мысли вспомнив. Неглуп, видать, Элохи-пастырь!

– Значит, ты пришел куда нужно, гость мой бар-Тадай. И зря ты обиделся на Него! Ведь чего желают люди? Все того же – много овец, много жен, много добра... Он предложил тебе то, что нужно всем.

Тихо шелестел ночной ветер. Тихо горел огонь. Тихо звучали слова Элохи-пастыря.

– Ну, а если ты хочешь иного, почему бы тебе не сказать Ему? Ведь ты для этого и пришел.

Развел я руками, ближе к огню подсел. Поздно об этом. Я не услышал Его, Он – меня...