Текст книги "Микенский цикл"

Автор книги: Андрей Валентинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 58 (всего у книги 60 страниц)

И мама тоже права – нужно умирать вовремя!

– Эге, Диомед! Да чего с тобой такое? Отвернулся я от его протрезвевшего взгляда.

– Ничего... Заживет!..

АНТИСТРОФА-I

Мы пришли слишком рано. Гелиос Солнцеликий еще не успел на своей золотой колеснице к полудню.

– Вольно-о-о!.. Щиты к ноге-е-е!

Обе сотни выстроились у опушки. Густой, подернутый осенней желтизной лес покрывал крутой склон, расползаясь влево и вправо, по всей горной гряде. Такое я уже видел – в Этолии и позже – в горах Антиливана.

– Лучники! – поморщился лавагет Ром, кивая на молчаливый лес. – Отойти бы подальше, ванакт!

Я пожал плечами. Беречься всегда надо, но здесь мы не враги – гости. Да и не пробьет стрела с кремневым наконечником панцирь – даже с полусотни шагов.

– А хороши, Тидид! – усмехнулся Идоменей, глядя на замершую фалангу. – Не зря учили!

Я тоже улыбнулся. Не зря! И пусть шлемы съезжают набок, пусть копья торчат, как пшеница после бури... Впервые я взял с собой в поход давнов. Уже не волков – людей. А ведь еще полгода назад они даже меч боялись взять в руки!

...А вот море давны до сих пор не любят – как я когда-то. Зато певкеты и мессапы охотно топают по черным палубам. Недавно первая пентеконтера с моряками из вчерашних охотников и собирателей кореньев лихо прошлась вдоль всего побережья.

– Бронза! – уже без улыбки проговорил Минос Идоменей. – Понимаешь, Диомед?

Бронза?

– Олово хрупкое, медь – мягкая. Нас, ахейцев, мало, горстка всего. А они пока еще дикари. А вот вместе!..

Я поглядел на застывший у дороги строй, на молодые, слишком уж серьезные лица...

«Звонкий камень» на плечах таскать – не шутка!

– Еще не бронза, Идоменей. Но станут. И бронзой, и железом...

– Они пришли, ванакт!

Я кивнул. Солнцеликий в зените. Ожил желтый лес.

– Бар-р-р-р-р-ра-а-а-а-а-а!

Размахивали копьями, рассекали воздух деревянными палицами, трясли кремневыми топорами. Высокие, широкоплечие, в звериных шкурах, босые.

– Бар-р-р-р-р-ра-а-а-а! Бр-р-р-р-рути-и-и-и! Бар-р-р-р-р-р-р-ра-а-а-а!

Не строй – толпа. Но с такой толпой даже Золотые Щиты не спешили бы скрестить копья. Рядом негромко хмыкнул Ром Эматионид. Я понял его, моего лавагета. Почти половина тех, что нас встречали, – женщины. В таких же шкурах, с такими же кремневыми топорами.

Брутии – гроза здешних гор. Непобедимые, страшные, жестокие.

– Бар-р-р-р-р-ра-а-а-а-а-а!

Я оглянулся, поднял руку. Серебристым криком грянула труба. Глухо загремели бронзовые щиты.

– Ар-гос! Ар-гос! Дав-ны! Дав-ны! Дав-ны! Знай наших!

Толпа замерла. Кто-то высокий, не в шкуре – в цветном, шитом золотом плаще, закосолапил ко мне.

Пора! Поправил фибулу на плече, шагнул навстречу.

– Будь силен!

– Бар-р-ра! Будь силен и ты, Маур-р-рус!

Плащ сидел на этом парне, как на быке, – женская хлена. Медвежья шкура была бы ему более к лицу.

– Пр-р-рисоединяйся к нам, непобедимым бр-р-ру-тиям, деус Маур-р-рус! Вместе мы р-р-расщелкаем этих тр-р-русов луканов! Мы поделимся с тобой добычей, мы постр-р-роим тебе жер-р-ртвенник из камня, ты выбер-р-решь себе самую кр-р-расивую девушку!..

Ну, конечно! За тем сюда и шел.

– Луканы недостойны называться людьми, называться мужчинами. Мы – не р-р-разбойники, деус Маур-р-рус! Те из луканов, кто достоин дер-р-ржать в р-р-руке копье, сами пр-р-риходят к нам!..

Брутии и луканы – извечные враги. Лесные охотники, живущие в шатрах из звериных шкур, – и пахари, умеющие строить большие села за густыми частоколами. От их постоянных войн содрогалась земля.

– Слыхал ли ты, деус Маур-р-рус, что подлые луканы дер-р-ржат в р-р-рабстве своих же сор-р-родичей, пр-р-ро-дают их за долги в чужие кр-р-рая? А мы – вольные люди, мы – непобедимые бр-р-рутии!..

Распелся! А вот в последней войне эти самые подлые все-таки расколошматили непобедимых. Потому-то меня и позвали – для того, чтобы деус Маурус Великое Копье подсобил. Или...

– Если же ты пр-р-редложишь нам заключить мир-р-р, то этот мир-р-р должен быть поистине спр-р-раведливым – и в нашу пользу, ибо нет такой обиды, котор-р-рую бы не нанесли нам подлые луканы!..

Я будто бы случайно оглянулся, еще раз полюбовавшись ровным строем моих давнов. Детина в плаще тут осекся, принялся чесать пятерней свою буйную гриву.

Задумался.

Воевать я, конечно, не собирался – ни с теми, ни с другими. Но мирить давних врагов следовало только так – с войском за спиной.

Будь силен!

– Вот я и говорю, деус Маурус, что мир...

Ага, уже не рычит! Только вот беда – мирились брутии с луканами постоянно – и тут же вновь принимались за старое. Тут бы чего ненадежней придумать!

...С этого я и начал – с соглашения о мире. К чему Великое Царство? Пусть каждый живет особо, но не режет соседа. Ссоры разбирал я лично – или посылал Идоменея. Все окрестные племена уже год как отложили копья в сторону – кроме этих.

– Так вот я и говор-р-рю, деус Маур-р-рус, что мир-р-р должен быть спр-р-раведливым!

Все-таки рыкнул напоследок! Но это ничего, а вот что луканы скажут?

– Луканы говорят, ванакт, что мир должен быть поистине справедливым – и в их пользу, ибо нет такой обиды, которую бы не нанесли им подлые брутии.

– Ясно, Ром!

– Тут такое дело, ванакт. Это два союза. Живут не очень дружно, давно бы, поди, разбежались, но война сплачивает и тех, и тех. Каждую осень брутии нападают на села луканов, чтобы захватить урожай. А зимой луканские вожди собирают молодежь и идут в лес – брутиев гонять. Кстати, луканы часто убегают к брутиям – если подати платить надоедает, а брутии...

– Да-а... А что, у луканов действительно продают людей за долги?

– Продают, ванакт. Но брутии тоже хороши!

– Вот и мири таких! Скажешь им. Ром, что где-то через месяц я вернусь и рассужу всех по справедливости.

– Они не знают, что такое «месяц», ванакт. Я им лучше на пальцах покажу.

Тяжкую службу ты задал мне. Отец Молний!

* * *

– Песню-ю запе-е-евай!

 
– Мы, давны, всех сильнее!
Мы, давны, всех храбрее!
У-у-у-у-у! У-у-у-у-у-у!
 

Горы кончились – вместе со звериными шкурами. Теперь слева от дороги негромко шумело море – то самое, винноцветное. Здесь, на западе Италии-эмбаты, уже строили города. Неказистые, за частоколом, с домами под камышовыми крышами, не города даже – городишки. Но все-таки!

 
– И днем, и темной ночью
Мы рвем врагов на клочья!
У-у-у-у-у! У-у-у-у-у-у!
 

Мы спешили – Эней Анхизид звал на помощь. Гонец рассказал, что владыка дарданский в последнее время начал прихварывать – да так, что даже плакать почти перестал. Видать, плохи у бедняги дела! На Одиссея надежды мало, говорят, все тоскует, все на море смотрит. А одному Чужедушцу не справиться.

 
– Мы – бравые ребята!
Мы – вольные волчата!
У-у-у-у-у! У-у-у-у-у-у!
 

И все-таки большое войско я брать не стал. Война – дело дурное. И безнадежное. Сегодня победишь, завалишь трупами поле, а завтра (послезавтра, через десять лет) сыновья тех, кого ты убил, соберутся, чтобы отомстить за отцов. Да и не хотелось воевать, когда вокруг Золотой Век! .Много ли чести бросить сверкающую бронзой фалангу на тех, кто даже медь плавить не умеет? Все равно что детей бить!

 
– Пусть ждут враги нас в гости!
Обгложем мы их кости!
У-у-у-у-у! У-у-у-у-у-у!
 

Я вновь поглядел на близкое море, усмехнулся. Надо бы вспенить веслами воду! Давно хотелось вокруг Италии-сапога сходить, к шардана на их остров (его мы так и зовем – Шардания) заглянуть. Звали! А если Номос и вправду открыт с двух сторон, то самое время посылать вдоль всего побережья сторожевые кимбы. Береженого и Отец Молний бережет!

...Все эти годы никто из нас не пытался вернуться в Элладу. Большинство просто боялось, ведь за винноцветным морем мог снова начаться Океан! А мы, те, кто знал о Номосах, помалкивали. Но теперь, кажется, наш покой подходит к концу...

– Не выходить из строя-я! Ровнее, ровнее, идти в ногу-у!

– У-у-у-у-у-у!

* * *

– Освоился ты здесь! – хмыкнул я, поудобнее устраиваясь в огромном цельносрубленном кресле.

– Ага! – вяло откликнулся Любимчик. – Хороший дом, хоть и деревянный. И вино тут хорошее, лучше нашего. Попробуй!

Вставать он, впрочем, не стал – бурдюк босой пяткой ко мне пододвинул.

«Тут» – это в Лации, в Лавинии-городе, где правит великий регус (и деус!) Эней Основатель. Плаксой себя именовать дарданец строго воспретил,

– И чего ты здесь делаешь, Одиссей? – поинтересовался я, прикладываясь к бурдюку.

...Неплохое винцо!

– А ничего не делаю, – сообщил рыжий и потянулся. – Ежели спросят – совет дам...

Все ясно! Эней правит, Протесилай ему помогает, а Любимчик советует. Каждый при своем!

– Меня тут, Диомед, Янусом Двуликим называют, – в голосе Лаэртида промелькнуло что-то напоминающее гордость. – На воротах мою рожу гвоздями приколотили – деревянную!

– Если деревянную – это еще ничего, – рассудил я. – Могли бы и по-другому. Так чего там с Энеем? Меня к нему даже не пустили...

– Плохо с Энеем, – вздохнул Любимчик. – Расхворался совсем. А тут еще война эта...

Да, война. С соседями-рутулами договориться так и не удалось.

– Надо было Подалирия с собою взять...

Поглядел на меня Одиссей – равнодушно этак.

– Не поможет Подалирий. Кровью Эней харкает. Болтают, будто отравили...

Вот Гадес!

– Сделаем так, Протесилай. Я со своими ребятами пробегусь вдоль этой реки...

– Тибра, Диомед.

– Да какая разница? Хоть Тибра, хоть Тигра... Погляжу, что к чему, намечу подходящее место, если придется разворачивать войско. Как зовут басилея рутулов?

– Регуса, Тидид. Его зовут Турн, у него наш Плакса невесту чуть ли не с брачного ложа увел, оттого все и...

– Ясно!

– Старейшины рутулов против войны, но он как с цепи...

– Я думаю! Если невесту, да с брачного ложа!

– Только ты, Тидид, воду из Тибра не пей и другим не разрешай. Гадкая она, желтая...

– Желтая?

* * *

– Регус Диомед! Регус Маурус! Разреши, мы доспехи снимем, туники снимем...

Окружили меня давны. Глаза горят, языки от волнения подрагивают... Как хочется снова волком стать!

– Мы быстро пробежимся, все увидим, все узнаем! Регус Маурус, разреши!

Чуть ли не подпрыгивают. Так сейчас на четыре лапы и бухнутся!

– Отставить! – вздохнул я. – В этих местах оборот... таких, как вы, боятся. Что о нас скажут, а?

– У-у-у-у-у!

– Все! Строиться! Вперед – и с песней!

Песню, впрочем, так и ни запели – от огорчения, видать.

Тибр действительно оказался желтым – желтее Скамандра. И несло от него болотом. Хорошо еще, по пути попадались ручьи, из которых не страшно было пить.

Шли третий день. Войско Турна пряталось где-то здесь, среди камышей и прибрежного леса. Но я не спешил искать врага – пусть найдет меня сам. На привалах мои давны хором (У-у-у-у-у!) орали, вызывая рутулов на переговоры. Может, еще удастся обойтись без крови...

– У-у-у-у-у-у-у-у-у-у! Опять?

– Что такое, Грес? Чего орете?

– Сестричка, регус! Здороваемся! Сестричка?

Волчица сидела под деревом. Старая, облезлая. Какая уж тут сестричка – бабушка скорее! Напугал ее вой – подпрыгнула, в чащу кинулась.

Вот обормоты!

Хотел уже объяснить моим голосистым, как с бабушками здороваться следует... Не успел. Не успел, потому что на дерево еще раз поглядел, возле которого волчица на солнышке грелась. Точнее – на деревья.

Сросшиеся.

А ведь знакомое что-то!

«...Увидишь волчицу у сросшихся деревьев – оглянись».

Но ведь ты шутил, Амфилох Щербатый!

Оглянулся...

Глядела из кустов бородатая рожа. Не волчья, понятно.

– Сто-о-о-о-ой!

– Они не рутулы, ванакт. Это сабины, у них тут на холме село.

– Ясно, Ром. Растолкуй им, если сможешь, что я...

– Они о тебе слыхали, ванакт. Слыхали и просят, чтобы ты их рассудил. С соседями никак разобраться не могут, у тех тоже село на холме стоит, но с другой стороны. Очень просят!

– У, Дий Подземный, еще и это! Вот что. Ром, возьми десяток парней, сбегай к ним и придумай что-нибудь. Скажи, что тебя послал Диомед Маурус Великое Копье и что твои слова – его слова. Потом нас догонишь.

– Да как их рассудить, дядя Диомед? Они говорят, что уже сто лет холм поделить не могут.

– Ну... Помнишь, в Аттике такое же было, пока Тезей не пришел. Собрал он всех спорщиков...

– ...И в одном городе поселил. Помню, дядя. Так что, город им построить?

– Еще чего! Борозду в земле пропашешь и копье воткнешь. Держи мое – страшнее будет. А строятся пусть сами. Все, Ром! Одна нога здесь, другая там...

Рутулов мы встретили к вечеру. Турну надоело прятаться, и пара сотен мрачных парней заступила нам дорогу. В воздухе уже зажужжала первая стрела, но до боя не дошло.

Турну был не нужен я. И никто не нужен – ни Любимчик, ни Протесилай. Только Эней. Плаксу он был готов разорвать на части – зубами, не хуже, чем мои давны.

И угораздило Анхизида жениться! Хоть бы нашел себе невесту без жениха! Особенно такого.

Турн кричал. Турн орал. Турн вопил. Турн лупил кулачищем в грудь. Эней – или война! Он соберет родичей, он позовет соседей, он зальет весь Лаций кровью.

Энея!!!

В конце концов владыка рутульский до того разгорячился, что пустился в пляс – прямо с копьем. Свистело в воздухе копье, топали в сырую прибрежную землю босые ножищи...

Энея!!!

А почему бы и нет? Старейшины рутулов войны не хотят, не у них невесту украли...

Договорились о поединке – насмерть.

Оно бы и ничего, да вот сдюжит ли Плакса? Такие поединки проигрывать нельзя.

– Ну чего, Ром, основал? А мое копье где?

– Основал. А копье пришлось оставить – возле жертвенника. Ты теперь, ванакт, у них бог-покровитель – Маурус Копьеносный. «Квирин», если по-сабински.

– У-у-у-у-у-у!

* * *

– Мама! Мама, мама, не уходи! Не уходи, мама...

Эней Анхизид бредил. Слепо смотрели глаза, тонкая ; струйка крови сочилась изо рта.

– Мамочка! Мне больно, мамочка! Не уходи, пожалуйста!..

Он звал ЕЕ – ту, что убила мою Амиклу. Я осторожно вытер кровь с его подбородка, поправил мокрую повязку на лбу. Эней умирал. Я напрасно договорился о поединке.

– Мама! Мамочка...

Я отвернулся. Под Троей, на страшной Фимбрийской равнине, мы были врагами. Но врагов уже нет. Храбрый, честный парень, Эней Плакса, наш товарищ, уходит к черному порогу Гадеса.

Плакса! Он плакал, когда говорил об Амикле...

– Диомед...

Окровавленные губы попытались улыбнуться. Ата-Безумие смилостивилась над владыкой дарданов.

– Диомед! Она... Мама обещала взять меня к себе, туда... туда...

– Конечно, – заторопился я. – Только не спеши, Анхизид, ты скоро поправишься!..

– Нет, Тидид, она приходила, чтобы забрать меня с собой!..

Эней попытался приподняться, застонал. ...Я снова поднес окровавленную тряпицу к его губам.

– Мы привезли Палладий – тот самый, из Трои. Пусть он будет у тебя, Анхизид.

– У моих детей, – чуть слышно поправил он. – Спасибо... Мама... Она сказала, что мой род создаст великую державу, эта держава покорит мир...

– Ну, это ясно! – улыбнулся я. – Ты же Саженец!

– Саженец... – Эней попытался улыбнуться в ответ, дернул непослушными губами. – Мы ведь что-то сделали, Диомед, ведь так?

– Так, – кивнул я. – Мы переплыли Океан, мы основали новую страну. И мы стали друзьями, Эней. А это дороже всего, правда?

– Правда...

Я встал. За дверью ждали его сыновья, ждали родичи. Пора было прощаться. Навсегда...

– Погоди, Диомед...

Огромная ладонь бессильно дрогнула, скользнула по покрывалу.

– Мама... Ты помирился с НЕЮ?

...Красная надпись на белом мраморе, красная кровь на алтаре...

– Я... Да, Эней, мы уже не враги.

Пусть я солгал. Сейчас – можно.

– ОНА велела тебе передать, чтобы ты не отталкивал... не отталкивал...

Закрылись глаза, еле заметно дрогнули губы...

Прощай, Эней, храбрая душа и доброе сердце! Твои потомки будут править этой землей! Хайре!

– Не плакать! Не плакать! Эней Анхизид, регус латинов, жив – и будет жив, пока не победит в поединке, ясно? Завтра он убьет Турна и остановит войну. И никаких слез! Эней победит – тогда заплачем!..

* * *

– Он скончался, рыжий...

– Жаль...

И даже головы не повернул!

Любимчика я нашел там же, где и оставил, на той же позиции. Даже полупустой бурдюк валялся как раз под его босой пяткой.

– Эней умер, понимаешь? – повторил я.

– А я и говорю: жаль.

Об умершем щенке обычно горюют больше.

– Он скончался, – проговорил я сквозь зубы.

– Да слышу, Тидид!

Босая пятка неуверенно потянулась к бурдюку.

– А завтра Эней должен выйти на поединок с вождем рутулов. Если он не выйдет, нас захотят вытеснить с этих земель. По праву победителя.

– Ну и что?

На этот раз Лаэртид соизволил обернуться. И даже плечами пожать.

– Ничего, – все еще сдерживаясь, проговорил я. – Латины присягнули роду Анхиза, значит, начнется война. Настоящая, как под Троей. Я позову шардана, приведу своих аргивян. Для начала сожжем город рутулов, чтобы устрашить весь край, потом начнем уничтожать посевы... Ты никогда не думал, Одиссей, ПОЧЕМУ кончился Золотой Век?

И снова шевельнулись широкие плечи лучника.

– Тебе это очень важно?

Отвечать я не стал, просто кивнул.

Я бы и не приходил сюда, к Любимчику-лотофагу, но меня Турн уже видел, и Протесилая видел. А Идоменея, как назло, в море унесло.

Медленно-медленно вставал, долго-долго копался в куче хлама, завалившей угол. Но вот блеснуло ярое золото. Шлем – глухой, с прочной личиной и нащечниками. Знакомый, памятный – шлем лавагета Лигерона Пелида, прозывавшегося также Ахиллом.

– Сойдет?

На меня смотрела золотая личина с узкими прорезями для глаз. Одиссей Лаэртид, муж, преисполненный козней и хитрых советов, понял меня правильно.

– Я Эней Основатель!

Страшный крик потряс поле. Даже Турн, нетерпеливо приплясывавший в ожидании поединка, замер, застыл на месте.

Одетый в золоченую бронзу человек медленно, чуть косолапо, шагнул навстречу вождю рутулов. Золотая личина равнодушно улыбалась врагу. На миг даже я поверил. Голосом Энея Анхизида кричал Любимчик. Его походкой он шел на бой. Под Троей воевали живые. Теперь настал час мертвецов.

Дальше можно было не смотреть. Наконечник рутульского копья из мягкой меди, на доспехах из кипрской бронзы не останется даже царапины... Мне было жалко этого обезумевшего от гнева дурака.

...Но все-таки войны не будет. Золотой Век не услышит крик Керы.

– Спасибо, Одиссей. Ты выручил всех.

– Мы все погибли под Троей, Тидид...

– Левой! Лево-ой! Ножку тяни-и! На двух ногах – Не на четырех! Идти бодро-весело-хорошо! Песню-ю!..

– Мы, давны, всех сильнее! Мы, давны, всех храбрее! У-у-у-у-у! У-у-у-у-у-у!

* * *

Каменный истукан хмурился. Наверное, оттого, что косо вкопали. А может, и потому, что пуст был алтарный камень, никто не озаботился об очередной овечке, не взял позабытый кремневый нож в руку. Но до этого ли страшилы люду окрестному, ежели сам Диомед Маурус Великое Копье суд вершить собрался? Дрожи, каменная башка!

Я оглянулся. Пока все идет как задумано. Холм, где мы собрались, окружен моими давнами – в два кольца, чтобы надежнее было.

Будь силен!

– Готовы ли выслушать мое слово брутии?

– Говор-р-ри, деус Маур-р-рус!

– Готовы ли выслушать мое слово луканы?

– Говори-и, деус Мауру-ус!

Рычащего я уже знал, а вот подвывающего (не хуже самого Калханта!) лукана видел впервые. Смотреть, впрочем, было не на что – грузный толстяк с редкой, словно выщипанной, бороденкой и хитрющими глазами. Ну, точно меняла на рынке в Аласии!

Мы собрались здесь втроем, если, конечно, моих давнов не считать. Втроем не поорешь, не станешь лупить кулаком в грудь под рев сородичей. Придется слушать!

– Я, Маурус Великое Копье, обдумал все, мне сказанное, и решил...

Недоверчиво усмехнулся рычащий, подался всей тушей вперед подвывающий.

– ...Не давать вам мира! И будете воевать вы вечно-вековечно, пока стоит эта земля!

Я полюбовался отвисшими челюстями, помедлил немного. Не ожидали? Думали, сейчас о дани спорить станем, кому корову, а кому овцу? Ну уж нет!

– Я не дам вам мира, брутии и луканы, оттого что не нужен он вам. Каждый раз вы обманываете богов, когда обещаете больше не воевать. Но меня, Мауруса Великое Копье, обмануть нельзя!..

Челюсти уже были на месте. Они слушали. В глазах у каждого плескалось что-то странное – вроде бы я к их жёнам под подол заглянул.

– Если настанет мир, оба ваши союза распадутся. Племена не станут жить вместе, когда исчезнет враг. Вы, луканы, не сможете властвовать над своими должниками и своими рабами, потому что никто не захочет кормить стражу. Очень скоро у вас начнется смута. Ведь сейчас все горячие головы убегают в лес, к брутиям. Прав ли я?

Толстяк потупился. Рычащий, напротив, оскалил крепкие зубы.

– Но и вам, брутиям, придется плохо. Вы не умеете возделывать землю, значит, зерно придется обменивать. А на что? Будет голодно, и скоро половина из вас уйдет к луканам. Прав ли я?

На этот раз потупился рычащий.

– А посему я, Маурус Великое Копье, повелеваю: войну между вами объявить вечной. Готовиться к войне постоянно, ежедневно, ежечасно! А воевать будете два раза в год: неделю осенью, после сбора урожая, и неделю зимой. О начале войны предупреждать друг друга и всех соседей...

Скрестились на мне удивленные взгляды.

– ...тайно!

Облегченный вздох.

– Посевы не уничтожать, лес не поджигать. Тела погибших хоронить с честью. Платить друг другу дань тяжкую... по очереди. На войну посылать самых горячих, беспокойных и дурных. Таких брать в плен, сечь до крови и забивать в колодки – пока не остынут и не поумнеют. А кто посмеет нарушить мои заповеди, на того гнев лютый падет, гнев божий!

Поглядел я вниз, где стояли ровным кольцом мои давны...

Будь силен!

Кивнул редкой бороденкой толстяк. Мотнул буйной гривой рычащий. То-то!

– Ясна ли вам моя воля, луканы?

– О, сколь вели-и-ик, мудр и справедли-и-ив ты, деус Мауру-ус Великое-е Копье-е!

– Ясна ли вам моя воля, брутии?

– О, сколь велик, мудр-р-р и спр-р-раведлив ты, деус Маур-р-рус Великое Копье!

Я отвернулся, чтобы эти хитрованы не увидели моей улыбки. Тяжкую службу поручил мне ТЫ, Отец Молний!.

Трудно быть богом!

* * *

Утро... Раннее утро...

– А потом мы здесь пророем канал, Идоменей.

Критянин оценивающе взглянул на тихое осеннее море, на подернутый желтой травой лес.

– Понимаю, Тидид. Корабли смогут подходить к самому городу, там можно устроить небольшую пристань...

– Не только, – подхватил я. – Здесь много болот, Подалирий, бедняга, с ног сбился, от лихорадки моих волков пользуя. Мы отведем воду, сможем расширить посевы... Чему улыбаешься, Минос?

– Тебе, – наморщил нос критянин. – Только теперь Минос не я – ты. Так ведь все начиналось и у нас, когда Крит даже не имел имени. Мой предок, сын Дия, построил первый город, пристань... канал вырыл. А его брат записал законы на каменных табличках и помирил соседние племена. И отлилась критская бронза...

– Бронза, – повторил я памятное словечко. – Это будет еще не скоро, Идоменей. Когда эта земля... Когда Италия будет великой, от нас не останется даже сказок. Но... это неважно, правда?

– Правда...

Теплый ветер, ветер Золотого Века, подул от ближнего холма – чистый, свежий. Утро... Здесь еще – раннее утро.

– Я не останусь в Италии, Диомед. Ты вместе с остальными сделаешь все правильно, уверен. Побуду с тобою еще годик, подсоблю, чем смогу, а потом... Меня ждет Океан. Там находили покой мои предки...

Негромок был его голос, голос последнего Миноса. Я понял: спорить бесполезно, он уже все решил...

...И почудилось на малый миг, на каплю воды из клепсидры, будто упала на серый песок тень огромной головы с бычьими рогами.

– Так как назвали этот город, Ром?

– Какой город, ванакт? А-а! Да в честь меня и назвали. Ты же велел сказать, что я посланец этого... Мауруса.

Так и решили: город Рома. Правда, те, другие, не сабины, произносят иначе – Рим [107].

СТРОФА-II

– Да в чем дело, ребята? – возопил Подалирий. – Некогда мне, у меня фавн сбежал. Клетку прогрыз и...

Никто даже не улыбнулся. Асклепиад огляделся, все еще не понимая, недоуменно моргнул.

– А что случилось?

– Сядь, пожалуйста, – негромко попросил я.

Башня Свитков, синие весенние сумерки за узкими бойницами. Теперь мы все в сборе: Идоменей, Ром-лавагет, Подалирий, Грес-волчонок. И я.

Только Калханта-боговидца нет. В Лавинии Калхант, календарь для латинов выдумывает.

– Продолжай, Идоменей...

Критянин кивнул, дернул широкими плечами.

– Итак, напоминаю... для любителей фавнов. Полгода назад мы встретили в море пилосский корабль. Уже тогда мы были уверены... почти уверены, что граница между Номосами, между Италией и Элладой, проходима с двух сторон...

– Ау-у?

– Потом, Грес! – шепнул я растерянному давну. – Потом объясню...

...Если смогу, конечно. Для давнов за морем земли нет.

– Сегодня мы узнали это точно. Тридцативесельная эперетма из Кефалении с грузом зерна... и с несколькими письмами. Поэтому Тидид и попросил вас всех собраться...

– Просил? – возмутился Асклепиад. – Ну, корабль, ну, с письмами. Завтра нельзя было сказать, что ли? У меня фавн...

Осекся – наши лица разглядел.

– То, что сейчас узнаете, – тайна, – я медленно встал. – Полная тайна...

Как я ненавижу такие тайны, ребята!

Таблички лежали тут же – на одной из полок. Я протянул руку – холодный алебастр внезапно показался раскаленной медью.

– Итак...

Слушали молча, даже дыхание затаив. Потом упала тишина. Долгая, безнадежная. И каждый боялся ее спугнуть.

– Сколько нам нужно времени... чтобы не опоздать? – наконец еле слышно проговорил критянин.

– Мы уже опоздали, – вздохнул я. – Лавагет?

– Три дня на сбор войск и погрузку, – чуть подумав, ответил Ром Эматионид. – Но если мы будем ждать шардана и всех остальных, то еще две недели.

– Да куда там ждать! – воскликнул Подалирий, напрочь забыв о шкоднике-фавне. – Они уже на Истме! Вы понимаете, что это такое?

– Нас здесь чуть больше тысячи, – пожал плечами Ром, – шардана и латины смогут прислать еще столько же, а если поможет и Гелен...

– Не все так просто, – перебил я. – Помните, что написано в последнем письме? Здесь, в Италии, уже есть чужие глаза. А если они заранее узнают...

...Если ОНИ узнают.

– Так придумай что-нибудь, Тидид!

Легко сказать! Несколько лет назад мы сбили с толку хеттийцев, размахнувшись на Трою и ударив по Хаттусе. А еще до этого бедняга Алкмеон ждал моих куретов в зимней промерзшей Аркадии...

– Но мы можем объявить, Диомед, что собираем войска против... э-э-э... Ливии!

Великий ты стратег, Подалирий. Прямо Любимчик какой-то!

Любимчик?

– А ну-ка, Идоменей, еще раз. Что эти... торговцы зерном рассказали об Итаке?

– Ничего особенного, – удивился критянин. – Басилиса Пенелопа никак не может выбрать жениха. Последних баранов на пирах доедают. Весь остров хохочет...

Так-так! Соломенная вдовушка харчами перебирает. Но это если с одной стороны поглядеть. А вот ежели с другой...

– Над чем тут хохотать? – рыкнул я. – Нашему другу, законному басилею Итаки, богоравному Одиссею Лаэртиду нанесено страшное оскорбление. Его семья, его власть, его царство в опасности! Объявить об этом всюду, на всех углах. Собрать войска. Корабли на воду! К Одиссею – гонца!

– А пусть эти... торговцы зерном сами в Лаций сплавают! – прищурился Асклепиад. – Пусть скажут, что их туда... э-э-э... бурей занесло. Если Одиссей все узнает от них, то это будет убедительней... с точки зрения психологии. А мы пока войска соберем!

Что такое «психология», я даже и не пытался понять. А вот насчет войск – верно. Несколько дней не помешают.

– Все ясно! Итак, объявляю план...

– ..."Итака", – подсказал кто-то.

– Точно! План «Итака»!

– Что, Грес, бегать давны еще не разучились?

– Ау-у-у-у-у!

– Самых быстрых, самых лучших – ко всем нашим. На всех четырех, хвосты вверх! К брутиям, к луканам, к певкетам, в Новую Трою. И в Лавиний, а оттуда – кораблем к шардана...

– Ау-у! Вода мокрая, вода холодная...

– Старший гетайр Грес! Волк ты или не волк?

– – А меня с собой возьмешь, регус Маурус?

– Возьму... если сам к шардана поплывешь.

– У-у-у-у-у!

* * *

Ночью налетел шторм. Ветер нес холодную соленую пену, рычащие волны ползли по песку, остро пахли выброшенные на берег водоросли.

Шторм... шторм... шторм...

– Э-э, ванакт Диомед! Зачем тут стоишь, зачем на море смотришь? Холодно, да? Сыро, да? Зачем так долго в море смотреть, понимаешь?

– Там Эллада, Мантос.

– Эх, Диомед-родич! Прав ты, конечно, Диомед-родич! Сам бы так и стоял, сам бы так и смотрел. Домой поплывем, да? Домой вернемся, да?

– Это будем уже не мы, друг Мантос. Нас нет, мы все убиты под Троей...

Волны крепчали, ветер бил в лицо, не давал вздохнуть, затыкал ноздри упругой солью...

Шторм шел от берегов Эллады. Родина звала своих мертвецов.

– Я, Диомед, сын Тидея, я, Маурус Великое Копье, регус давнов, покровитель брутиев, луканов, мессапов и певкетов, ванакт Аргоса Конеславного, призываю к оружию моих верноподданных и моих союзников, дабы рукою сильной помочь другу нашему Одиссею Лаэртиду, басилею Итаки, чья семья и чья власть находятся под угрозой великой. А посему повелеваю и прошу...

– Кораблей мало, Тидид. Но здесь близко, можно попытаться перебрасывать войска отдельными отрядами. Вдруг там и вправду поверят, что мы на Итаку собрались? Предлагаю высадиться на побережье Элиды, а оттуда двигаться...

– Нет, Идоменей. В Элиде у нас нет союзников. В Элиде уже враги. Мы высадимся в Акарнании, там до Калидона рукой подать.

– У-у-у! Регус Диоме-е-е-ед! У-у-у-у-у-у-у!

– Ну, хорошо, ребята. Беру обе сотни!

– Ау-у-у-у! Регус Маурус! Регус Мауру-у-у-ус!

– Только помните: там за морем – Эллада! Не посрамите нашу Италию!

– Твои волки не подведут тебя, деус!

– Ну, чего я вам говорил, парни? Таки вернемся!

– Да как же мы вернемся? Это через Океан-то?

– Был Океан – да весь высох! Вернемся! По земле родимой потопаем, понюхаем ее...

– Винца выпьем!..

– Не-е, винцо здешнее получше будет. А вот девочку прижать, чтобы запищала по-нашему, по-ахейски!..

– Какие девочки, пень ты амбракийский? Сказано же: на Итаку плывем, басилису Пенелопу выручать. Будешь там коз прижимать до полного писка!

– От пня амбракийского слышу! Ты чего, Диомеда Собаку не знаешь? Нужна ему эта Пенелопа! Он просто хочет Итаку захватить, чтобы всем морем-Океаном править. А потом и до Аргоса доберется...

– Аргос! Да какой к ламии Аргос, пень ты!..

– Сам ты пень!

– Радуйся, родина наша далекая!

Хей-я! Хей-я!

Радуйся, Аргос, богами хранимый!

Хей-я! Хей-я!

Днем о тебе вспоминается сладко!

Хей-я! Хей-я!

Ночью лишь ты нам, отечество, снишься!

Хей-я! Хей-я!

– Слышишь, как они радуются, Тидид? Они еще не знают...

– Узнают. Скоро...

* * *

Стыдно признаться, но об Одиссее, коему всей душой помогать решил, я через пару дней успел подзабыть. Не до рыжего мне было. Да и нам всем тоже. Даже Итака, в честь которой мы назвали наш план, стала существовать как-то отдельно от Лаэртида. И без того хорош остров. Например, в узком проливе между Итакой и Кефаленией можно спрятать десяток пентеконтер – до поры до времени. В общем, подзабыли мы о Любимчике. А напрасно!