Текст книги "Микенский цикл"

Автор книги: Андрей Валентинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 60 страниц)

Она умолкла, я терпеливо ждал. Странно, об обоих мальчиках Гирто говорила, как о совершенно посторонних, будто один из них не сидел рядом с нею.

...Почему-то я был совершенно спокоен, лишь к горлу подкатывало что-то, напоминающее омерзение. Столько хлопот, столько труда, чтобы замучить шестилетнего мальчишку! Да поберет их всех чума, этих мудрых мужей и всемогущих колдуний!

Старуха закрыла глаза и долго лежала недвижно. Мне показалось, что она дремлет, но вот веки дрогнули. Злой, ненавидящий взгляд обжег меня:

– Ты ждешь, о всемогущий ванакт? Я рассказала конец истории, поведала и начало. Середины не будет! Я – последняя, кто знает, что именно случилось тогда, кто из детей умер и похоронен в царском толосе. И я не скажу тебе этого, Клеотер! Ты никогда – слышишь! – никогда не узнаешь, кто ты такой! И это будет моя месть...

Ее глаза впились в мое лицо, и что-то пришлось старухе явно не по душе. Она заспешила:

– Да! Да! Ты не узнаешь! С каждым годом тебе будет все хуже, это станет безумием более страшным, чем у бедняги Афикла. Даже после смерти, в царстве Гадеса, твоя тень не найдет покоя!

Я отвел глаза. Безумие, которым она грозила мне, уже начало овладевать ею самой.

– Я даже не обвинила тебя в самозванстве, ванакт! Я никогда не лгала, и не собираюсь лгать! Назови я тебя самозванцем, ты бы понял, кто ты! Я промолчала, и буду молчать до смерти. Уже скоро... Но почему молчишь ты, ванакт? Умоляй, проси! Может, я передумаю...

– Прощай, Гирто... – я встал, с жалостью глядя на страшное, подернутое желтизной лицо. – Да простят тебя твои боги! И пусть тебя простит тень убитого мальчика, когда встретит тебя в царстве Гадеса...

Она приподнялась с ложа, дрожащая рука сжалась в кулак:

– Будь проклят! Ты такой, как твой дед, как твой отец! Считаешь, что можешь прощать? А кто простит тебя? Жалеешь мальчишку? А кто пожалеет сына Ктимены?

Я похолодел – взгляд умирающей был полон злобного торжества. Тут же вспомнилось: Дейотара во дворце одна -вместе с Ктименой и ее ребенком. Царица услала меня к Эрифу, хотя можно было обойтись обычным гонцом...

Я выбежал из комнаты, и в спину мне ударил хриплый, нечеловеческий хохот.

Покои Ктимены были пусты. Исчезла стража. Дверь осталась полураспахнутой, на ложе валялись смятые пеленки.

Я оставил сестер наедине... Как же я забыл?

Дейотара спала, свернувшись под небрежно наброшенным покрывалом. Я присел рядом, не решаясь разбудить и узнать правду. Но она услышала.

– Ты? – голос был совершенно обычным, словно она и не говорила сквозь сон. – Эриф придет?

– Придет.

Что-то в моем голосе ей не понравилось. Из-под покрывала выглянуло удивленное лицо.

– Решила немного поспать – устала с дороги... Что-то не так?

– Где Ктимена? Где ее ребенок?

– Ах, вот ты о чем!..

Дейотара села на ложе и потерла ладонью глаза:

– Ты на редкость чуткий супруг. Я была в дороге всю ночь, а теперь ты не даешь мне отдохнуть из-за этой костлявой твари. Может, ты и с нею успел переспать?

Я еле сдержался, чтобы не ударить ее.

– Дейотара, я не шучу! Где они?

По ее лицу промелькнула усмешка:

– Решил ее спасти? Поздно! Она хотела убить меня – а потом и тебя. Или ты уже забыл, муженек?

– Не забыл, – я стиснул зубы. – Но, надеюсь, не забыла и ты. Оракул...

– «Сестрину кровь не пролей, » – зевнула она. – Это и не понадобилось. Твоя Ктимена спятила.

– Как?!

– Весьма основательно. Теперь она безумнее Афикла. Я велела связать ее и отобрать ребенка – она его чуть не придушила...

Я перевел дух – кажется, царевна и ее сын живы. Старая ведьма на этот раз ошиблась – хвала богам!

– Так ты беспокоился о ней? Конечно, мне хотелось отвести душу, – Дейотара улыбнулась. – Увы, нельзя. Я отправлю ее в деревню и приставлю стражу. Пусть воет на луну!

– Почему она сошла с ума?

– Спроси ее! – Дейотара не спеша встала и потянулась. – Хотя это будет трудно... Я ничего не сделала ей, о мой жалостливый муж. Разве что приказала зарезать предателя Мантоса на ее глазах...

– Мантоса? – я вздрогнул. – Как ты посмела...

– Посмела? – ее брови удивленно приподнялись. – Ну, знаешь! А что ты хотел сделать с этим дважды изменником? Хорошо было бы распять его на кресте – на площади возле дворца, но публичная казнь лавагета вызовет лишние толки. Он умер легко...

Спорить поздно, упрекать – нелепо. Для меня Мантос – дурак, запутавшийся в подоле моей сестрицы. Для Дейотары – один из тех, кто убил ее отца...

– А Главк? Сын Ктимены?

Она внимательно поглядела на меня. Взгляд был странным – насмешливым и одновременно полным злобы.

– Жалеешь ублюдка, ванакт? Неужели «серые коршуны» такие тряпки? Успокойся! Он болен и никогда не выздоровеет – боги наказали Ктимену. Я оставлю его здесь, во дворце. Пусть себе живет. Он внук Главка и правнук Гипполоха, но это уже не имеет значения...

– О чем ты?

Она невесело усмехнулась, и вдруг ее лицо странным образом изменилось. Казалось, моя каменная супруга вот-вот заплачет.

– Ну какая же ты все-таки скотина, Клеотер! Думаешь о ком угодно – даже об этом полудохлом щенке! Хоть бы подумал...

– О чем? – изумился я.

Она обреченно вздохнула:

– Ну конечно! Наверное, это уже заметили все – кроме тебя! У меня будет ребенок! Понял, бесчувственное дерево, дубина? Твой ребенок! Я молю богов только об одном – чтобы он ни в чем не походил на тебя! Во всяком случае, я воспитаю его именно таким...

То что я был изумлен – слишком мягко сказано. У каменной статуи не может быть детей! Не к месту вспомнилось ее давнее обещание – придушить моего наследника...

– Так это та новость о которой ты грозилась сообщить? И та причина...

– Да, – она уже успокоилась, лицо вновь стало прежним, взгляд сверкнул насмешкой. – Чего же ты не веселишься, о богоравный? Не пляшешь от радости?

– Радуюсь... – промямлил я.

– Чему? – хмыкнула она. – Что твои чресла еще что-то могут? Ну кто посадил на трон Микен такого дурака? Не тому ты должен радоваться, самозванец. Ведь теперь тебе обеспечена долгая жизнь, которую ты совершенно не заслужил!

Наверное, я и вправду зря нанялся на эту службу. Дейотара вздохнула и покачала головой:

– Не понял? Ведь ты мне уже не нужен – после того, как я прикончила Мантоса и разобралась с этой сукой. Теперь я могу править сама! Через год я бы поднатаскала Прета в том, что знаешь ты, и тогда...

Наконец до меня дошло. О боги, ну и работенку вы мне подыскали!

– Понял наконец? Я бы вспомнила тебе все – и то, что ты сделал с отцом, и что сделал со мной. Но тебе повезло, наемник! Я никогда не позволю, чтобы мой сын...

– Или наша дочь, – вставил я.

– Мой сын, – упрямо повторила Дейотара, делая ударение на первом слове. – Мой сын не должен расти сиротой. У него должен быть отец – и не похотливый козел с замашками ночного громилы, а великий ванакт, который передаст ему царство Ахейское – первое среди царств. Мне придется терпеть тебя, Клеотер-самозванец...

– Сочувствую, – буркнул я. – Кстати о самозванцах. Я говорил с Гирто – она умирает...

– Давно пора... И чем порадовала тебя старая карга? Сказала, что ты – истинный Клеотер?

Я изумленно взглянул на Дейотару. Да, она умела удивить.

– Нет. Но и такое возможно.

Я в двух словах передал ей рассказ старухи. Дейотара задумалась.

– Я что-то слыхала от отца... Не знаю, может быть, стоило ее как следует потрясти перед смертью?.. Хотя, знаешь, Клеотер, оставайся лучше самозванцем!

Она усмехнулась – но не зло, а скорее снисходительно.

– Я уже привыкла к тебе. А если случится чудо, и выяснится, что ты – сын Главка, я возненавижу тебя до конца дней. Одно дело, если меня изнасиловал наемник, которого я, простив, пригрела у трона, другое дело – брат Ктимены. Его я никогда не прощу!

– Так ты меня простила? – удивился я.

В ответ она презрительно хмыкнула:

– Да какое тебе дело? Радуйся жизни, сын Лая, хотя ты заслужил совсем другое... И не забудь сбрить свою дурацкую бороду! Мой муж не может походить на лесного сатира!

Я провел рукой по подбородку. О, моя борода!

– Усы можешь оставить, – Дейотара окинула меня насмешливым взглядом. – Такие, как носят шардана. С ними у тебя будет более серьезный вид... Кстати, ты уже приказал выбросить кости?

– Кости?!

Почему-то подумалось об игральных костях – тех, какими мы разыгрывали престол богоспасаемой Микасы.

– Забыл – оракул? «Сотри свое имя с могилы»! Кости моего братца, Клеотера. Завтра их не должно быть в царском толосе!

Да, я совсем забыл об этом. Она помнила – как и о всем остальном.

– Зачем тревожить кости, царица? Я прикажу стереть надпись...

– Нет! Снова появится какой-нибудь призрак, начнутся слухи...

Дейотара не ведала сомнений. А ведь в царском толосе лежал ее брат!

– Не будем спешить, – рассудил я. – Тревожить прах тоже опасно. Пойдут разговоры о неприкаянной душе, потом кто-то эти кости соберет...

Дейотара удивленно взглянула на меня:

– Пожалуй... Порой ты рассуждаешь здраво, ванакт. Но что делать?

– Поговорю с Эрифом, царица. Думаю, он знает.

– Поговори, – кивнула она. – Но сначала побрейся. О великий Дий! И этот человек – микенский ванакт!

Дромос уже расчистили, и от темного покоя гробницы нас отделяли только тяжелые створки потемневших от времени дверей. Царские толосы уходили в недра огромного холма, в глубине которого истлевали останки ванактов Ахиявы. Но для царевича Клеотера не нашлось отдельной могилы. Его хоронили наскоро – в толосе его деда, богоравного Гипполоха.

Моего деда...

Мы с Афиклом переглянулись. Покидать теплый ясный день ради мрака могилы не хотелось. Но дело следовало завершить. Надписью у входа уже занимались каменотесы, а нам предстояло снять золотую маску с лица давно умершего мальчика.

Именно это посоветовал Эриф. Маска – золотой отпечаток лица, отпечаток души. Без нее кости станут просто прахом, без имени и судьбы. Никто уже не скажет, что во мраке толоса покоится царевич Клеотер. Маску принесут в храм, торжественно расплавят – и боги подтвердят, что Клеотер Микенский жив...

Афикл выглядел угрюмым, и я невольно посочувствовал богоравному герою. У нас с ним выдалось хлопотливое утро. Ванакт микенский представлял шардана их нового царя.

...Деимах и Герс, несмотря на всю свою невозмутимость, были поражены: богоравный Афикл всегда вызывал у шардана не только уважение, но и трепет. Герой хмурил густые брови, принимая присягу на верность, и имел истинно царственный вид. Если бы они знали, сколько пришлось его уговаривать! В последний момент мой Гильгамеш начал сомневаться, просил послать его за гидрой, за львом, за Кербером, за яблоками Гесперид – лишь бы не надевать на голову золотой венец. Я все-таки убедил его, но – великий Адад! – чего мне это стоило!

Я ничем его не связывал и ничего не просил – кроме одного. Шардана никогда не придут в Ахияву, как враги. Он обещал – и я поверил.

Славный он парень, богоравный Афикл.

Он сам предложил мне помощь, чтобы вместе войти во мрак могилы. Можно было послать рабов, но древний обычай требовал моего присутствия. Я сам снимаю маску – мою маску – и возвращаюсь в царство живых...

Афикл вздохнул и взял из рук стражника зажженный факел. Пора. Я остановился в нерешительности.

– Понимаю тебя, о богоравный Клеотер, – сочувственно проговорил Афикл. – Страшно живому входить во мрак могилы!

Да, страшно. Особенно своей собственной.

– Да пребудут с нами боги, Клеотер. Да хранят они нас!

Да. Пусть хранит нас Единый! Не сговариваясь, мы сделали первый шаг, и каменный свод дромоса сомкнулся над нами.

Дверь оказалась запертой, но Афикл легко толкнул дубовые створки, освобождая путь.

...Высокий порог, слева и справа – серые приземистые колонны. Свет факела упал на низкие своды, сходившиеся в центре небольшого круглого зала. Пахнуло сыростью – и холодом. Истинно могильным холодом...

Я уже знал, что ждет нас внутри. Гипполоха хоронили по всем давним обрядам – в неглубокой яме, наглухо перекрытой тяжелой плитой. Вот она, в самом центре зала... Слева – ниша; неровный свет упал на груду присыпанных каменной пылью золотых кубков, кинжалов в драгоценных ножнах, на маленьких каменных идолов, стоявших по краям.

Но меня не интересовали сокровища мертвецов. То, что нам нужно, находилось справа.

Царевича хоронили в спешке. Никто не рыл яму, не обкладывал ее плитами. Не понадобился даже глиняный ларнак – последнее убежище воина или дамата. Просто невысокая лежанка, на которой застыли в каменной пыли детские кости.

Маска сползла на бок, открывая треснувший череп. Я взглянул в пустые равнодушные глазницы. Там не было ничего – только тьма...

– Кто он, ванакт? – голос Афикла прозвучал неожиданно тихо и несмело. Но я понимал его.

– Говорят... – горло внезапно перехватило, но я справился и ответил твердо. – Его звали Клеотер. Клеотер, сын Лая, внук ванакта Гипполоха и Гирто.

Да, на каменной лежанке был я . Еще одна шутка богов – самая страшная. Не каждому приходится стоять возле собственного рассыпавшегося праха!..

– Его убили, чтобы спасти тебя? Чтобы ты стал ванактом?

– Да.

Я коснулся золотой маски. Она была холодна, но мне почудилось, что золото обжигает руки.

Прости, Клеотер! Я никогда не узнаю, кем ты был. И никогда не узнаю, кто я – безвестный сын воина или микенский царевич. Это страшно, но еще страшнее, наверное, знать. Гирто ошиблась – и хвала Единому!

– Бедный мальчик, – вздохнул Афикл. – Ванакт, мы оставим его здесь?

– Конечно, – кивнул я. – Я велю похоронить себя рядом и выбить оба наши имени. Пусть боги рассудят сами...

– Да не будут твои мысли столь печальны, ванакт! Пойдем.

Я вздохнул, взял маску, осторожно стряхнув пыль, и передал ее Афиклу.

Все.

Скелет лежал недвижно, уже без имени и судьбы. Просто мертвый мальчик...

– «Всякой вещи есть свой срок и приговор, – вспомнились давно слышанные слова. – Ибо зло на совершившего тяжко ляжет; ибо никто не знает, что еще будет, ибо о том что будет, кто ему объявит? Нет человека, властного над ветром, и над смертным часом нет власти, и отпуска нет на войне... Все из праха, и все возвратится в прах...» [33]33
  Перевод И. Дьяконова.


[Закрыть]

– О чем ты, ванакт? – осторожно поинтересовался Афикл, и я сообразил, что говорю на языке хабирру.

– О разном... – я, как мог, перевел сказанное на язык Ахиявы.

Мы покинули зал и вновь оказались в полумраке дромоса. Афикл вздохнул:

– Поистине, сии слова мудры... Завидую я тебе, о мой богоравный родич! Ибо неведомо мне ни одно наречие, кроме ахейского!

– Ну, это тебе еще предстоит, – улыбнулся я. – Первым делом ты выучишь язык шардана...

– Ванакт! – изумился он. – О двенадцати подвигах было повеление оракула, а этот – тринадцатый – не по силам мне!

Я хлопнул его по плечу, и мы пошли туда, где ярко светило летнее солнце, прочь из могильной тьмы...

ТАВ
«Говорит Клеотер»

ГОВОРИТ КЛЕОТЕР-ЦАРЬ: «По воле Дия, Отца богов, я правлю в Ахайе. Дела мои ведомы – и людям, и богам. Для правдивого я друг, для несправедливого я – недруг. Не таково мое желание, чтобы слабый терпел несправедливость ради сильного, а сильный – ради слабого. Мое желание – справедливость.»

ГОВОРИТ КЛЕОТЕР-ЦАРЬ: «Я не вспыльчив. Когда я во гневе, я твердо держу это в своей душе, я твердо властвую над собой. Человека, который вредит, я наказываю в меру причиненного им вреда. Я не верю ложным доносам и не слушаю их. По воле Дия, Отца богов, я даровал Ахайе законы, и эти законы справедливы.»

ГОВОРИТ КЛЕОТЕР-ЦАРЬ: «Как воин – я хороший воин. Мои руки и ноги сильны. Как всадник – я хороший всадник; как стрелок – я хороший стрелок, как колесничий – я хороший колесничий. Я не горяч, и не спешу с решениями. Мои враги знают это и страшатся, ибо на моей стороне Дий, Отец богов.»

ГОВОРИТ КЛЕОТЕР-ЦАРЬ: «По воле Дия, Отца богов, вот надпись, которую я сделал. Все это было написано и зачитано передо мной. После этого я повелел разослать эти надписи повсюду. Народ был доволен, ибо это совершено по воле Дия, Отца богов, которому я служу.»

Я отложил последнюю табличку, аккуратно выровняв внушительную стопку. Пока все это выглядело невинно – десять табличек, заполненных красивым почерком Дейотары. Но если я поставлю печать, все сие будет выбито в камне на трех языках в четырех концах царства Ахейского. Смета необходимых расходов лежала тут же, на столике. Я быстро проглядел ее и невольно скривился.

Конечно, все это выдумала не сама царица. Не обошлось без Эрифа – толстяк давно уже намекал, что двадцатипятилетие моего правления следует отметить достойно.

Уже двадцать пять лет, о боги!

Эриф, старый мерзавец, верен себе – имя Отца богов поминается тут чаще, чем мое. Он уже стар, ноги давно отказали, и верховного жреца приходится носить в кресле. Впрочем, Эриф все так же весел, и порой от его веселья становится не по себе.

...В последний раз мы разругались с ним год назад. Слуга Дия решил воздвигнуть храм Единому – первый в Ахияве. Тут уж я не мог смолчать – Единый не требует храмов, не требует жертв. Чего хочет Эриф – сделать Его одним из божков Микасы? Мы все-таки сумели договориться, и теперь возле камня с подковой, где мы с Теей когда-то увидели огненный смерч, стоит небольшой храмик, посвященный Неведомому Богу.

Пусть так – может, Эрифу и виднее.

В этом храме служит веселый жрец, гордящийся тем, что лично видел Его приход. Он доволен жизнью, здоровяк Брахос, и огорчается только из-за своего лягушачьего имени...

...Проще всего оставить эти таблички на столике, а завтра потихоньку сплавить в архив, где уже имеются целые залежи подобного хлама. Но тогда придется объясняться с Дейотарой. Она-то хочет, чтобы эта смесь лжи и бахвальства обязательно украсила окрестные скалы. С ней трудно спорить, с моей богоравной супругой. Годы хранят Дейотару: она так же красива и столь же твердо правит царством Ахейским. Мы привыкли друг к другу и научились уступать. Впрочем, чаще уступаю я...

Не удержавшись, я вновь взглянул на последнюю табличку. Хитрец Эриф постарался: сказал о войне, но ничего – о завоеваниях. И это правда. За все годы я присоединил лишь Орхомен, и то без всякой войны. После смерти тамошнего базилея орхоменцы пригласили на престол Гипполоха, моего сына. Пока они считаются самостоятельными, чтобы потом, когда Гипполох станет микенским ванактом...

Ну, это еще подождет, я пока здоров и в гости к Гадесу не собираюсь!

Гипполоха вырастила Дейотара, постаравшись, чтобы я видел сына как можно реже. Теперь я вообще встречаюсь с ним раз в три месяца – Орхомен хоть и близко, но каждый день не станешь закладывать колесницу. И вот результат: в наши редкие встречи мальчик смотрит на меня широко раскрытыми глазами и ловит каждое слово, а с матерью холоден. Дейотара злится и даже иногда плачет. Недавно – невиданное дело! – она просила меня поговорить об этом с сыном.

Других детей у нас нет, и царица как-то пожалела об этом, весьма меня удивив. Правда, у нее есть Главк – наш несчастный племянник. Мальчик так и не выучился говорить, и до сих пор – ему сейчас двадцать три – держится, как двухлетний малыш. Он очень любит Дейотару, и она относится к нему, как к родному сыну.

Странно рассудили боги...

Ктимена еще жива. В последние месяцы разум стал возвращаться к моей бедной сестре. Она живет недалеко, возле Аргоса, и я собираюсь как-нибудь ее проведать.

Жив и Прет. И не только жив – он отец огромного семейства и самый богатый гиппет в Микасе. Я даровал ему немало новых земель, но так и не сделал лавагетом. Эта должность остается незанятой с тех пор, как погиб бедняга Мантос. Покойный Ифимедей был прав – от вояк при власти одни неприятности. Но Прет доволен и этим. Он сильно изменился и теперь очень похож на старого волка – своего отца.

...Удивительно, но Скир, по слухам, тоже жив-здоров, и служит какому-то дорийскому базилею далеко на севере...

Я вновь начал не спеша пересматривать таблички. Великий Бел ведает, как поступить! Хорошо бы посоветоваться с Гипполохом – парень уже совсем взрослый. Но, боюсь, он сразу одобрит и велит звать каменотесов. Еще бы! Мать с детства убедила мальчика, что его отец – самый великий царь в мире. Боюсь, в дальнейшем это начнет ему мешать. Он славный парень, но несколько лет службы в войске Баб-Или или хотя бы у хеттийцев бы пошли ему на пользу.

Увы, ванактов воспитывают иначе.

Впрочем, за Гипполоха особо волноваться не приходится. Другое дело Телл, мой рыжий Телл, наш с Теей первенец. Я помнил предупреждение Дейотары и отправил его подальше – к кентаврам. Его воспитывал вождь Телл, в честь которого я и назвал сына, а когда моему рыжему исполнилось восемь, я послал его на Крит, к старому пирату Фассу. С десяти лет мальчик ушел в море, и теперь его корабль «Серый коршун» – один из лучших на всей Великой Зелени – от Сидона до Таршиша. Телл бывал всюду – и в Сидоне, и в Таршише, и у шардана, а недавно вернулся из плавания к берегам Океана. Там, где наше море вливается в окружающий Землю бесконечный поток, он открыл две гигантские скалы, назвав их Столбами Афикла в честь своего великого родича.

Тея очень волнуется за Телла, я – тоже. Особенно сейчас, когда его корабль ушел в Океан. Мальчик узнал, что где-то там находится легендарная земля Атланта, о которой ему рассказали в Та-Кемт.

Да поможет ему Единый!

Наши дочки – Электо и Тея – не доставляют хлопот. Старшая второй год служит жрицей в Атанах, а младшая, очень похожая на мать, живет пока с нею. Тея уверена, что именно младшая дочь унаследует ее великие способности.

Да, знахарка из Козьих Выпасов уже многие годы считается знаменитой на всю Ахияву пророчицей и колдуньей. Но пусть это интересует Мать богов Рею или кого угодно еще. Когда мы видимся с Теей, нам, клянусь всеми богами, не до этого.

Что ж, все эти годы я делал, что мог. Строил дороги – и не только ту, что ведет в храм Реи; превращал толпу козопасов в подобие правильного войска, а кучи валунов – в пристойные крепости, увеличивал флот, пополняя его кораблями, способными плавать в открытом море, сдерживал алчность гиппетов и честолюбие базилеев. Это было не так трудно, куда сложнее оказалось объяснить хранимой богами Ахияве, что жизнь человеческая стоит больше, чем удар копья. Я даже приказал перевести кое-что из законов великого лугаля Хаммураби и отправил копии во все города царства.

Конечно, этого мало. Ехидный Эриф как-то заметил, что сберегая людские жизни, мне приходится проливать немало крови. В чем-то он прав и здесь...

В общем, я делал свою работенку по мере возможности, и великим мое царствование может быть лишь в воображении Дейотары. Все-таки Ахиява, как ни крути – изрядная крысиная нора, и я много раз завидовал Афиклу, жалея, что не оставил его здесь, а сам не уехал вместо него в далекую Орихайну.

Афикл...

Нет, не так: Величайший из Героев Богоравный Афикл, Великий Кей Орихайны много лет справедливо правит своими усатыми подданными. Он разбил огров – бедняга Калиб погиб в решающей битве – и поразил множество чудищ, список которых растет с каждым днем. Недавно я услыхал, что герой пленил страшного лохматого зверя с огромными клыками, похожего на Абу из земли Та-Кемт, и теперь ездит, восседая на его спине.

Шардана считают его богом. Афикл в письмах жалуется (каждое послание он диктует несколько дней, и таблички приходится укладывать в большой сундук), что подданные сделали его имя священным и непроизносимым, даровав ему новое, которое он никак не может запомнить. Оно означает Кей, Покоривший Реку Ра и звучит и вправду чудовищно – «Кейракшулосис», а ежели совсем коротко -»Кейракл».

Бедняга!

Самое интересное, его не забыли и в Микенах. Напротив, слава о его подвигах, дополняемая смутными вестями из Орихайны, постоянно растет. Эриф как-то в шутку заявил, что нашего добряка Афикла следует причислить к богам. Мы с Дейотарой посмеялись, но месяц назад мне пришлось запретить сооружение могильного памятника герою, как выяснилось – уже второго! Но тот же Эриф – уже без всяких шуток – заметил, что если я возбраню строить Афиклу герооны, тут же родится легенда, будто герой вознесся на небеса. Попытки тех, кто хорошо знал Афикла объяснить, что он жив, здоров, в меру счастлив и не собирается возноситься, встречаются угрюмо.

Кажется, Афикл уже стал богом и в Ахияве.

Недавно толки о великом герое получили новое подтверждение. По Микасе прошел слух, что Афикл спустился с небес, такой же молодой и красивый, как четверть века назад. Отчасти это правда – Скит, сын Афикла, действительно очень похож на отца, за исключением длинных усов. Он гостит у меня, и завтра мы вместе собираемся в Фивы. Большие крысы снова сходятся вместе.

За последние годы мы встречались часто. Вначале готовили войну – большую войну с Вилюсой, о которой я впервые услыхал от уже покойного Итарая. Я собрал тысячу кораблей – даже больше, тысячу двести пятьдесят три, и почти закончил формирование войска. Но война, которую так долго готовили, так ждали и уже начали воспевать (наглый слепец Кимер удосужился сочинить о ней нечто жуткое и невообразимо кровавое) – эта война так и не состоялась.

Зато произошло многое другое.

Я уже отдал приказ собирать флот в Авлиде, готовя бросок через море, когда пришла нежданная весть. Землевержец Поседайон ударил своим трезубцем о землю Вилюсы. Великий город погиб в пламени. Беда не приходит одна: вифины, выходцы с далекого севера, пройдя сквозь земли фраков и переправившись через пролив, обрушились на беззащитное царство. Ванакт Вилюсы воззвал к нам, обещая за помощь все, что мы хотим, и что у него осталось.

К счастью, мы не стали медлить. Вилюсу спасать было поздно, но мы отбили вифинов от Троасы и Пергама, отбросив их на север. Но это было лишь начало. Вифины соединились с каска, и теперь нам пришлось оборонять не только земли Вилюсы, но и Милаванду. Война шла пять лет. Мы победили и успокоились. Как выяснилось, зря.

Вифины ударили снова, а по их дороге, с севера, из этой утробы народов, шли все новые и новые племена. Главный удар пришелся по Хаттусили. Мы же обороняли Троасу и Милаванду, слишком поздно заметив, как усиливались «даруша», подступавшие теперь к самым Фивам. Пришлось воевать и с ними, но победа дала немного. Вожди лешаков честно признавались мне, что будут наступать и дальше – с севера нажимают неведомые враги, и у «даруша» нет пути назад.

Итак, мы держали оборону, а северные племена продолжали добивать Хеттийского льва. Мы ничего не могли сделать, и враги постепенно уходили все дальше на восток, оставляя нас в глубоком тылу. Еще несколько лет, и они дойдут до гор Урарту и до верховьев Евфрата. Мы огрызались, строили крепости и всерьез собирались громоздить стену у Истма, чтобы в случае беды отсидеться на окруженной морем Апии. [34]34
  Апия – полуостров Пелопоннес.


[Закрыть]

Но теперь все изменилось, и появилась надежда. Ее принес Скит – шардана уже в пути...

Я отодвинул таблички подальше, но затем в голову пришла удачная мысль. Ссориться с Дейотарой ни к чему. Все равно, когда начнется большая война, каменотесы будут заняты на строительстве крепостей, и на подобные глупости в казне не останется ни единого огрызка серебра.

Я хмыкнул, обмакнул печать в краску, умудрившись запачкать большой палец, и приложил к табличке. Получилось удачно. Знаки смотрелись красиво и ровно:

«Я – КЛЕОТЕР, ВАНАКТ...»

1995 г.