Текст книги "Микенский цикл"

Автор книги: Андрей Валентинов

Ага, Калхант! Вовремя, пусть он рыжему все про НИХ и растолкует! Тем более они с Лаэртидом под Троей вроде как сдружились...

– Вечером поговорим, Одиссей. А мне пора, а то построят мне еще один «Арго»!..

Да, плохи дела у Любимчика! Что ему, домоседу, сыну домоседа, в Океане делать? Ты куда, Одиссей, от жены, от детей?..

Тяжелая ладонь на плече, тяжелый взгляд упирается в затылок. Тяжелый, чужой.

– Не узнал, Тидид?

– Узнал...

Обернулся... на шаг отступил, не выдержав взгляда его глаз.

– И как там в Гадесе, Чужедушец?

Пожал плечами Протесилай Филакский, Иолай Первый, Иолай-Копейщик.

– Скучно! Шляешься у Белого Утеса, асфодели топчешь – и свое имя орешь, чтобы не забыть...

Помолчал, улыбнулся. Даже глаза другими стали – старыми, добрыми.

– Не спеши туда, мальчик! Здесь интереснее. А за Океаном – тем более. Ты, кстати, какие канаты ставить собираешься?

...А канаты надо ставить все-таки пеньковые! И кедра бы побольше, настоящего, из Антиливана!..

Значит, и Чужедушец с нами собрался. Прав он, скучно в этом Гадесе!

...А за Критом, неподалеку от негостеприимной Малеи, нас будут ждать давние знакомые – чубатые да усатые. Многим из них не нашлось земли на Востоке после того, как колесницы ванакта Кеми ворвались в Сирию. Сильное Эхо в этих краях! И недели не прошло, а уже пришли ко мне грозные шардана, косицами тряхнули, усы огладили: с тобой плывем, Дамед-ванака! Не нашли мы родины тут, за Океаном сыщем! И как откажешь? Да я и не стал. Лихие они ребята, эти шардана. Встретятся, к примеру, нам Скилла с Харибдой, о которых в сказках сказывается, так усачи их вмиг в секиры возьмут.

А после туски бритоголовые пожаловали. И чубатые Е фракийцы в боевом раскрасе. Но те еще думать будут.

Правда, кораблики у них так себе – камарры низкобортные. Для боя – в самый раз, а вот для Океана...

...А еще якоря. Дядюшка Антиген говорит, что наши якоря не годятся, нужны какие-то особенные, на корягу похожие. Это на него самого, значит... И еще нужны периплы [104]и зарисовки берегов – все, какие достать можно. В Океане они без надобности, но туда еще добраться надо. А ведь плывем мы скопищем превеликим, значит, где-то надо будет воду набирать, припас на серебришко выменивать...

* * *

– Хеттийцы выводят войска из Киликии, Тидид. Мой племянник, Амфилох, уже там, занял город Адану...

– Ну вот видишь, Щербатый, даже воевать не пришлось... Слушай, у меня к тебе просьба. Прореки мне чего-нибудь!

– Как?!

– Ну... Ты же Вещий! Отец твой, Амфиарай, перед тем, как на Фивы уйти, мне такое предсказал – до сих пор помню.

– Нашел пророка, Диомед! Ладно... Увидишь волчицу у сросшихся деревьев – оглянись.

– Шутишь, родич?

– Шучу.

Разговорить Любимчика я так и не смог, даже после третьей чаши самосского. На меня не смотрит, слова еле цедит. Впрочем, главное я понял, после первых же слов понял.

– На Итаке... Плохо на Итаке, Тидид! Мне сказали, что отец объявил меня умершим. Как он мог? Жена... Пенелопа не стала больше ждать. Сейчас к ней соседи понаехали, сватаются, шакалы. Говорят, мой сын называет отцом одного из женихов... Антиноя Эвпейтида... Я этого Антиноя еще мальчишкой на коленях держал. Знал бы – придушил!..

И как ответить Любимчику? Что никому из нас не повезло? Разве что Агамемнону – тот и огорчиться, говорят, не успел. Ну, разве слегка, пока голова с плеч слетала... Вот и еще один из нас уходит в Океан!

– Ну, что ребята, завтра?

– Завтра, Тидид!

* * *

Почему-то в это утро я перестал слышать. Слова скользили не задевая, мимо, как стрелы у неумелого лучника.

Мимо, мимо, мимо...

Огромная толпа на аласийской пристани. Весь город нас проводить пришел да еще в придачу с окрестных сел понабежали. Шумит толпа, да только я не слышу. И Амфилоха не слышу. А ведь рядом стоит, у жертвенника. Священнодействует Щербатый, старается, дабы ОНИ нам ветер попутный послали...

...А ветерок и впрямь хорош. Эвр-восточник, словно и впрямь ОНИ нас поскорее выпроводить решили. Барашки на серых волнах, чайки крикливые над кораблями носятся...

Орут чайки, а я их не слышу.

Мимо, мимо, мимо.

У кораблей – все мы. Оружие у ног, на головах венки лавровые. Тут тихо.

Молчим...

Каменно-спокойный Идоменей, хмурый Любимчик, невозмутимый Гелен, улыбающийся Подалирий, плачущий Эней. А вот Калхант, поближе к жертвеннику пристроился!..

Говорить не о чем.

Уходим.

И уже не так важно, как взовьется к серому осеннему небу жертвенный дым, что скажет печень белорунной овцы. Не повернуть, не изменить...

Уходим.

Что-то говорит Щербатый, я отвечаю, мы оба пытаемся улыбаться... Не слышу. Мимо скользят слова.

Мимо, мимо, мимо...

И вот словно туманом окуталась Аласия, исчез причал, сгинули зубчатые стены крепости. Остались лишь мы, уходящие, – и те, кого мы оставляем. Живые, мертвые...

Сколько их! И не сосчитать даже!

Папа – молодой, растерянный немного. Вот он стоит совсем рядом вместе с дядей Полиником и дядей Капанеэм. Ничего, папа, не бойся за меня, ты ведь сам хотел когда-то выйти в море!

А вот и мы, эпигоны. Все, и кто погиб, и кто еще нет. Улыбается мне Эвриал, улыбается дядя Эгиалей, даже Алкцеон Губа Заячья улыбается. Мол, и надумал же ты, Дурная Этолийская Собака, спятить можно! А Капанид мрачен, на меня не смотрит. Неужели мы с тобой все-таки поссорились?

Амикла – в том самом хитоне, из Сфенеловых сундуков, в котором она когда-то пришла ко мне. Я не забуду тебя, Амикла, даже там, за Океаном!

А вот и те, кто дрался под Троей. Спокойные, уже перешагнувшие страшный порог. Мы встретимся, малыш, мы еще увидимся, Аякс. И ты, Носатый, жди встречи. Только не будем спешить, ладно?

Мама! ТЫ, наверное, тоже здесь, мама, жаль, я ТЕБЯ не вижу...

Эллада провожала нас.

Хайре, Эллада! И вот уже все позади, шея болит от лапищи Амфилоха (ох и врезал напоследок!), маленький Киантипп вцепился мне в плечи, отпускать не хочет, а чайки словно обезумели, крыльями мачты задевают, а я все не слышу, не слышу...

И только шепот вдали. Плеск. Не ты ли, река безумия, напоследок подступила ко мне? Я тебя уже не боюсь, река. Что может быть безумнее моей жизни? Шепчи, подступай к самым ногам – не страшно!

Но – нет. Плеск совсем иной – мерный, ровный, он все ближе, все сильнее. И вот уже гремит вокруг, до самого медного неба, до самого черного Гадеса.

Седой Океан приветствует нас, решившихся.

– ...По местам стоять, якоря выбрать, гистоны идо-лоны поднять, весла на воду!..

 
Встречай нас, даль океанская,
Туманом серым встречай!
Найдем страну мы счастливую,
Там, за кромкой земли!
В стране той небо безоблачно,
Царит там Век Золотой,
Там горя нет, даже смерти нет,
Там мы счастье найдем.
Несите нас, паруса, вперед!
Плещись, вода, за кормой!
Мы – смертные, но бессмертных путь
Предстоит нам пройти.
Так пенься, хлябь океанская!
Стучитесь, волны, в борта!
Нас ждет страна, что лежит вдали,
Мы назад не свернем!..
Станем Миносами!
 

СТРОФА-II

Вначале не понравилась дорога. Еле нашли, хоть и камнем выложена. Да только оброс землей камень, травой желтой покрылся. Забились грязью колеи глубокие, по которым повозки ходили.

Значит, не ходят уже. Не ездят.

А потом мы увидели город. Вернее, то, что когда-то было городом...

Эоловы острова. Жил когда-то здесь Эол, повелитель ветров. И Липар-авзониец жил, потому их еще Липарами зовут.

Недаром все моряки Малеи боятся! Вроде обычный мыс, каменный, не очень и приметный. Но вот только стерегут этот мыс ветры – все разом, словно сговорившись. А уж как накинутся!.. И па нас накинулись. Первый день еще вместе держались, а потом как раскидало нас, как расшвыряло... Кто где, а мы тут, на Эоловых островах. А как подумать, куда еще ветры нас пригнать могли, как не к собственному папаше?

Что прибило нас сюда (меня, Подалирия да еще Идоменея) – не горе. На этот случай твердо уговорились: отстанет кто, с пути собьется – на Тринаркии ждать его будут. Только вот не встретил нас никто на пустом берегу. А ведь Идоменей был тут, на этих самых Эоловых Липарах, всего десять лет назад. И город здесь стоял, и люди жили...

– ...Напали? – предположил я, поддевая ногой что-то зеленое, трухлявое.. Щит – и дерево сгнило, и медь рассыпалась.

– Когда? – вздохнул Идоменей. – Сто лет назад?

Ответить было нечего. Искать – тоже. Нечего и некого. Заросшие травой улицы, провалившиеся черепичные крыши, сухая повилика, обвившаяся вокруг серых храмовых колонн. Тихо, пусто, мертво... А ведь критянин был тут всего десять лет назад. Даже если напали враги, даже если всех вырезали, даже если сожгли дома...

Идоменей и привел нас сюда. Он еще на пристани головой крутил. А как увидел деревья – огромные, в два обхвата, что выросли прямо у жертвенника Поседайону... Вначале думали мы с Подалирием – ошибся критянин, перепутал, забыл просто. Мало ли где деревья растут? И что людей нет, сгинули, тоже, увы, бывает...

...Но ведь гари нигде не видать! И ворота никто не разбивал, не вышибал тараном – сами рухнули, когда петли бронзовые в пыль обратились... Умер город. Не убили, не сожгли.

Сам умер.

– Эй, сюда! Сюда!

Ага, Подалирий! Ну, что ты там нашел, Целитель?

...Они лежали в одном из разрушенных домов, прямо на полу. Ни оружия, ни клочьев одежды. Просто желтые кости. Да и костей осталось совсем чуток.

– Дети, – присмотрелся я. – Лет десяти, не старше. Значит, действительно напали, всех перебили...

– Нет...

Присел Подалирий возле желтых костей, задумался. Затем осторожно коснулся рукой, головой помотал. Никогда я еще не видал таким нашего Целителя! Даже под Троей. Хмурый, губы поджаты, в глазах что-то непонятное...

...Вроде как гидру увидел.

– Это не детские кости, ребята. Это взрослые.

– Тут не жили пигмеи, Асклепиад! – вздохнул Идоменей.

– Они не пигмеи, – нетерпеливо бросил Подалирий. – Вы что, форму черепов не видите? Это ахейцы, взрослые мужчины, только...

– Не выросли? – понял я.

Холодок по спине. Я видел мертвые города. И желтых костей среди руин насмотрелся. Но тут что-то иное...

– Отец говорил, – Целитель медленно встал, отряхнул руки, – что если люди женятся на родственницах, смешивают родную кровь, то через несколько поколений они становятся такими...

Мы поняли. Но ведь Идоменей был тут десять лет назад, всего десять! И вновь – холодом повеяло. Десять лет... А мы брали Трою неполные три месяца, всего только три месяца! А ведь граница Номоса рядом, совсем близко!..

– Я знаю, куда нужно пойти, – негромко проговорил критянин. – Тут близко, за стенами...

...Поле – огромное, бескрайнее, до дальних холмов. Желтая мокрая трава, серые камни – сотни, тысячи. Выбитые, выщербленные ветром и дождем, осевшие, рухнувшие на землю.

Поле Камней.

Некрополь.

Город мертвых под серым, затянутым облаками небом.

Мы стояли молча, боясь заговорить. Наконец Идоменей вздохнул:

– Этого не было, ребята. Десять лет назад мы похоронили тут двух наших моряков, они лежат у подножия холма. Этих могил я не видел...

Сколько же поколений навеки ушло под серые камни? Старые камни с уже неразличимыми надписями?

...А эту еще и разобрать можно. Не иначе, всего полвека назад выбили. Полвека?

Неровные критские значки, неровные углубления в сером камне...

 
Здесь предпоследние спят. Мы, последние, счастливы меньше.
Кто нас оплачет, последних? Проводит в бездонный Аид?
Времени много создал Уранид, только много не значит – бессчетно.
Жизни положен предел. И Время подходит к концу.
 

– Уходим, – решил я. – Быстро!

Мы не шли, бежали, а старая дряхлая Смерть скалилась нам в спину, шелестела пожухлой травой на могилах. И никто из нас не оглянулся...

Жизни положен предел. И Время подходит к концу!

– Что это было, Идоменей? Кронов Котел, как у нас, под Троей? ОНИ закрыли проходы на Запад, наш Номос как бы... захлопнулся...

– ...И его граница прошла через этот город. Не знаю, Тидид. Может быть, и так...

– А что будет дальше, на Тринакрии [105], на Сицилии то есть? Ведь именно там начинается Океан?

– Не знаю, Диомед, не знаю...

– Э-э, Диомед-родич! Э-э-э! Что мрачный такой пришел? Кого увидел? Что увидел? Кербер там был, да? Гидра была?

– Если бы, Мантос! Если бы... «Здесь предпоследние спят. Мы, последние, счастливы меньше...»

...Напились мы в последний вечер на Аласии, перед отплытием самым. Да как не напиться – положено! Песни орали, хохотали, вспоминали все байки, что про Океан да про земли дальние сложены. Один Любимчик молчал, носом сопел только. Да у нас не помолчишь! Влили ему чашу неразбавленного, встряхнули. Порозовел Одиссей, заговорил. И как пошел, и как поехал: киклопы моряков живьем едят, Сирены на камни корабли кличут, быки Гелиоса Солнцеликого, даже на вертелах поджаренные, мычат. Ну и, понятно, Скилла с Харибдой, страшные листригоны, Тритон, в раковину трубящий, Нереи с Протеями. И вся эта жуть в море плещется, границы Океана охраняет... Хохотали же мы тогда!

Листригоны... Если бы! Не они стерегут пути в Океан!.. Желтая трава, желтые кости, серый обветрившийся камень. Ревнив Крон-Время, Крон-мертвец, когда-то поделивший миры с братом-Океаном. Простерлась над нами его костлявая рука...

Не повернуть назад. Не остановиться.

Вперед!

– Встречай нас, даль океанская,

Туманом серым встречай!

Найдем страну мы счастливую,

Там, за кромкой земли!..

* * *

Хорошо, когда солнце! Пусть неяркое, осеннее, робкое. Заиграло зеленью море, расхрабрились белокрылые чайки, даже трава у берега уже не казалась мертвой. Радуйся, Гелиос Гиперионид!

Страх остался позади, там, за серыми волнами. Хорошо, когда ясный день, когда мы снова вместе, а вокруг не Поле Камней, а оживленная пристань, полная черными Дельфинами-кораблями.

– Телепин! Телепин! Те-ле-пин! «Голова-а-а-а»!

Ну вот и мои аргивяне повеселели – башку Цигу-великана гоняют!

Остров Тринакрия – Сицилия. Темная громада крепости на высоком холме.

Полдень.

– Это Камик, – усмехается Идоменей-критянин, на черную крепость кивает. – Его сам Дедал строил. Хитро строил! К воротам узкий проход ведет, двоим не пройти.

– Камик? – поражаюсь я, уроки дяди Эвмела вспоминая. – Так здесь же... Минос погиб. Последний!

– Деда не один раз хоронили, – качает головой Идоменей. – Много чести для народца здешнего – Миноса погубить! Дед останавливался в Камике, прежде чем уйти в Океан. Навсегда, как и подобает Миносу... А люди тут смирные, болтливые только.

Это я уже понял. Лишь сошли мы с корабля – понабежали бородатые в плащах пестрых, окружили, залопотали все сразу. Жаль, я сикульского не знаю!

...А вот Любимчик освоился. Всего два дня здесь (прямо от Малеи вместе с остальными пришел), а уже с басилеем местным чуть ли не обнимается. И дочка басилеева с рыжего глаз не сводит. Не пропадет парень!

...И Протесилай с ними! И вправду интереснее тут, чем в Темном Аиде.

Даже троянцы Геленовы повеселели. А уж Эней тут совсем за своего. Завернул сюда Плакса еще летом, прежде чем на Кипр плыть, успел со всеми перезнакомиться. В общем, почти как дома. Шумит пристань, лопочут что-то свое бородатые сикулы, улыбается Любимчик...

Полдень.

– Идоменей?

– Все корабли уже здесь, Тидид, никто не отстал. Кое-что надо починить, но к вечеру управимся. Припасу бы побольше набрать...

– Гелен? Эней?

– Кое-кто из наших желает здесь остаться. Если ты не против...

– Подалирий?

– Одна сломанная рука, одна вывихнутая, несколько зубов – вчера двое подрались... А так – жить можно.

– Калхант?

– Бо-о-о-оги-и-и!..

– Одиссей?

– Да ну его, этого басилея здешнего! Не продам, говорит, припаса – и все тут. Я и так, и этак, а он – неурожай, мол, да еще все овцы передохли вместе с козами. Я уже двойную цену предлагал – жмется. Дочку, говорит, отдать могу. Так видел бы ты, Диомед, эту дочку!..

– Ясно! Что делать будем?

– Солониной обойдемся, ванакт. Ведь всего загрузили – и копченого, и сушеного.

– Копченое мясо вредно для здоровья. А сушеное – тем паче. Не верите – у моего папы спросите.

– Правильно, Асклепиад!

– У этих сикулов воды соленой в море не выпросишь, Тидид. Мы, как сюда заходили, обычно охотились. Тут места дикие, особенно чуть дальше, возле Этны. Народа мало, зверья много. Быки, олени...

– Так и сделаем, Идоменей. Протесилай?

– А что? Места знакомые... Да и ребятам надо будет размяться перед дальней дорожкой.

– Так и сделаем. Лаэртид, лук не забыл?

Ясный день вокруг, весело сияет в бледном осеннем небе Солнцеликий, нагрелись старые камни, успокоилось море...

Почти как дома!

Но почему знакомый холод кусает пальцы? Почему кажется, что все это – неправда, обман, видение? Вот-вот в утренним туманом сгинет город на холме, исчезнет пристань, деревья в желтой листве...

...И черное хрустальное колесо Крона – Крона-Времени – неслышно заскользит под нами. Сперва медленно, потом все быстрее, быстрее...

* * *

В конце концов даже быстроногий Любимчик не выдержал. Остановился, махнул рукой, бухнулся на серо-желтый ковер старых листьев, устилавших поляну.

– Пе... ре... дох!..

Передохнём, в смысле. Другие послабее оказались – отстали. Я пожал плечами, прислонил копье к черной коре огромного граба, рядом присел. Прислушался.

Тихо. Только где-то вдали – лай собачий. Дружный такой, не иначе надыбали кого-то. Да что толку? Собаки там, мы тут, остальные неведомо где...

Дичи для нашей оравы нужно немало, даже на один перекус. Но и Тринакрия – остров солидный, чуть ли не с три наши Апии размером. Разбежались наши отряды во все стороны, по всем лесам да предгорьям. Кому-нибудь да повезет.

...А главное – лес! Ведь чего я эту охоту затеял? Не только ради свежатины или для того, чтобы парни перед плаваньем долгим побегали. Лес! Как давно я в лесу не был! И когда еще буду? Что там, за Океаном, неведомо, но среди волн деревья точно не растут!

Прелый теплый воздух, солнечные лучи через желтые кроны пробиваются... Ух, хорошо!

– Это все собаки, – отдышавшись, сообщил Одиссей. – Собаки здешние плохи. Пустолайки!..

...Ну конечно! Плохому охотнику всегда что-то мешает: то хитон узкий, то собаки плохие... А в лесу-то как хорошо!

– Вот у меня на Итаке пес есть! Всем псам пес! Хоть и без ушей, хоть и не лает...

– А у меня уши есть! – заметил я с самым серьезным видом. – Хоть и не лаю.

Открыл рот Любимчик... Неужто ему до сих пор не сказали, кто такая Дурная Этолийская Собака?

– Ладно, – рассудил я. – И без собак обойдемся! Следы видел? Тут кабанов выводок целый, матерые...

– Ка-а-аба-ан! – тихонько пропел Лаэртид. Пропел, поглядел странно.

– Именно, – согласился я. – В общем, так, я левой тропой, ты – правой. На рожон не лезь, если что, услышим, тут все близко. Пошли!

– Ка-а-а-аба-ан! – послушно отозвался Лаэртид, вставая.

Дразнится он, что ли?

Следы были на загляденье – ясные, глубокие, свежие.

Недавно прошел дождь, и в воздухе до сих пор плавал густой дух грязной щетины. Теперь я уже не бежал – крался. Кабан (Ка-а-а-аба-ан!) – это вам не косуля! Вон дядя мой, покойный Мелеагр пообщался как-то с Калидонским вепрем...

Просвет впереди... Поляна... Уж не там ли?..

Почему-то стало жарко. Да так, что пот градом полил. Что значит давно не охотился!

...И не просто жарко. Словно изменилось что-то. То ли солнце ярче светить стало...

Копье в руке, нос – по ветру. Вперед! Расступились деревья, отвалилась челюсть... Ну надо же!

...Огромный, чернорогий, с золотистой шерстью на крутых боках... А где же кабан? Ведь это же!..

Я присел, изготовившись к броску. Потом разберемся, отчего на поляне не кабан – бык. Да огромный какой, ни разу этакого чудища не видел!

...И он меня не видит. Щиплет травку зеленую, хвостом помахивает... Ну!!!

Не успел. Только вперед шагнул, только копье возле уха дрогнуло.

– Стоять!!!

Что за притча? Здесь и быки разговаривают? Но делать нечего – стою.

– Быка не трогать! Это наш бык, ясно?

Широкоплечий темнобородый здоровяк, плечи хитон рвут, в руке дубина с меня ростом. Незнакомый, не из наших, хоть и по-ахейски говорит...

Вытер я пот со лба, плечами пожал. Ваш так ваш...

– Эй, ты! А ну пошли!

Это уже не мне – быку. Да только тому хоть бы хны. Хвостом помахивает, траву жует... Траву? А почему трава зеленая? Ведь сейчас осень, желтая всюду трава!

Оглянулся – обмер. Зеленые листья на ветках, яркое солнце над головой... Никак в лето попал?

– Пошли, говорю!..

Махнул я рукой, опустился на травку. Спятил, видать! Не бык, не парень этот – я спятил. Уже лето мерещится...

– Эй, где ты там?

Такой же точно голос – хоть и другой. И парень, что из-за деревьев (зеленых!) вышел, – точно такой же, но другой. Так же крепкие плечи хитон раздирают, и борода похожа, и таким же черным волосом ручищи поросли. И лицо...

– Ага, нашелся? Что, не идет?

Надо бы глаза протереть! Как две капли воды, как две стрелы из одной мастерской. Братья? Братья, конечно! Моих лет, чуть помладше даже... А ведь видел уже я их, этих здоровяков!

– У-у, скотина Герионова!

Тот, что подошел позже, покачал головой, схватил чернорогого за холку... Ой!

...На плечо взвалил, чуток встряхнул... Я закрыл глаза. Будь что будет!

– Ладно, Алкид! Остальных позже разыщем. Тут они где-то...

– Я еще посмотрю, Ификл...

Открыл глаза – нет быка. И парня, что вторым пришел, тоже нет. Да только не о быке сейчас подумалось. Aлкид и Ификл – знакомые имена! Да не просто знакомые!..

– Эй, парень, ты быков не видел? Таких точно, с шерстью золотистой? Разбежались, приблуды, от самого Региума за ними гонимся!

Это мне. Здоровяк по имени Алкид подошел ближе, наклонился, поглядел глазами знакомыми...

– Да чего с тобой? Голодный?

– Нет, дядя Геракл, – прошептал я одними губами. – Я не голоден...

...Сгинула неверная зелень, погасло солнце-призрак, заскользил черный лед Крона-Времени под ногами. Что ВЫ делаете со мною, сволочи? Убейте, разорвите на части – но зачем же так? Зачем так?!

– Эй, Ификл, сюда! Тут парню плохо!

– ...А мы, понимаешь, быков этих от самого Океана гоним. Ну, работенка! То разбегутся, то басилей какой-нибудь лапы протянет...

– А все Эврисфей! Ну, оторвем мы ему уши, когда служба кончится!

– Да не уши, брат, не уши!

Горячее летнее небо перед глазами, запах свежей травы вкус кислого вина на губах...

– Эй, парень, оклемался?

– Да...

Сел, огляделся. Все та же поляна, все те же два веселых молодых здоровяка. Сколько же им сейчас лет?

...А может, и нет тут ИХ вины? Мы на краю Номоса, на самом краю. Сгустилось Время, в единый ком сбилось. Быки Гериона – я тогда еще даже не родился! Все еще были живы, и дед Адраст, и дед Ойней, и папа...

– А если голодный, то мы сейчас обедать будем, присоединяйся, парень! Ификл... А может, и Алкид. Я и не знал, что они были так похожи.

– И кто из вас Геракл? – наконец-то улыбнулся я.

– Мы! – хором, в два голоса. – Да ты, видать, нас знаешь?

Я только плечами пожал. Как ответить?

– Погоди, погоди, парень... А я тебя тоже знаю!

Алкид? Да, кажется, он.

– Ты часом Мелеагру, друзяке нашему, не родич? Мелеагру, сыну Ойнея Бесстрашного?

– Родич, – легко согласился я. – И тому, и другому.

...Кто из нас призрак? Они? Я? Да так ли это важно? Пусть это только сон среди осеннего леса.

– Я – Диомед. Только не тот, у которого кони...

Захохотали бородачи, за животы схватились.

– Не тот? Ой, проверим, ой, сейчас Лихаса кликнем, он тебя сразу узнает! Он того Диомеда сердцем почует!..

Отсмеялись, переглянулись.

– Погоди, погоди, так ты действительно Диомед?

...Мясо оказалось чуть-чуть недожаренным, с кровью. Такое и едят на охоте. Косуля на вертеле, терпкое вино из бурдюка, славные ребята рядом, у костра...

Хороший сон! Или все-таки... не сон?

– А теперь и потолковать можно, – удовлетворенно заметил Ификл (Ификл?), вытирая лапищи о траву. – Тут такое дело, Диомед...

– Мы чего здесь оказались, на Тринакрии? – подхватил Алкид (Алкид?). – По Гесперии мы этих красавцев гнали, а потом то ли даймон местный, то ли Лихас, обормот проспал...

– В общем, разбежалось стадо. Кого поймали, а кто сюда, на Тринакрию, приплыл. Не быки – нереиды какие-то. А ведь твари эти особые, штучные, говорят, самого Гелиоса подарок. И что делать? Ну, оставили тех, что поймали, на родича нашего, Иолая, и на...

– ...Одного приятеля, – подсказал, хмыкнув, Алкид. – – Назовем его... Пустышкой.

Вот даже как? И я с этим Пустышкой знаком. Правда, в приятелях не хожу.

...А если бы Чужедущец со мной да с Одиссеем увязался? Ему-то каково бы сейчас было? Интересно, тот Иолай, что в Гесперии стадо стережет, уже... такой?

– А он, Пустышка, нам и говорит...

Дернул Ификл носом, щеки втянул, губы поджал... А ведь похож!

– Будет ва-а-ам, друзья мои-и-и, встреча-а-а. Да не-е простая-я-я...

– Ладно тебе, – махнул лапищей Алкид, – Не так он сказал.

Подумал, нахмурился слегка... Боги! Как на дядю Геракла похож!

– Он сказал, что вы встретите на Тринакрии одного парня. Ваших лет, может, чуть старше.

– Зовут Диомедом, – вставил Ификл.

– Да... И что парень этот непростой, его боги выбрали...

Знакомый холодок по спине. Выбрали... ОНИ меня выбрали! Значит, не сон? Значит, не просто так заблудился я на Кроновой тропе?

– ...Сказал, что через пару лет, когда наша служба у Эврисфея кончится, этот парень, то есть ты, Диомед, нам очень поможет. И не только нам одним. А почему, он, то есть ты, сам знаешь...

Кто это говорит? Алкид? Его брат? Дядя Геракл? Проснуться бы... Или нет, лучше не просыпаться! Ведь я действительно ЗНАЮ!

...Ификл погибнет в битве с войском Гиппокоонта, его брат сгорит заживо в предгорьях Оэты, папа и дядя Капаней сгинут под Фивами. Амикла...

– В общем, говорит, берите его с собой да слушайтесь вo всем, он дурного не посоветует. А чтобы он, в смысле ты, Диомед, согласился, Пустышка велел тебе передать...

Помолчали, переглянулись.

– "Это подарок, племянничек!"

В два голоса выдохнули. Но показалось, что я слышу иной, знакомый – голос Лже-Эриния, когда-то воспевшего буйную дурь ветров.

«Это подарок, племянничек!»

...Мудрый герой Диомед, махнув рукой на неверную седую ширь Океана (и вправду, что там искать?), уходит по кромке Номоса, по Кроновой тропе, в сказочную страну – Элладу прошлых лет, Элладу героев. Мудрый Диомед легко сможет подружиться со славными парнями Алкидом и Ификлом. Втроем – да еще с Иолаем-Чужедушцем в придачу – они играючи вытаскивают за хвост из Гадеса трехголового Кербера, выкапывают саженцы Гесперидовых яблонь (что еще там осталось?). А потом... А потом мудрый герой Диомед берет за шкирку дедулю Адрасита, вытряхивает из него дурные мысли о походе на Фивы, договаривается с Атреем Великим, мирит Тидея Непрощенного с чернобородыми куретами... ...Сидит у колыбели маленькой девочки Амиклы, которую теперь никто – никогда! – не посмеет продать в рабство! Войны с Гиппокоонтом не будет – а если и будет, то я разнесу этих козопасов, как сирийцев под Аскалоном! И никакая богоравная и прочая сволочь не подсунет дяде Гераклу отравленный хитон! И упокоятся братья в царских толосах под пурпурными покрывалами – пресыщенные годами, властью, славой. И закроет мудрый старец Диомед усталые глаза среди друзей и родичей. И будут плакать у его костра маленький Диомед и маленькая Амикла...

...И уйдет выросший под моей дланью Диомед-новый под Трою. Уйдет беззащитный, ибо не надо будет ему клясться у кровавого алтаря в ненависти к НИМ. И не выйдет Диомед-новый на бой с НИМИ, ибо крепка, как аласийская бронза, моя клятва, моя ненависть, а без нее...

...Душный, рвущий горло дым Гекатомбы. Честные наивные мальчишки, верящие в добрых богов, умирают на имбрийской равнине. И пуст Океан, так и недождавшийся наших кораблей. И не вырастет в неведомой земле город, построенный по воле Элохи-пастыря, город, откуда разойдется Его слово по всем мирам...

Яркие звезды над тихо шумящими кронами, умирающие угли костра...

– Скажи, Алкид, скажи, Ификл, хорошо ли знать завтрашний день? И послезавтрашний? И последний?

– Нет...

– Хорошо ли иметь няньку, добрую, заботливую, которая не даст в обиду, проведет мимо беды за руку?

– Нет.

– Хорошо ли прожить жизнь, не свою, а ту, которую придумал для вас кто-то другой, хорошую, замечательную жизнь, – но не свою?

– Нет!

Я смотрю на горячие летние звезды, вдыхаю свежий ночной воздух... Разве я их убеждаю? Разве я их, этих наивных славных ребят, пытаюсь отговорить? Страшен твой подарок, дядюшка Психопомп!

– Да о чем ты, Диомед? – удивляется Алкид (Алкид! уже не спутаю!). – Да никому из нас не нужна нянька – ни нам, ни тебе. Просто мы подумали, что вместе веселее будет!

Привстал я, протянул ладони к умирающим углям. Веселее? Еще бы! Весело обмануть судьбу!

Судьбу – или себя самого?

«... Слабого судьба тащит на веревке, того, кто сильнее, – за руку ведет, а самый сильный сам судьбой становится. Иди, не бойся!»

Великий Геракл прошел... пройдет свой путь до конца. Сам! У Диомеда Дурной Собаки свой путь, и по нему мне тоже идти самому. Вам ни к чему веревка на шее, сыновья великого Амфитриона! Вам ни к чему царские толосы!

А все-таки здорово, что мы встретились здесь, на Кроновой тропе1

– Я... Мы плывем в Океан, ребята. Там, за Океаном, есть земля...

– Ух ты-ы-ы! Океа-а-ан!

Надвинулись, рядом сели.

– Вот здорово! А мы тут быков гоняем, ровно пастухи какие! Так о чем говорить-то, парень? Океан! Да если бы не Эврисфей-дурак, мы бы сами!..

– Эй, да чего мы грустим? – удивляется Ификл (точно Ификл!). – Слушай, Диомед, у нас тут еще полбурдюка осталось. Хлебнем, споем!..

– Спляшем! – басит голос дяди Геракла. – Вашу, Диомед, этолийскую. Трихонида, слыхал, быть может?

– Что значит «быть может»? – возмущаюсь я. – Это кто из нас тут этолиец? Его очень легко танцевать. Главное – голову вверх, руки в стороны, и тоже чуть вверх...

– Косса-косса-косса-хай! Косса-косса-косса-хай!

...И еще сандалии снять надо, Трихониду только босыми танцуют. Пятками – в траву, да посильнее, посильнее!

– Косса-косса-косса-хай!

...Дядя Геракл – Алкид! – слева, дядя Геракл – Ификл! – справа (топнут – лес качается). Круг протанцевали – меняемся. Теперь справа Алкид, слева – Ификл. А может, и наоборот все. Кружатся звезды, кружатся черные деревья вокруг.

– Косса-косса-косса-хай! Косса-косса-косса-хай!

У гаснущего костра, на перекрестке Прошлого и Грядущего, по скользкому черному льду Крона-Времени – бесшабашно, бесстрашно, ни о чем не жалея...

– Косса! Хай!

– Тидид! Где ты был? Кабан же!.. Из-под носа ушел кабан!

Неяркое осеннее солнце над поляной, запах прелых листьев, у Любимчика в рыжих волосах – желтая хвоя...

– Кабан! Скорее, Тидид, побежали! Ка-а-а-аба-ан! Я сжал ладонью еще теплое древко копья, улыбнулся. Счастливого пути, дядя Геракл!

– Ка-а-а-а-а-аба-а-а-а-ан!

– Обидно, родич Диомед, да! Никто не верит, никто не слушает! Хоть ты послушай, а? Я впереди всех бежал, далеко бежал, быстро бежал. Гляжу – бык! Большой такой, шерсть красивая, золотая шерсть, понимаешь. Стоят – мычит. Я быка завалил, свежевать стал – мычит! Мясо на огонь положил – мычит! Пока глаза протирал, пока Артемиде-охотнице молился – ушел. И шкура ушла, и мясо ушло. Обидно даже, я тебе скажу! Ну почему мне никто не верит, ванакт Диомед, а? Ну когда это Мантос людей обманывал? Хоть ты мне поверь, родич!